Тяжелые потери

Тяжелые потери

Бой, судя по гулу, был нелегкий как для наших, так и для немцев. Вот почему гитлеровцы так упорно рвались к этому шоссе – ведь по нему они могут перебросить свои части на помощь в Бюттов, это прямая дорога. И как бы в подтверждение наших рассуждений неожиданно, слева на шоссе, показалась колонна немецких машин, укрытых тентами. Нашего огня было явно недостаточно. Сидоренко доложил по радио Немчинову, а он, в свою очередь, начал добиваться помощи артиллеристов. Но, как говорят, «дорога ложка к обеду». Артиллерийский налет на дорогу состоялся с явным опозданием. Нам удалось разбить только два грузовика, остальные же проскочили в сторону Бюттова.

Сидоренко все время корректировал огонь нашего орудия. Иной раз ему плохо удавалось засечь разрыв, он становился на свое сиденье и, высунувшись по пояс из-за брони, по ТПУ давал корректировку. Иван сноровисто заряжал и бойко докладывал: «Осколочным готово». Я уточнял наводку, вносил коррективы и производил выстрел.

Неожиданно в шлемофонах голос Сидоренко замолчал. Я повернул голову в его сторону и увидел, как он начал сползать вдоль борта вниз. Что произошло, я сразу не понял, но, увидав на его левой щеке струйку крови, понял, что произошло несчастье. Иван принял его к себе на руки и каким-то не своим голосом закричал: «Убило! Серафима убило!»

В шлемофонах эти слова прозвучали истошно. От головы до ног проскочила электрическая искра, как будто это меня убило, а не Серафима. Ноги мои стали как налитые свинцом. Что-то подступило к горлу, и страшно колючий комок остановил дыхание. Сразу стало тяжело дышать, я невольно потянулся рукой к воротничку гимнастерки и машинально рванул, отрывая вместе с пуговицами. Перед глазами наплывала пелена, это сами по себе текли слезы. Сознание того, что Серафима не стало, приходило не сразу, а медленно. Никак не верилось, а вернее, не хотелось верить, что смерть унесла самого близкого и дорогого для нас человека.

«Ты что, в своем уме?» – закричал я на Ивана. А зачем было кричать, и без того было видно, что человек уже умирает.

Пули шлепались о броню, напоминая нам о том, что бой еще не окончен. Но командир был еще жив, хотя в сознание не приходил. Иван держал его на своих коленях, одной рукой придерживал, чтобы он не сползал на днище, а другой старался забинтовать голову. Пуля попала в левую часть головы, выше уха. Точно установить, где рана и ее характер, не представлялось возможным, так как я продолжал ведение огня. Из боя выходить мы не имели права. Сам заряжал себе и сам командовал, сам же и корректировал результаты огня. Когда я увидел, что Иван стал накладывать повязку командиру на голову, я понял, что есть какая-то маленькая частица надежды на его спасение. А может, выживет? Надо немедленно отправить в медсанбат. Но из боя не выйдешь.

Когда заряжающий перевязанного Серафима уложил на днище, я крикнул ему, чтобы он переключился на внешнюю связь. Надо доложить командиру батареи о случившемся. Ответ командира был четким: «Из боя не выходить, продолжать удерживать занимаемый рубеж, но найти способ отправить командира с санитарами».

Сменив позицию, я послал Ивана уточнить, нет ли где поблизости санитаров. Он, как кошка, выпрыгнул в темноту и вскоре пришел с двумя бойцами, один из них был санитаром.

Осторожно вытащив Серафима из машины, уложили на плащ-палатку. Командир был еще жив, его грудь вздымалась и опускалась, как будто он хотел побольше захватить воздуха. Пришедшие с Иваном бойцы понесли его к санитарной повозке, которая была совсем недалеко за бугром. Иван окрикнул их и махнул, чтобы остановились. Подбежав к командиру, достал у Серафима из-за отворота куртки карту и принес мне. В кармане брюк нашел часы, которые были штатным имуществом боевой машины. Посмотрел, сколько времени, и протянул мне, сказав при этом: «Держи, командир!» Я глянул на циферблат, было два часа ночи. Ребята, пришедшие с Иваном, торопили: «Давай-давай быстрее, а то там есть такие, которым каждая минута дорога».

Я в последний раз глянул на Серафима Яковлевича, подумав: может, выживет командир?

Я тогда не знал, что выжить ему было не суждено. По дороге в медсанбат он скончался. Тяжела была утрата для нашего экипажа. Мы любили его как отца, как самого близкого и дорогого нам человека.

В машине стало сразу пусто и неуютно. Не стало с нами человека, который заполнял собою всю нашу боевую машину, он был в каждом из нас. С ним мы чувствовали себя уверенно и знали, что в трудную, решающую минуту он всегда найдет правильное решение. Кто был сам в таком положении, тот знает, что это такое, какое горькое чувство переживает экипаж. Осиротели – это не то слово, это нечто большее. Не стало учителя и наставника, а это значит, что надо самим принимать решения, находить правильные пути.

