Глава 8. «Мы здесь, товарищи»

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 8.

«Мы здесь, товарищи»

В августе 1942 года русские развернули мощное наступление на центральный сектор, особенно на Ржев. Оно началось в неподходящий момент, так как несколько бронетанковых дивизий группы армий «Юг», достигнув Майкопа и предгорий Кавказа, по иронии судьбы были вынуждены остановиться из-за нехватки горючего. В то же время пришлось лихорадочно укреплять оборону Атлантического побережья после высадки канадцев в Дьепе. В ходе последовавшего ожесточенного боя дивизия, в которой служил Пабст, была отозвана для оказания поддержки другой немецкой группировке, силы которой оказались скованы действиями русских.

Дождь. Он идет день и ночь. Дощатый настил перед нашим домом хлюпает, опускаясь под нашими ногами в лужи. Но тут есть одно преимущество: нас не вызывают в дозор. Также и мухи присмирели – мухи, которые переносят грязь на все и на всех и поднимаются тучами, как только снимаешь висящую на стене у печки одежду.

Вечер очень спокоен. Легкий туман опустился над низиной, а крыши домов, кажется, плывут в бледном свете. Где-то скрипит телега, лошади бьют копытами в стойлах, слышен звон цепей. Кругом тишь да гладь, как будто фронт на некоторое время переводит дух.

Сидишь здесь в блокгаузе, вдали от всех тревог, среди заболоченных лесов, между пулеметными огневыми точками, каждая из которых соединяется со следующей узким дощатым настилом. Часовые молчат; они стараются не рисковать – в лесах крутится слишком много разного сброда. Нам приходилось простреливать лес, делая своеобразный проход, необходимое пространство между противником и нами. Все это совсем другой мир. И я благодарен за это.

В такие времена, как теперь, фронт – самое лучшее место. Не то чтобы тут всегда множество дел. Иногда их очень мало и человеку приходится учиться оставаться наедине с самим собой. Мне это нравится. На фронте вы невероятно свободны: свободны от мелких забот и хлопот, от неизбежных прилипчивых вещей, с которыми ничего нельзя поделать. Так же как военный приказ – короток и точен, и нет сомнений в выполнимости нашей задачи, – нет проблем с делами вне повседневных занятий. Помимо небольшого числа вещей, общих для всех нас, таких, как желание снова попасть однажды домой и мысли о тех, кого мы любим, – обо всем прочем мы забываем. У нас нет времени думать о другом, вовлекаться в другие дела.

Тут я могу бродить по лесу, испытывая лишь блаженство от зеленого полумрака после ослепительного солнца в ясный день. Я могу сидеть у монументального входа в свой блокгауз, наслаждаясь запахом смолы и теплом солнечного дня, который наполняет лес большими волнами аромата лугов.

Болезнь нашего времени может быть сведена к нескольким формулам. Мне приходит в голову, что думать об этом можно гораздо лучше здесь, вне шума повседневной жизни, когда от спокойных размышлений не отрывают мысли, связанные с желаниями. А тут мы свободны даже от желаний. Они стали слишком бессмысленны перед неопределенностью завтрашнего дня. Ничего не стоит между нами и величием хода событий.

К 2.00 ночи кто-то ворвался с криком «Подъем!». К трем часам главная походная застава уже двигалась по черным заболоченным дорогам, через болото с поднимающимися вверх испарениями и по местности с плоскими возвышенностями и темными деревнями. На меня всегда производит впечатление этот ландшафт с его необъятностью и огромным размахом реальных границ. Этим утром не было ничего, кроме темной ленты дороги, зелени луга, почти столь же темной в холодном свете, еле заметно между холмами плыл туман, и деревни тоже «плыли» на его гребнях. Нет пи разнообразия, ни очарования. Один и тот же суровый тон преобладал во всем, так что одинокий всадник мог быть поглощен им и в то же время остаться видимым издалека как отдельная вещь.

Орудийный лафет застрял в болоте, и некоторое время среди холмов не было ничего, кроме группы артиллеристов, команд, ведающих лошадьми, буксирных тросов и грузоподъемных устройств вокруг незадачливого станка для орудия и громкого, решительного «Раз, два – взяли!».