Вот когда я оценил его за то, что он постоянно заставлял нас мыслить и решать задачи. Он советовался, анализировал вслух и вносил коррективы именно для того, чтобы в трудную минуту мы смогли заменить его. Нового командира дадут не скоро, да и дадут ли? Свободных офицеров нет, а пополнения ждать неоткуда.

Значит, правильно поступал Серафим, заставляя думать за командира. Он предвидел это и знал, что самостоятельное мышление в бою необходимо, иначе победить нельзя.

Вдруг я услышал в шлемофон, как вызывали нашу машину. Настойчиво повторялся вызов: «Клен. Клен, я Клен-2. Почему молчите?»

Тут до меня дошло, что это позывные самоходки старшего лейтенанта Тимакова, а ведь нам показалось, что в стороне тимаковской машины пылало пламя. Мы подумали, что у них что-то стряслось. Какое счастье, что все благополучно. Я перелез на командирское место и переключился на передачу. Не успел я ответить и переключить на прием, как услышал радостный ответ, голос Тимакова я узнал сразу.

«Что у вас?» – спросил у меня Тимаков. Я коротко доложил о случившемся. О том, что командир отправлен в медсанбат и он теперь командир взвода. «Вас понял», – ответил он и приказал откатиться за высоту, метров пятьдесят в тыл. Мы посоветовались с механиком, который был теперь самым старшим по возрасту. Выбрали удобный момент, когда трассы над нашими головами не летели, и начали откатываться. Для того чтобы умело отойти, надо не меньше сметки и сноровки, чем продвинуться вперед. Немцы, кроме того что постоянно держали под пулеметным огнем нашу высоту, еще и обильно обстреливали минометами. Правда, там, где мы остановились, разрывов не было, а вот куда предстояло откатить, там то и дело шлепались мины. Поэтому мы решили немного переждать.

Слева был березняк, и, присмотревшись повнимательней, я пришел к выводу, что наибольшее число мин падает именно туда. Видимо, немцы решили, что там больше всего и сосредоточилось наших бойцов. Но, как потом я убедился, в березняке никого не было. Так что они долбили практически пустое место. Наконец нам удалось выбрать паузу, мы развернулись и сделали «прыжок» метров сто и остановились за холмом.

Снова развернулись и подтянулись к гребню высотки из-за обратных скатов. Здесь дорога делала изгиб, и мы оказались здесь раньше всех. Эта дорога выходила к тому шоссе, с которого нас сбили немцы. Рядом с нами оказалось несколько бойцов, которые здесь соорудили себе небольшие окопы и пристроили ручной пулемет на бруствер.

Время было уже к утру, бой несколько утих. Овладев шоссе, немцы дальше не смогли продвинуться, да, видимо, и не решались, потому что своим огнем и постоянным маневром самоходки мы вводили их в ложное представление о наличии у нас огневых средств. Это, конечно, повлияло на принятие решения немцами – лезть дальше или нет? Танки, которые якобы где-то там у них шумели, так и не появились. На участке, куда ушел с остальными самоходками Приходько, их тоже не появилось. Но это еще не говорило о том, что их нет. Возможно, они где-то затаились на случай, если вдруг мы снова попытаемся их вышибить. Вот тогда они и скажут свое слово, – а может, у них горючего нет или еще какая другая причина. Рассуждать, взвешивать, обдумывать и находить правильное решение – вот перед такой задачей мы теперь стояли.

Время шло к утру. После того как я доложил Тимакову о том, что выполнил его приказ, то есть отошел, он пришел к самоходке сам, а с ним командир пехотного взвода. Командир роты был ранен, и он принял командование ротой. Они с Тимаковым решили обойти наши позиции и своими глазами увидеть, где и как закрепились бойцы, уточнить позиции наших машин. Офицер подал мне руку, назвал свою фамилию, но я не расслышал. Мало того что у меня звенело в ушах, но еще был надет шлемофон, а снять его я не догадался. Переспросить было неудобно, и я подумал, что в следующий раз узнаю.

Поскольку я был наводчиком, то я теперь становился командиром самоходки, и Тимаков позвал меня, чтобы я совместно с ним осмотрел прилегающую к самоходке местность и кто мои соседи из пехоты. Одновременно он хотел уточнить нашу задачу на местности, пока не рассвело и немцы не вели интенсивного огня.

Он осмотрел впереди лежащую местность, насколько это позволяла нам ночная видимость, потом прошел несколько метров вперед, встал на пень, стараясь увидеть больше, но, видимо поняв, что большего ему не добиться, вернулся к машине и сказал, что место мы выбрали не совсем удачное, потому что с этой точки не видно правой окраины поселка.

Я постарался ему объяснить, что, мол, мне и не надо туда пока смотреть, потому что он сам там со своей машиной. А когда пройдем вперед, метров на двести, расширится и сектор наблюдения, а пока достаточно и этого сектора. Подумав что-то, он согласился с моими доводами. Потом приказал до утра, если все будет спокойно, никуда не перемещаться. Расспросил, как погиб командир машины, и велел мне написать донесение об этом. Донесений я никогда не писал и переспросил, как это сделать. Тут же при нем я написал и передал ему в руки ту бумажку. А сам подумал: «Почему он спросил: погиб?» Ведь, когда мы его отправляли, он еще был жив. Но возражать не стал. Он достал из-за пазухи фляжку, отвернул пробку, сделал два глотка и передал мне ее, добавив при этом: «За Серафима, пусть память о нем останется в наших сердцах. Мировой был мужик, отличный офицер».

Мы по очереди отпили из фляжки по нескольку глотков. Все молчали. И тут я не выдержал: «Слушайте, что мы пьем за него как за мертвого, ведь это неприлично». Тимаков надел шлемофон и тихо сказал: «Умер Серафим Яковлевич. Не довезли до санбата. – И, похлопав меня по плечу, продолжил: – Держись, командир, не хотел я тебе говорить, но уж так получилось».

Повернувшись к своему спутнику, он предложил ему пройти на левый фланг, но Сергей, так звали этого офицера, решил более подробно ознакомиться здесь с наличием своих бойцов. Тимаков пошел к самоходке Ларченкова.

На душе у меня было муторно. То, что сказал Тимаков, было вторым ударом по всему экипажу. Я смотрел в спину удалявшегося Тимакова и думал о Серафиме Яковлевиче. Из такого состояния меня вывел Николай Лукьянов, который, как всегда, обладал здравым умом: «Не надо падать духом, мы ведь на войне, а здесь, сам знаешь, иногда людей убивают. Так что давай, командир, делать дело, как нас учил Серафим. Это и будет самой лучшей памятью о нашем командире и отце».

Что ж, Николай был прав. Старший лейтенант остался с нами.

Посижу немного и начну с ребятами думать, как лучше расположить своих.

Правее нас продолжалась пулеметная стрельба, а у нас стало сравнительно тихо, если не считать периодически взлетавших ракет, которые освещали разделявшую нас с немцами местность. Иван сидел в машине и дежурил на радиостанции, которая была у нас все время на приеме. Телефонной связи с пехотой не было, а в такую темень связной не сразу и найдет. Тем более мы столько раз меняли свои огневые позиции, что самое надежное – это поддерживать связь по радио. Говорить не хотелось, больше молчали, и если уж только когда что-то надо было найти, обращались друг к другу с вопросом.

Еще Сергей не ушел, как к нам пожаловали бойцы во главе с сержантом. Присели за самоходкой, чтобы не было видно со стороны противника. Всякий отдых у бойца начинается с перекура. Ребята почти все были молоды. «Наверное, из нового пополнения», – подумал я, но расспрашивать не стал. Затушили цигарки. Старший лейтенант повел их в темноту, чтобы указать, где занять оборону. Вскоре он вернулся и показал мне в сторону, где оставил бойцов, добавив при этом: «Метров пятьдесят, не больше, так что буду поддерживать связь с тобой». Попрощался и пошел. Уже из темноты донеслось: «Ни пуха вам, ни пера!» Мы остались одни. До утра оставалось совсем немного времени, и его надо было использовать, чтобы хоть чуточку отдохнуть.

С той памятной ночи прошло много лет. Не могу себе объяснить почему, но все события, происшедшие в ту одну ночь, запомнились мне четко. Все душевные переживания, и та напряженность, и свалившаяся на мою голову ответственность за весь экипаж мне глубоко засели в душу, и я сегодня, заново все переосмысливая, могу более зрело анализировать и давать оценку нашим действиям в том бою.

Нет, мы не допустили каких-либо ошибок. Мы действовали грамотно и отходили не потому, что чего-то боялись. Нет, нас просто было меньше, чем немцев, а полоса, которую нам приходилось удерживать, была для нас великовата. Немцы лезли напролом. Им надо было любой ценой удержать шоссе, дать возможность перебросить свои войска под Бюттов. Задержать наше продвижение хоть на несколько часов, на час, на минуты. Знай они о том, что нас очень мало, смяли бы, потому что их было значительно больше. Примерно около батальона пехоты и приданные им средства усиления. И в том, что нам приходилось порой отходить, нет ничего удивительного. Потом мы находили правильное решение и вновь овладевали теми рубежами, которые мы оставляли несколько часов назад. Война есть война. Каждый думает только о победе, но кто-то должен остаться и побежденным. Только теперь нам чаще стали доставаться лавры победителей, потому что мы стали сильней и научились воевать. Шел год великой победы советского народа, и мы знали, что близок конец войне.

До утра ничего существенного не произошло. Около шести часов пришел командир батальона Немчинов. К самоходке пришел боец и передал, что меня вызывает командир батареи капитан Приходько. От него я узнал, что там же находится и Немчинов. Этого офицера я знал давно, не раз нам приходилось поддерживать своим огнем его батальон. Хотя за это время многих уже не стало, влилось новое пополнение, но все же основной костяк батальона держался.

Засунув карту за гимнастерку, я пошел в указанное бойцом место. Местность поросла небольшим леском, а через весь этот массив проходила хорошо наезженная грунтовая дорога, которая выводила на то злосчастное шоссе, как раз в этом небольшом населенном пункте, из которого нам вчера вечером пришлось отойти.