Батарея растянулась по дороге. С холмов можно было видеть машины, двигавшиеся своим путем вперед, вверх на подъем или идущие на поворот. Затем последовала обычная тренировка в посадке на поезд. Плечо к плечу, великолепно скоординированная. Затем покатили в восточном направлении. Во время многочисленных остановок мы беседовали или добродушно поругивались, смех раздавался от вагона к вагону.

Я немного поспал на копне сена под нашей повозкой.

Мы рады солнцу во время этой интерлюдии, когда можно поспать, когда все подготовлено и нас просто перебрасывают туда, где мы нужны. Мы поносили эту работу, переворот, новую перемену мест, потому что человеческой натуре свойственны леность и пребывание на одном месте. Но мы уже приняли это и забыли об этом. Скоро будем строить новые позиции, не в первый и не в последний раз, будем делать что требуется и скоро вновь почувствуем себя как дома. Это не

потребует многого, поскольку мы, по существу, кочевники. Затем снова будем жить в настоящем, и все это останется лишь еще одним эпизодом прошлого.

Мы ехали в неизвестность ночи, наполненной ревом машин. Парашютные ракеты падали из-под облаков. Земля дрожала от тяжелых взрывов. Вспыхивали зажигательные бомбы. Огонь зенитной артиллерии, яркие вспышки ракет в темноте, выпускаемых из реактивных установок, артиллерийские дуэли. Все поле сражения обрамлено полукругом мерцающих сигнальных огней, постоянно меняющихся в своем молчаливом послании: «Мы здесь, товарищи, мы здесь!» – бесконечный крик широко раскинувшейся линии фронта.

Мы продолжали двигаться к ней. Грязь тускло поблескивала, как свинец в свете вспышек, гулким эхом отдавался по дороге стук копыт, показались руины мертвого города, где единственными живыми существами были сладковатый запах дыма и мы сами – хозяева этой земли, забравшиеся так далеко от другой, где живут наши женщины и дети.

Мы продолжали путь наутро. Я совершал такое же путешествие три раза; слышны были только скрип седел и бряцанье стремян. Наступал час полнейшего безразличия, когда становишься слеп и глух, неспособен о чем-либо думать, кроме сна. Затем наступал другой час – момент, когда можешь погрузиться в поток и прийти в себя, когда чувствуешь себя немного лучше, кроме того, что глаза все еще наполовину закрыты и чувствительны к свету и горло пересыхает от нестерпимой сухости.

Моя лошадка ржала до утра. Она всегда ржет. Ее можно видеть издалека. Она маленькая и сильная. Ее голос хриплый и грубый, и, когда она его подает, ее уродливая морда напоминает мне о работах Леонардо да Винчи, таких отталкивающих и все же производящих столь сильное впечатление.

Не проходит и часа в течение дня, чтобы воздух не наполнялся ревом истребителей и пикирующих бомбардировщиков. «Юнкерс-87» вернулся, пролетая низко над головой. Находясь в приподнятом расположении духа, его летчик включил свою сирену пикирования. Наши лошади обезумели, но мы все равно оценили товарищеское приветствие. Всегда возникает чувство большой неосознанной радости, когда встречаются представители двух различных родов войск при проведении общей операции. Пилоты машут нам сверху, а мы смотрим, задрав вверх головы, и машем в ответ.

Мы движемся в новый район, и слышно, как хлюпает грязь пополам с водой под ногами. Комары облепили кругом лошадиные шеи, что выглядело как красные рубиновые ожерелья. Когда мы вернулись с нового НП, артиллерийский эшелон как раз закатывал последнее орудие. Крики водителей эхом разносились в пустом пространстве между двумя деревнями. На заднем плане продолжался ужас «геенны огненной». Чудовищные столбы дыма, темные, белые и фиолетовые, к которым все время добавлялись все новые, поднимались в небо – результат безжалостных артобстрелов, сотрясавших землю и заставлявших дребезжать стекла на окнах. Эскадрильи наших и вражеских самолетов подрезали друг друга в воздухе. Наших было множество. Русский бомбардировщик разлетелся на части от сильного взрыва, и пылающие обломки дождем посыпались из облака дыма вниз.

22 августа 1942 года. 7.00. В течение полутора часов мы были под ураганным огнем: ракетные залпы, удары тяжелых минометов, танки. Пять раз атаковали истребители. Танки прорвались с левого фланга. Прямое попадание по НП. Телефон разлетелся вдребезги, но других потерь не было. Управление огнем переместилось в нашу персональную землянку. Несколько танков перед нашей позицией, все горящие. Наготове сосредоточенные заряды; в ближнем бою в пределах досягаемости будем использовать ручные гранаты и пистолет-пулемет. Главный удар наносится по соседнему сектору, в пятистах метрах левее.

7.30. Жестокий заградительный огонь. Попал в воронку, испачкав грязью всю спину. Минометы и «катюши» («Сталинские органы»).

8.00. Пехота, атакующая на северном краю леса. Огневой вал «Людвиг». Вражеская батарея меняет позицию на склоне к юго-востоку. Кончились боеприпасы. Огонь ведет Розенбергер-3.

8.20. Наша собственная батарея опять заработала; используем снаряды замедленного действия, все орудия открыли огонь по пехоте на краю леса!

8.25. Наконец-то пикирующие бомбардировщики. Стреляем из ракетниц, указывая цели.

8.30. Ура, они пикируют!

8.35. Вступают в бой истребители-бомбардировщики: бомбы и пулеметы. Видимость снизилась из-за взрывов. Там, на русских позициях, эвакуируют первых раненых.

9.00. Рота выдвигается в юго-восточный угол Б. Теперь тут две роты, конная артиллерия, грузовой транспорт. Приказ открыть огонь: главная линия наводки 235 плюс, вертикальная наводка 7200. Три попадания.

9.30. Пехота атакует через заградительный огонь «Людвиг» при поддержке танков.

10.20. Они почти победили нас. Но в течение прошедших двадцати минут на лес перед нами обрушился бомбовый град. Одна тяжелая была сброшена за двести метров от главной линии артиллерийских позиций. Земля содрогнулась. Лес накрыло клубами дыма от взрыва.

10.25. Атакуют «ратае». Наши истребители уничтожили четыре русские машины за три минуты.

10.30. И опять танки. Противотанковые орудия стреляют как бешеные.

10.35. Осторожно, истребители! Новая атака. Докладывают: «Подбит танк». Третья жертва нашей маленькой пушки сегодня.

10.37. Новое сосредоточение огня на Б. Пятнадцать фургонов на конной тяге и рота. Приказ открыть огонь: заряд номер 6. Ударные взрыватели, все орудия!

10.45. Слева наши пикирующие бомбардировщики. «Ратае» впереди перед нами. Позади – сильно горит (деревушка) Табраково, черный дым и красный огонь.

11.00. Четвертый танк подбит нашей 50-миллиметровой противотанковой пушкой. На счету 76-миллиметровой на пару больше. Всего тринадцать в секторе нашего батальона.

12.00. Сегодня линия связи до огневой позиции была в порядке ровно пять минут. Затем ее снова разорвало на куски. Теперь она плавится в огне в Табракове. Мы продолжаем корректировать огонь по радио: «Алло, «Красная»-один! Передайте донесение».

12.20. Подожжен уже четырнадцатый танк; пятый – нашей маленькой противотанковой пушкой. Прямое попадание в большое орудие привело к тому, что оно было выведено из строя. Прорвались два тапка, но 88-миллиметровые орудия их достали перед Т. Дезертир. Русские только вчера прибыли из Москвы. Ставят под ружье всех от четырнадцати и до пятидесяти. Несколько дней назад мы взяли в плен одного, которому было всего тринадцать.