Теперь, видимо, будет поставлена задача овладеть этим пунктом. Задача, конечно, будет не из легких. Откровенно говоря, если бы мы закрепились на том перекрестке, то вряд ли бы немцам удалось нас сбить. Но мы допустили главную ошибку – не закрепились. Танков у нас здесь не было, что нам было не в диковинку. Но у немцев были танки. Это говорили и бойцы, которые последними отходили ночью и не только слышали, но и видели.

Но то, что они не рискнули открыто поддержать свою пехоту, наводило нас на размышления. Почему? Может, не было горючего или боеприпасов. Такое может быть. А может, вкопали танки, как огневые точки, и ждут, когда мы начнем их выбивать? Послушаем, что скажет комбат. Может, ему больше известно?

Дойдя до указанного мне бойцом места, я увидел, что за бруствером, не очень тщательно замаскированным, сидели Тимаков, Приходько, Немчинов и еще несколько человек, которых я знал. Доложил о своем прибытии. Приходько протянул мне руку и усадил рядом с собой на бревнышко. «Ну, расскажи, как все произошло, – начал он. – Тимаков мне доложил, но хочется знать подробности. Пока есть время, говори». Я повторил подробности ночного боя. «Да, жалко Серафима, не смог уберечься. Видимо, такая его судьба. Из санбата сообщили, что умер по дороге. Схоронят в Хойнице на городском кладбище в братской могиле. Жене я написал письмо, сегодня отправлю».

Пока я рассказывал, подошли остальные. Немчинов предложил выдвинуться вперед и подняться на высоту, откуда было виднее впереди лежащую местность.

На этот раз нам была поставлена задача: вместе с ротой батальона Немчинова захватить шоссе и дальше развивать успех левее Бюттова. Увязали вопросы взаимодействия. Нас своим огнем поддержит полковая артиллерия. Но, когда ставилась задача, артиллеристов среди нас не было. Я тогда подумал: как же так? Ведь лучше бы было, если бы артиллеристы своими глазами глянули, что им предстоит делать. Какую работу они должны выполнить, какие цели поразить, где обрушить основной огневой налет? Так всегда было, а тут даже на рекогносцировку не прибыли. Потом, конечно, это сказалось на результатах нашей атаки. Потому что подавить все огневые точки, которые даже были известны, им не удалось. А в ходе боя трудно быстро маневрировать огнем. Здесь же что-то у нас не получилось.

Перед тем как возвратиться к своей машине, Приходько еще раз подошел ко мне и сказал несколько ободряющих слов. Обещал найти нам заряжающего из числа «безлошадных». В это время за высотой появилась наша машина с боеприпасами. Пока я шел низиной, мне было хорошо ее видно, и я еще подумал: хоть бы водитель встал за кустарником, а то вылез на пуп. Если немцы наблюдают с высокого места, то и увидеть можно, а тогда жди огня. Подойдя к машине, я высказал свои мысли шоферу. Молча, ничего не возражая, он полез в кабину и отъехал под небольшие березки ниже того места, где стоял. Я удовлетворительно кивнул ему. До самоходки было метров двести, и мы носили по два снаряда. Ближе подъехать было небезопасно. Механик неотлучно находился в машине и принимал снаряды, а мы втроем с шофером носили. Погрузив полсотни снарядов, он попрощался с нами и, выехав на дорогу, повернул к Тимакову.

До начала атаки у нас было еще больше часа времени, которое мы решили использовать для тщательной разведки маршрута, по которому предстояло продвигаться вперед.

Устроившись поудобней, мы вместе с заряжающим, которому придется вести огонь, поочередно смотрели в панораму и изучали местность впереди нас. Хотелось до мелочей просмотреть каждую кочку и бугорок, чтобы в бою тот бугорок не оказался вражеским окопом и не смог нанести нам урона. Ничего особенного мы долго не могли обнаружить. Увиденным обменивались, обсуждали и вспоминали, было ли это вчера, когда мы отбивали этот фольварк. Возле разрушенного сарая меня привлекла куча кустарника, срезанного где-то.

Так где же его срезали и зачем? Сучья вперемешку с соломой. Тогда я взял бинокль и стал тщательно просматривать каждый метр земли. Вчера этого не было, это точно. Я хорошо помнил, как я вел огонь по полотну дороги и сарай был целый. Нет, тут что-то не так. И вдруг за сучьями я увидел, как промелькнула каска, за ней вторая. Значит, там окоп, но что в нем?

Теперь я уже отчетливо видел, что из-за кустарника, наваленного кучей, торчало бревно. Нет, это не бревно, это ствол орудия. Понятно. Значит, противотанковое орудие. А может быть, закопанный танк? Я подумал, что нужно поделиться с другими экипажами, это будет нелишне.

Иван тоже успел рассмотреть хитро замаскированный окоп. Сомнения все отпали – там противотанковое орудие. Теперь нам надо накрыть его своим огнем. Дал указание продолжить изучение местности, может, еще что-нибудь новое попадется. Было 8 марта, день, который я запомнил на всю жизнь.