15.30. Бой стихает. Пикирующие бомбардировщики совершают свой шестой или седьмой налет. Танки отошли в лес. В результате нашей стрельбы очень эффектно, в щепки, дробились деревья, обломки которых устрашающе разлетались в разные стороны. Предполагалось, что в лесу перед нами находится около четырехсот человек. Наверное, им мало не показалось в этот момент.

17.00. Ракетная огневая завеса – прямо над нами. Пыль и зловоние. Мы еще сильнее прижались к земле. Окрики: «Пабст?» – «Майснер?» – «В порядке. Продолжайте вести огонь». Наш третий выстрел увенчался отличным попаданием по позиции вражеской артиллерии.

16.45. Связист вернулся с новостью, что наш скупой на слова генерал Риттау убит.

Вечером все стихло. Пулемет стреляет трассирующими пулями. Русские отводят свои уцелевшие танки. Другие мы подорвали. Мы стоим в штаб-квартире роты и говорим о генерале. Люди проклинали его, потому что он был очень требовательным. Теперь они говорят, что он был воплощением дивизии. А это – хорошая дивизия. Он был молчуном, и у него была железная выдержка. Говорят, пища была плохой в дивизии. Когда ему подавали изысканное блюдо, он некоторое время молча смотрел на него, а потом спрашивал: «Это то, что дают моей пехоте?» Таков был наш генерал.

24 августа 1942 года. 4.15. Третий день сражения. Оно одновременно сразу начинается на земле и в воздухе.

4.45. В течение полутора часов ведется жестокий ураганный огонь в секторе на левом фланге. Вчера в 0.30 я вернулся на огневую позицию на двухдневную смену, но прошлой ночью мне снова пришлось подняться наверх. Убит лейтенант Д. Шпенглер. Прямое попадание по наблюдательному пункту.

В течение ночи мы строили блиндаж.

Не знаю, который теперь час; одни и другие мои часы вышли из строя в ходе боя. Знаю только, что обстрел продолжается с 4.45, и трудно поверить, что несколько квадратных метров земли способны выдержать такое количество кромсающего ее металла.

7.00. Короткая передышка. Не так много артобстрелов. Мы соорудили две землянки, одну в качестве наблюдательного поста, другую – для нашего радиооператора, на восемьдесят метров к тылу. Между ними разорвалось несколько снарядов. Они повредили наш кабель. Один из 120-миллиметровых снарядов упал в трех метрах от блиндажа радиосвязи и вдребезги разнес балку над входом к Кристинеру. Лейтенант Мак и я выглядели как негры. Мы ползали между капустными грядками, чтобы починить кабель. Телефонная связь была невозможна во всем этом грохоте. Они предприняли минометную атаку, как раз когда я преодолел полпути наверх. Ковровый ракетный обстрел накрыл меня, когда я лежал в воронке от 120-миллиметрового снаряда.

Возведение нового наблюдательного пункта было завершено как раз к утру. Это жалкая пора и довольно сырая. Нам приходится ползать. После десяти минут у оптической трубы шея становится негнущейся. Но я рад, что мы можем наблюдать так далеко. Сегодня ночью исправим положение.

«Скорее бы наступил вечер», – только что сказал мне Кристинер по телефону. Так же думаю и я. На сегодняшний день наше маленькое противотанковое орудие подбило пять танков. Вчера на счету полка было пятьдесят восемь. Один прорвался сегодня там, где Франц Вольф сидел со связистами в секторе слева. Вчера мы пожали друг другу руки при встрече. На батальонном командном пункте мне рассказали об этом два дня спустя после того, как он успел передать донесение: «Танки! – стреляаа…ют!» – потом он побежал туда с телефонной гарнитурой и всем прочим, обмотанным вокруг него. Он не слышал танков, пока они не оказались от него в десяти метрах.

Они наступают здесь теперь с начала июля. Это невероятно. У них должны быть ужасные потери. Ожесточенная борьба идет за каждый клочок земли. День за днем мы разбиваем их районы сосредоточения. Им редко удается развернуть свою пехоту даже в пределах досягаемости наших пулеметов. Мы видим воронки от бомб, мы видим, как они оттаскивают раненых, их танки остановлены, их самолеты сбивают. Они бегают в страхе и беспомощности, когда наши снаряды ложатся у них под носом. Но потом они снова появляются, двигаясь в открытую, и устремляются в леса, где попадают под настильный огонь нашей артиллерии и пикирующих бомбардировщиков. Конечно, у нас тоже есть потери, но они несравнимы с потерями противника.

18.00. Я определяю время по солнцу. Новая атака. Она опять слева. Танки катятся в атаку, и как! Их слышно совершенно отчетливо; почти можно видеть, как со скрежетом они ползут вперед, и угадать с точностью до секунды, когда они достигнут наших линий обороны и начнут свою тявкающую стрельбу. Но наша артиллерия уже в действии. Лес покрывают огненные разрывы снарядов и клубы дыма. Трещат пулеметы. Эффект от разлетающихся осколков, должно быть, ужасен. Тем временем далеко позади нас открыли огонь противотанковые орудия, но он продолжался всего между пятнадцатью и тридцатью минутами. Затем стихло.

Теперь мы слышим гул новой танковой атаки. Пока что ничего не происходит. Проходят секунды, одна за другой – и ни единого выстрела. Не открывать огонь, подпустить их поближе! В оптическую трубу виден горящий дом – дым от артиллерийских разрывов огня относит в сторону как туман. Никакого видимого движения на стороне противника.

Несколько позднее, в вечерних сумерках, опять разверзся ад: минометы, танки, пулеметы. Но из всей атакующей пехоты только пара перебежчиков достигла наших позиций. Затем опять стихло, и мы провели вторую ночь, занимаясь сооружением своего блиндажа. Теперь у него хорошая крыша, солидный защитный слой кирпичей и земляной буфер против рикошета. Мы также вырыли ход сообщения, чтобы проползать по нему между двумя землянками.

24 августа 1942 года. День начался рано атакой истребителей с бреющего полета. Кроме того, открывали огонь ракетные установки, над которыми на позициях неприятеля в лесу ежечасно взметались белые огненные выбросы. Несколько танков и минометов слали нам вперемешку свои утренние посылки, но в целом спокойно и движения на стороне противника мало. Мы даже пару раз выходили наружу позагорать на солнце за землянкой: два захода по пять минут.

Странное зрелище открывается, когда останавливаешься на мгновение у входа в блиндаж. Ребята разбрелись по укрытиям, за разбитыми садовыми изгородями, в стогах сена, в заросших бурьяном полях, среди развалин сожженных домов. Иногда в поле зрения попадает кто-нибудь пробирающийся, согнувшись в три погибели, по дороге, на мгновение блеснет его стальная каска. Они всегда наготове, готовы быстро пырнуть в укрытие. Слышно щелканье затвора пулемета, иногда короткий вскрик. В целом в перерывах между обстрелами – тихо. Но чувствуется напряженность.

Сегодня ночью меня сменят.

В сумерках я возвращался назад. Последняя эскадрилья проносилась над лесом с воем сирен. Обстрел стал более чувствительным, взрывы более беспорядочными. На небе – море хаотичных огней трассирующих пуль и снарядов, залпы «катюш» и красные, зеленые и белые вспышки как по волшебству возникали в нежном вечернем небе.

* * *

Потом нас просто завалили продуктами, так что я смог предложить Францу Вольфу шнапс. Мы вдруг оказались все вместе, и было приятно снова увидеть лица старых добрых товарищей. Есть всегда что-то чудесное в том, чтобы встретить друг друга живыми и здоровыми. Майснер был там в ожидании своего выхода на смену на пост. Кристинер просил: «Они еще тебя не подстрелили, дружище? Нет? Ну, так тебе повезло!» – «Они проделали дыру в моем кителе, – сказал Франц. – Я только что его залатал». – «Ну и что, посмотри на мою пистолетную кобуру», – ответил Майснер. Мы все согласились, что чувствуешь себя совершенно беззащитным, когда лежишь наверху.