Слушая радио, я мельком пробежался по диапазону радиостанции и услышал, как Москва поздравляла женщин в тылу и на фронте с праздником и рассказывала о героическом труде наших женщин. О, как они сражались, мы и сами это видели и знали. Я всякий раз с восхищением смотрел на хрупкие их фигуры и думал, как только они могут выносить все то, что ежедневно выпадает на нашу фронтовую судьбу. Уже сам факт того, что они делили все неудобства нашей походной жизни с нами, мужчинами, а порой брали на свои плечи и сверх того, что может вынести женщина и что ей положено по службе, – это было героизмом и подвигом, заслуживающим самой высокой похвалы.

За пять минут до начала артналета я переключил рацию на прием на установленную волну. В семь утра артиллеристы откроют огонь по фольварку и по отмеченным нами огневым точкам. Протяженность артналета – 15 минут. Потом – наш черед. Больше десятка бойцов подошли к самоходке. Младший сержант доложил, что они должны действовать с самоходчиками вместе. Значит, нам будет значительно легче.

Сидим в машине на своих местах, все подготовлено для того, чтобы успевать заряжать пушку. Конечно, без командира будет плохо. Теперь надо выполнять всю работу, которая была на плечах Серафима Яковлевича, а ее много. В бою надо все держать в руках, руководить действиями членов экипажа, постоянно держать связь по радио с командиром батареи и пехотным командиром. Сидоренко успевал еще и вести огонь из пулемета. Все это делалось как-то само собой. Все это я ощутил сразу же, как только не стало командира.

Думая о предстоящих наших действиях, я не заметил, как к заднему броневому листу кто-то подошел, как мешок, перевалился через борт задней дверцы и ввалился в боевое отделение. Первое, что произнес этот грязный ком – а это было именно так, потому что вся его шинель была вымазана глиной, – было: «Наконец-то».

Приглядевшись, я увидел нашего санитара, который отвозил Серафима Яковлевича в медсанбат.

«Что случилось?» – спросил я его. «Ничего не случилось, просто командир прислал меня к вам заряжающим, так что прошу принять меня как родного». – «А ты заряжать-то умеешь?» – спросил его Иван. «Научите, я понятливый».

«Что ж, – подумал я, – дело нехитрое – научим».

В это время заговорила наша полковая артиллерия. Шурша над головами, снаряды летели в сторону фольварка. Было хорошо видно разрывы. Они ложились близко друг от друга сплошной стеной, как раз по той полосе, где у немцев были сосредоточены огневые точки. Такая «симфония» радовала и придавала нам больше уверенности в том, что немцы не смогут устоять перед нашим натиском. Верилось, что атака будет успешной. Эти последние минуты тянулись так долго, что это мучительное ожидание переходило в нетерпение.

Наконец, я услышал в шлемофон условный сигнал атаки: «Клены-777». Это означало, что настало время двигаться вперед.

В триплекс я видел, что наши снаряды изрядно перепахали окраину фольварка, но что уничтожено, а что осталось и может заговорить – это было еще под вопросом. То самое орудие, которое было замаскировано кустарником, было нетрудной мишенью, и поэтому первая наша задача – уничтожить его. Иван сделал несколько выстрелов по этой огневой точке. Первый снаряд упал с недолетом метров десять, но зато второй накрыл, как говорят, в самое яблочко. Действительно, там оказалось орудие, которое молчало только потому, что немцы выжидали более нужного момента, но мы их опередили, не дали дождаться этого момента. Для этого орудия этого момента больше не наступит.

Меняя позиции скачками от одного укрытия к другому, сделали несколько удачных выстрелов.

Ребята из стрелковой роты, которые действовали вместе с нами, а точнее, мы их поддерживали, жались к самоходке и, ободренные нашим удачным огнем, рванулись вперед. Справа тоже дела шли успешно. До фольварка оставалось не более двухсот метров.

В этот момент сильный удар по броне остановил самоходку, и пламя из бензиновых баков охватило всю машину. Силой вспышки меня вышвырнуло на обочину дороги, рядом с которой тянулась небольшая канава.

Первое, что пришло в голову, когда я вскочил на ноги, – сознание, что я жив. Мысль работала молниеносно. Следующее, о чем я подумал: где остальные члены экипажа, что с ними?

Огляделся, никого не вижу. Уже ни о чем не думая, бросился к горящей машине и в это время увидел, как через задний бортовой лист переваливался объятый пламенем Николай Лукьянов. Не обращая внимания на страшный жар, исходящий от машины, поспешил ему на помощь. Подхватил его под руки и поволок прочь от усиливающегося пламени. Кто-то подбежал ко мне, пытаясь помочь, но я успел крикнуть: «Я сам!» Бросил мимолетный взгляд: это был Иван Староверов. На ходу он пытался сбить пламя, которое перекидывалось уже и на меня. На дне канавы было сыро, местами стояла вода. Затянул на воду, и тут мы продолжили тушение.

Теперь, когда минуло столько лет, вспоминая то памятное утро, я могу с уверенностью сказать, что тогда, бросившись на помощь Николаю, я и Иван руководствовались одним чувством – боязнью опоздать ему помочь. Ведь вот-вот начнут рваться снаряды, и тогда ничего нельзя было бы сделать, но мы успели.

Как только мы оказались на дне канавы, раздался первый взрыв. Пришлось лежать, плотно прижавшись к земле. Рядом с нами оказалось два бойца из стрелкового взвода. Когда самоходка вспыхнула, они бросились нам на помощь, но она уже не понадобилась. За время, которое нам пришлось лежать, потушили горевшую одежду и узнали, что заряжающего нашего тоже успели оттащить, раненного в плечо, к санитарной повозке, которая была за бугром. Как это произошло, ни я, ни Иван не видели, настолько мгновенно произошли события, сколько на нас свалилось несчастий!

Но этого могло не быть, прими Немчинов другое решение. Николай стонал и все время повторял, что ничего не видит. Лицо его вздулось и стало похоже на один волдырь. Еще бы! Ему пришлось пролезть на четвереньках через всю горящую машину. Как он только смог? Ведь из отделения управления до заднего броневого листа почти пять метров. Невероятно, но это так. Кроме того, он оказался ранен в обе руки и в ногу. Левая нога выше колена кровоточила. Такое состояние вызывало опасения за его жизнь.

Иван прикладывал к ране на ноге разорванный пакет, стараясь остановить кровотечение. Осколки рвущихся в машине снарядов летели над нашими головами, а до машины было метров двадцать – тридцать. В воздухе творилось черт знает что. Головы поднять нельзя, но мы надеялись, что нам удастся перележать.

Мое лицо тоже горело, и я ощущал, что мне как будто на голову, и особенно на лицо, все время кто-то льет горячий кипяток. Руки были все в грязи, и, может быть, поэтому они не ощущали ожогов, холодная грязь в какой-то мере успокаивала боль. Меня мучила одна мысль: откуда же по нас выстрелили из пушки? А в том, что это было именно из пушки, сомнений не было. Неужели не все высмотрели? Было обидно и стыдно. Обидно, что так глупо и нелепо получили болванку, а стыдно – что не могли оправдать доверие командира.

Разрывы начали стихать, и мы ползком, волоча нашего механика на плащ-палатке, которую дали стрелки, удалялись от горящей машины, чтобы окончательно оказаться в безопасной зоне. Наконец разрывы стали безопасны, и мы смогли подняться в рост. Звуки боя уже доносились из фольварка. Слышна была пулеметная и автоматная стрельба, резко бузили наши самоходки. «Значит, живы», – подумал я, и меня укусила такая зависть. Ведь вот они смогли, а мы? Мыслями, конечно, мы были с ними, но не каждому в бою везет, нам это было хорошо известно.

Вскоре подъехала повозка, на ней сидел за возницу пожилой солдат и еще два раненых бойца. У одного была забинтована голова и рука на подвязке. Вторым был наш новый заряжающий. Он полулежал, на лице его можно прочитать, что ему очень больно. Кто-то наскоро наложил ему повязку на верхнюю часть груди, и я увидел кровавое пятно, выступившее через бинт. Он меня узнал.

«Скажи ребятам, чтобы потише везли, – попросил он меня. – А то терпения нет от этой тряски».

Я в ответ кивнул, и он закрыл глаза. Из-за кустов вышел санитар. На своей спине он тащил бойца, который был без сознания.

«Еще живой, – глухо произнес он. – Послушал: сердце бьется. Давай помоги мне его уложить», – обратился он к нам с Иваном.

Николая мы уложили рядом с нашим заряжающим, головами к хвосту лошади, а этого бойца – головой назад повозки. Так они втроем могли лежать более или менее свободно. Увидев мое лицо, санитар предложил забинтовать, а то, мол, пока до медсанбата доберешься, можно засорить и как бы не стало хуже. Ни его, ни мои познания в медицине не позволили найти правильного решения, потому что когда я предстал позже перед врачом с забинтованным лицом, то выслушал много неодобрительных слов в адрес того санитара. Повязка причинила мне много боли, особенно когда ее снимали. Но ведь санитаром руководили самые добрые чувства. Он хотел помочь и делал, конечно, все от чистого сердца.

И я по прошествии стольких лет только с великим уважением вспоминаю этого парня, который помогал нам, раненым, в трудную минуту боя. Сколько таких молодых и бесстрашных парней, наскоро обученных на каких-нибудь коротких курсах, а то и вовсе нигде не учившихся этому нужному делу, спасали жизни сотням бойцов, которых они вытаскивали с поля боя и передавали в руки квалифицированных медицинских специалистов. Без них многие солдаты и офицеры не могли бы вернуться в строй, а позже – домой и обнять своих родных.

Все время, пока мы добирались до медицинского пункта, а им оказался пункт 131-го стрелкового полка, я шел рядом с повозкой, готовый помочь санитару что-либо сделать для тяжелых ребят. Николая сразу же понесли на операционный стол, потому что он оказался крайним в повозке. Потом унесли остальных. Я сидел и ждал своей очереди. Раненых было немного – возле пункта стояло две повозки, не считая нашей.

Ранения у меня не было, а наложенная повязка прилипла к обоженному лицу, и боль немного поутихла. Я сидел и курил, ожидая своей очереди. Временами вставал и подходил к сестрам, которые сновали от палатки. Хотелось узнать, как там обстоят дела у Николая?