«Но теперь-то ты со всеми нами, – заявил Кристинер. – Когда ты в компании, то не обращаешь внимания на то, что происходит. И не хотелось бы быть где-то еще. Когда я вернулся их отпуска, то нашел 11-ю, но когда они мне сказали, что батарея двигается вперед, все в порядке… Наверное, времена меняются».

Как раз сейчас батарея производит быстрый выстрел – второй за этот вечер. Черный дым от зарядов с пламегасителем означает, что выброс пламени виден не всегда. Глухо захлопываются замки, позвякивают патронники, потом опять слышишь голос сигнальщиков: «Алло, «Красный» два… у нас тут ничего нового». Четко и ясно, хотя и почти монотонно. Чувствуешь, как все слаженно работают – наблюдатели наверху, сигнальщики, артиллеристы.

Со вчерашнего дня я опять на позиции передового дозора. Прошедшей ночью не сомкнул глаз. То артобстрел со стороны противника, то открывает огонь наша артиллерия. Мы еще больше укрепили свою землянку. Сегодня спокойнее. Пыль и дым все еще медленно затягиваются через вход, но до тех пор, пока не смещается балка или огромный кусок земли не падает в солдатский котелок, мы не особенно обращаем внимание.

День склоняется к вечеру. Моя стальная каска становится тяжелой, а язык немеет от чрезмерного курения. Солнце заглядывает в блиндаж. Как хорошо глотнуть вина.

Я поднимаю пыльную бутылку, держу ее в клубящемся, освещенном солнцем дыму и любуюсь игрой цветов, зеленого и красного. Ну чем не испанская Мадонна с такой вот мантией?

Мой сосед сбоку распластался и спит. Во сне его лицо бледное и страдальческое. Вижу щетину на его подбородке. У нас есть русская бурка, которой мы укрываем ноги, а если получается, то и уши. Фактически только один из нас спит в какое-то одно время, но в холодную ночь под ней хватает места на двоих.

Несколько позднее прибыли лейтенанты Мак и Класс, а Ганс и я пошли обратно. Мы подтянули ремешки наших стальных касок и поспешили. Не очень-то приятно находиться в ожидании пули, когда идешь в лунную ночь через голый холм. Нам хотелось поскорее оставить его позади, миновать многочисленные воронки от снарядов, вытоптанное, обожженное и изъезженное хлебное поле перед Т., весь в воронках перекресток дорог с зияющими ямами. Часовой у противотанкового орудия вежливо спросил у нас пароль. Затем миновали подбитый танк, а потом уже низина, где мы всегда закуриваем сигарету.

И снова я наблюдал за целью 215. На пересечении дорог было несколько позиций зенитной артиллерии. На открытом месте появился человек, снял свою шинель, остался стоять в рубашке с короткими рукавами под ярким солнцем, затем беззаботно побрел на пруд купаться. «Рейнхард, – сказал я, – Рейнхард, ты только посмотри на это, ну не наглость ли?» Мы сидели на корточках, и у нас руки чесались ввязаться в драку. Хоть бы только какое-нибудь орудие проследовало мимо! Но бог войны был добр. Появилось даже два орудия. Они подошли, тряско, но проворно перебравшись через холм мимо точки 235, и двигались по направлению к 315. Какая удача! Был отдан приказ открыть огонь: «…доложить о готовности… Огонь!»

Мы ждали – вот оно… трра-ах… и затем грибообразное облако!

Наш иван был насмерть перепуган: снаряд 155-миллиметрового калибра – не пасхальное яйцо. Он схватил свой китель и исчез в укрытии, подняв столб пыли. Возницы тронули лошадей и галопом поскакали прочь. Мы застали их в пункте 325. Одна из лошадей ходила по кругу без кучера, и мы почувствовали себя лучше.

Это было забавно, отец. Это нас ободрило, и я подумал о твоих рассказах о Березине. Разве ты сам не делал такого же рода вещи? Ты лежал в ожидании и смеялся. «Смотри, сейчас они попрыгают!» – говорил ты. Мать всегда сердилась по этому поводу: «Какое же вы зловредное племя, мужчины!» Но я знаю, что ты при этом чувствовал.

Утром я лежал в своей норе с небольшой температурой. Я мечтал о спокойном сне под материнской защитой; о сне, в котором я мог бы позволить уйти всему, что меня так напрягает – как это постоянное существование в ожидании вызова. О сие, после которого я мог бы проснуться улыбающимся, о сне, который не был бы одним длинным беспокойным сном. Как всегда бывает, часов с четырех, земля начинает осыпаться, проникая через соломенный настил крыши землянки: иногда она падает достаточно обильно, так, будто стропила дрожат сами по себе. Временами я думал, не перевернуться ли и не лечь головой к выходу, где, вероятно, было больше места, на самый крайний случай. Но мне, скованному лихорадкой, слишком уж все безразлично. Я только еще сильнее сжался. В восемь часов было десять попаданий вокруг нашей маленькой группы блиндажей. Балки и слой земли над моим входом – в трещинах, мотоцикл, стоявший там, теперь бесполезен, и его обломок пробил ящик с продовольствием, засыпав содержимое опилками.

В течение послеобеденного времени обе стороны активизировали действия в воздухе. Со всех направлений огромные «ястребы» устремлялись в центр сражения, а истребители кружили вокруг них. В течение получаса мы наблюдали атаки и преследования, происходившие на трех различных уровнях. Звено пикирующих бомбардировщиков совершало пике совсем близко от эскадрильи русских истребителей: они храбро бросались вниз, самолет за самолетом. Высоко над головой снаряды зениток неслись в поисках своих жертв, в то время как внизу под ними истребители неотступно преследовали объятые пламенем бомбардировщики. Кажется, будто общие усилия армий и воздушных сил постепенно сосредоточиваются на этом грязном маленьком куске земли.

Это продолжалось до глубокой ночи. На севере гряды облаков, как обычно, были в огне; впереди нас поле боя опоясано вспышками, вырывающимися из орудийных стволов, а земля гудела от взрывов. Надо всем этим нависало небо с холодными мерцающими звездами. Иногда можно поверить, что жизнь в этой зоне прекратится. И все же она продолжается в тысяче человеческих существ, дрожащих, настороженных, надеющихся остаться в живых.

Вчера в четыре часа неприятель вновь открыл ураганный огонь. Но наши пикирующие бомбардировщики не заставили себя долго ждать и атаковали его. Мы атаковали с некоторым успехом на своем участке, несмотря на упорное сопротивление. Батарея была в действии всю ночь. Этим утром к нам подключились реактивщики. Хоземанн шел со своим котелком за кофе, когда это началось. Он остановился как вкопанный. «Иисусе, – сказал он, – открылась клетка льва!» Это и впрямь дьявольский, ужасный рев, когда вверх взлетают ракеты.

Фландерс вернулся из отпуска вчера. Он сказал (а он говорил для всех, кто уходит в отпуск): «Девятнадцать месяцев – долгий период, хотя я знаю, что некоторым людям приходится ждать еще дольше. Я чувствовал большую робость, когда шел по городу, без преувеличения. Уже отвыкаешь от этого. Там большие каменные здания и широкие улицы, и сады и парки. Это все так нереально, как будто уже не принадлежишь к этому миру. Потом добираешься до своего дома… полагая, что он все еще на своем месте! Диван, на котором можно вытянуться с книгой, настольная лампа, радио… и никакой стрельбы, совсем никакой…»

Ночь. Я лежу в своем убежище с температурой и пишу между приступами кашля. Снаружи – движение – шаги – оклик: «Привет, все еще тут?»

Появляется Эду. Он вернулся с передовой с запекшейся грязью, заросший жесткой щетинистой бородой. Он вытягивается поперек моих ног и говорит: «Приятель, что мы пережили! Блиндаж разрушен. Одним снарядом семидесятого калибра. Нас чуть совсем не завалило, но все целы. Пять раз иван собирался идти в атаку, пять раз была артподготовка, и пять раз его пехота не двигалась с места. Место практически открытое. Приходилось окапывать пулеметы. У тебя не найдется выпить?»

Данный текст является ознакомительным фрагментом.