Но ни одна из сестер ничего мне сказать не хотела, и я начал думать, что дела у него неважные. Подъехали санитарные машины. От палаток из небольшого леска начали выходить солдаты, которым предстояла эвакуация дальше, в тыл, в госпитали. На носилках выносили тяжелораненых, но среди них Николая не было, да и не могли так быстро его прооперировать. Видимо, операция еще продолжалась.

Иван Староверов вернулся на передовую. Я попросил его рассказать все, что с нами произошло.

Я тоже не собирался тут задерживаться. Руки-ноги целы, чего рассиживаться? А ожоги заживут. Надеялся получить помощь и догонять своих.

Но получилось все совсем не так, как я рассчитывал. Ожоги мои оказались куда более серьезнее, чем это мне показалось вначале. Николая отправили в армейский госпиталь в Хойнице. Это я узнал уже после того, когда и мне была оказана помощь.

Машины увезли раненых, и сестра начала приглашать таких, как я. Другая сестра, которой лет было не больше, чем мне, начала снимать у меня повязку с лица. Поначалу все шло неплохо. Санитар бинта не пожалел, и сперва я сидел спокойно, но, когда она стала отдирать ближе к коже, терпение мое кончилось, и с очередным оборотом ее руки вокруг моей головы я вскочил с табуретки и отстранил сестру. В палатку вошла молодая черноволосая женщина в халате врача. Из-под халата просматривался воротник офицерской гимнастерки. «Значит, врач», – подумал я. Сестра начала жаловаться ей на меня, что, мол, не дает снимать повязку. Но она не обратила на это внимания, а только приказала ей: «Пойди принеси теплой воды. Отмочить надо, и дело пойдет».

Сестра ушла, а она, приняв у нее из рук моток бинта, попыталась продолжить начатую ушедшей сестрой работу. Но докторские старания были ничуть не лучше, и с первых ее движений я понял, что не выдержу. Мне казалось, что с меня, живого, сдирают кожу. И тут я не стерпел.

Реакция самозащиты сработала мгновенно, и я толкнул врача в живот ногой. Такого оборота дела она не ожидала и, не устояв на ногах, отлетела к шкафчику с инструментами, который начал падать, но я успел остановить его падение, подставив руку. В палатку вбежала сестра, расплескивая воду из тазика. Она, видимо, услыхала шум и ускорила возвращение. Увидев происшедшее, она чуть было не выронила из рук тазик. Врач еще не успела подняться на ноги, а я стоял, как коршун, над ней, не зная, что предпринять. В глазах у меня бегали огни, в голове стучало, а по лицу и гимнастерке бежали струйки крови.

Опомнившись, я подал врачу руку, от которой она отказалась, быстро вскочила, взяла из рук сестры тазик и поставила на столик. Как ни в чем не бывало она намочила тампон и начала прикладывать его к присохшему бинту. Я думал, что сейчас начнется разнос, но все на этом и кончилось.

Сестра взялась за приборку, а врач спокойно завершила начатое дело. Дальше все пошло как по маслу. Повязку мне больше не накладывали. Обработав обожженные места и чем-то присыпав лицо, отмыли руки и тоже спокойно, без суеты промыли обнажившиеся до мяса места и отпустили, сказав при этом, что я буду отправлен в армейский госпиталь. Расчеты мои вернуться в часть рушились.

Много лет спустя на встрече ветеранов дивизии в канун 40-летнего юбилея нашей дивизии судьба вновь свела меня с этой женщиной-врачом, которая за многие годы не потеряла своей прежней привлекательности и обаяния, разве что волосы покрылись серебром. Сам бы я ее не узнал, но она меня запомнила, хотя через ее врачебную практику прошло столько нашего брата, что трудно представить. Она подошла ко мне и так просто сказала: «А я вас запомнила на всю жизнь».

Мне было стыдно вспоминать тот случай, ведь я тогда даже не извинился. Пришлось извиниться много лет спустя. Эта встреча была началом нашей дружбы, и теперь мы постоянно переписываемся и поддерживаем связь.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Тяжёлые годы

Из книги Руал Амундсен автора Яковлев Александр Степанович

Тяжёлые годы Ремонт яхты не мог быть окончен раньше чем через год. Передав яхту опытным мастерам, Амундсен уехал на родину, чтобы добыть денег на продолжение экспедиции. Сейчас, когда он стал знаменит, это уже не представляло больших трудностей. Двести тысяч крон


Тяжелые бои в Венгрии

Из книги От Заполярья до Венгрии. Записки двадцатичетырехлетнего подполковника. 1941-1945 [litres] автора Боград Петр Львович

Тяжелые бои в Венгрии В марте сорок пятого я занимал должность начальника оперативного отделения штаба 122-й стрелковой дивизии и в то же время исполнял обязанности начальника штаба дивизии – в конце февраля начальник штаба полковник Григорий Семенович Безрукавый


Самые тяжёлые дни

Из книги Сражение века автора Чуйков Василий Иванович

Самые тяжёлые дни 1В дни с 8 по 14 октября затишья не было, да и не могло быть, так как наши позиция находились от немецких на расстоянии броска ручной гранаты.Глубина наших боевых порядков, то есть все пространство от переднего края обороны до Волги, не превышала и трех


5. Тяжелые бои

Из книги Трагедия казачества. Война и судьбы-1 автора Тимофеев Николай Семёнович

5. Тяжелые бои По-видимому, в конце июля громко заговорила артиллерия. Бомбардировочная авиация крупными стаями бомбит Ржев и Зубцов. Штурмовики оседлали передовые позиции и дороги, штаб залихорадило. Почти непрерывно звонят полевые телефоны. Мелькают нарочные верхом


Тяжелые времена

Из книги Майн Рид: жил отважный капитан автора Танасейчук Андрей Борисович

Тяжелые времена Болезнь, длившаяся так долго, не только измучила Майн Рида и его жену физически, но изрядно подорвала финансовое положение семьи. Постоянные переезды, клиники, гостиницы, лечение, лекарства, счета от врачей — все это подразумевало расходы — и расходы


Снова тяжелые потери

Из книги В небе — гвардейский Гатчинский автора Богданов Николай Григорьевич

Снова тяжелые потери Октябрь стал месяцем большой активности немецкой истребительной авиации на белорусском направлении. Здесь гитлеровцы установили несколько наземных радиолокаторов и использовали их для наведения своих истребителей на наши ночные бомбардировщики,


ТЯЖЕЛЫЕ ПОРОДЫ

Из книги Голоса Серебряного века. Поэт о поэтах автора Мочалова Ольга Алексеевна

ТЯЖЕЛЫЕ ПОРОДЫ Зима и город запирают землю. Зеленой силы выключен приток. Далеко где-то, у корней сосновых, Болтается пресвежий голосок Природной прелести. А у тебя Два утра за месяца. Небес на пятачок. Ложится снег ребенком вечно мертвым, И тусклость оседает на плечо. Как


11. Тяжелые дни

Из книги Наперекор ветрам автора Дубинский Илья Владимирович

11. Тяжелые дни Вскоре ЧП повторилось. В августе 1936 года арестовали коменданта укрепрайона Юрия Саблина. Тот, кто брал в начале июля Шмидта, понял, что нельзя выхватывать из армии командира, не указав его вины. Саблина сразу же объявили «немецким шпионом».В Харькове


13. Тяжелые испытания

Из книги 900 дней в тылу врага автора Терещатов Виктор Ильич

13. Тяжелые испытания Ночью в третий раз с трудом переправляемся через знакомую Пузну. Приближается рассвет, и нам нужно как можно дальше уйти от места переправы. Ориентируясь по компасу, идем без отдыха по густым, болотистым зарослям на юго-восток. Утром натыкаемся на


Тяжелые дни

Из книги История моей юности автора Петров-Бирюк Дмитрий Ильич

Тяжелые дни С лязгом захлопнулась за мной тяжелая, окованная железом калитка тюрьмы. Я с ужасом оглянулся вокруг. Жутко… Со всех сторон давят высокие кирпичные стены, а передо мной, как огромная серая скала, возвышается мрачная тюрьма.Тюрьма!.. Страшное место.Тюрьму мне


Тяжелые легкие

Из книги Врачебные тайны. Пороки и недуги великих автора Раззаков Федор

Тяжелые легкие Смертность из-за болезни легких занимает 4-е место в мире среди всех причин смертности в общей популяции. Что касается России, то здесь в конце 90-х болезнь легких в общей структуре болезней органов дыхания занимала 13-е место (12,3 %, 11 миллионов больных).


Тяжелые времена

Из книги Легендарные фаворитки. «Ночные королевы» Европы автора Нечаев Сергей Юрьевич

Тяжелые времена Итак, надежды на рождение сына не оправдались. Родившаяся Елизавета была, возможно, дитем любви, и, без всякого сомнения, дитем политических амбиций, но женского пола, что все перевернуло с ног на голову. Ее отец Генрих VIII не был уже молодым человеком: ему


ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ

Из книги Лазо автора Губельман Моисей Израилевич

ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ Часть партизанских отрядов стягивалась к деревне Молчановка, расположенной в узком конце Сучанской долины, замкнутой впереди труднопроходимыми хребтами Сихотэ-Алиня. Как только партизаны отошли, Сучанская долина была занята интервенционными войсками и


Тяжелые дни

Из книги Мои путешествия. Следующие 10 лет автора Конюхов Фёдор Филиппович

Тяжелые дни 18 декабря 1995 года86°25’58’’ ю. ш., 80°24’27’’ з. д.День был тяжелый, не было солнца, белая мгла, тяжело выдерживать курс. Я шел и молился, чтобы Господь дал хорошую погоду и открылось солнце. В 13:30 появилось солнце и осветило путь мой к полюсу, стало легче идти.


ТЯЖЕЛЫЕ ГОДЫ

Из книги Феллини автора Мерлино Бенито

ТЯЖЕЛЫЕ ГОДЫ Федерико страдал, работая над «Казановой», гораздо больше, чем во время съемок любого другого фильма, даже такого как «Восемь с половиной». Он так объяснил это в ходе интервью Сименону:«Я ненавидел этот персонаж, я отказывался встречаться с этим идиотом, но я