Чинар и прекрасная леди

Чинар и прекрасная леди

Мы с Анкой сбежали с нашего третьего этажа, вышли во двор погулять. Вижу — стоят эти двое, наши главные дворовые хулиганы, они всегда маленьких обижают, и ещё третий, он из последнего подъезда, тоже последнее время стал хулиганом. Хорошо бы их поменьше было на свете, этих мальчишек! Они всегда ходят с палками, толкают кто послабее, палкой тычут, стукнуть могут этой же палкой!

Я говорю:

— Анка, постой здесь, сейчас соберу девочек на круговую лапту!

Стала собирать — чего-то мало для лапты, и Лена не выходит, а я ей в стенку постучала. Слышу, Анночка кричит. Я обернулась — она лежит на асфальте, уже приподнялась и платком колено вытирает. Мне кажется, что это кровь. А рядом стоят эти трое… и смеются!

Тут я в такое бешенство пришла — подскочила, помчалась на них на троих, они даже разойтись не успели. Мы все упали, вскочили и стали драться. С двумя можно драться, а вот с тремя уже очень трудно, но я молочу их куда придётся: один палку выронил, я её схватила и кого-то сильно стукнула, но палку не удержала — она улетела.

Они меня всё-таки повалили, а я уже в крови — колени, все руки, лицо, плечо, — и вдруг мне под руку попадается какой-то большой тяжёлый камень — наверное, кусок асфальта. Я его хватаю — и одновременно мысль: сейчас кого-нибудь убью! Дёрнулась, хочу подняться, а мальчишки почему-то отступают, меня кто-то поднимает, камень из руки вынимает. Я голову повернула — Чинар. Он говорит спокойно:

— Сестру забери — домой идите! — И слышу его голос: — Трое на одну девчонку!

Я плохо соображаю и думаю: жалко, надо было стукнуть кого-нибудь этим камнем. Меня немножко встряхивают за плечи, я начинаю соображать, смотрю на Чинара и говорю: «Спасибо!» Он кивает головой. Я подхожу к Анке, она смотрит на меня с ужасом, и мы идём домой. Слышу, кто-то визжит, тихий голос Чинара:

— Если ещё хоть раз кого-то из них тронете…

Опять кто-то визжит.

Дома, как всегда, Бабуся плачет, глядя на нас, Мамочка быстро моет, мажет йодом, завязывает. И вдруг, когда мы уже в «приличном» виде, из столовой выходит Ёлка. Но это не просто Ёлка — на ней новое голубое крепдешиновое платье, на голове невозможно красивая соломенная шляпка!

Анка хлопает в ладоши и кричит:

— Элл очка, какая ты красивая!

А я кричу:

— Ёлка! Ты не просто красивая — ты настоящая леди!

Ёлка улыбается, но потом хмурится.

— Что случилось? — спрашивает. — Почему вы обе в таком виде?

Я быстро рассказываю, у неё становятся светлые, просто белые глаза, тонкие ноздри, и она говорит:

— Я сейчас! — И быстро выходит из квартиры.

— Мамочка, она куда? — спрашиваю.

Мамочка разводит руки в стороны. Идём в столовую. Сидим ждём. Я думаю о Чинаре.

Рядом с нашим большим каменным домом есть маленький деревянный.

Вообще, я не знаю, кто там живёт, но точно знаю, что там живёт наш дворник и его сын Чинар. Чинар, наверное, на год или два старше Эллочки. У него серое лицо, серые глаза, он очень плохо одет, быстро ходит, никогда не улыбается, а когда я с ним здороваюсь — а я с ним всегда здороваюсь первая, потому что младший должен первым здороваться со старшим, — он, не глядя на меня, кивает головой.

Я спросила у одной девочки из нашего двора, почему Чинар никогда не играет с нами в лапту и почему никто с ним не разговаривает, и он… ни с кем не разговаривает. Девочка засмеялась и сказала:

— Он же сын нашего дворника-татарина, кому он нужен?

Я очень удивилась и поразилась:

— А при чём тут папа — дворник и татарин? Если он татарин, он что, с нами в лапту играть не может?

Девочка на меня посмотрела, пожала плечами и сказала:

— Спроси у своей мамы, она тебе всё объяснит!

Пришла домой, всё Маме и Бабушке рассказала, Анка тоже слушала.

Мама с Бабушкой долго молчали. Бабушка сидела, закрыв лицо руками, Мама куда-то смотрела. Потом Мама говорит:

— Помнишь, Мамочка, когда в начале тридцать седьмого арестовали Лялиного отца, весь двор от них шарахался, мы были единственной семьёй, которая с ними общалась. А когда мы позвали Лялечку к Ёлке на день рождения, ко мне потом приходила её мама — она так плакала, так меня благодарила, это было очень тяжело. Но я тогда думала: тридцать седьмой год, страх — понятна хотя бы причина. Но что сейчас?

Мамочка говорит, а у меня такие странные мысли: почему Лялиного отца «арестовали» — он не хулиган, не вор, он не может быть «врагом народа», он хороший, добрый и научный работник, я его знаю, он живёт в нашем подъезде?

— В кого превращаются наши люди… страшно подумать! — Бабушка смотрит прямо и строго. — Что будет лет через… двадцать — тридцать?

— Мамочка! — прошу я её. — Я ничего не понимаю… тридцать седьмой год… двадцать — тридцать лет? Ну почему они не хотят играть с сыном дворника?

— Если дети не хотят играть с сыном дворника и татарином, — говорит Мамочка спокойно, — значит, их родители плохие, глупые и ничтожные люди.

Я вспомнила нашего дворника. Когда я училась в железнодорожной школе, я каждое утро проходила мимо него. Зима, на улице темно, наш дворник подметает и убирает снег. Я говорю ему: «Доброе утро!», он кивает мне головой, и я понимаю: он меня слышит и тоже желает мне доброго утра.

Скрипит входная дверь, и почти сразу в столовую входит Ёлка. Анка начинает плакать, а я в ужасе, как Бабуся, прижимаю руки к лицу. Весь верх платья в крови, дивная шляпка разорвана, а Ёлка строго говорит:

— Я никому не позволю бить моих сестёр!

Мамочка быстро снимает с неё платье и шляпку, кладёт всё это на стул, сажает Эллочку на другой стул, откуда-то у неё появляется вата, она скручивает две ватки и суёт их Ёлке в нос, в ноздри.

— Ты молодец! — Мамочка берёт вещи со стула, быстро идёт к дверям и говорит: — Это кровь из носа, сейчас всё пройдёт. Эллочка, запрокинь как следует голову и сиди тихо. А вы, — это мне с Анкой, — тоже сидите тихо и с ней пока не разговаривайте! — И уходит.

Мы очень тихо сидим, потом я не выдерживаю и спрашиваю:

— Эллочка, у тебя ничего не болит?

Эллочка чуть улыбается и так делает глазами, что нам понятно: у неё ничего не болит. Приходит Мамочка, в руках у неё мокрая ватка. Она внимательно осматривает Ёлку, потом вынимает из её ноздрей вату и спрашивает:

— Всё хорошо?

— Да! — отвечает Ёлка.

Мамочка осторожно и аккуратно вытирает следы крови у Эллочки на лице, шее и груди. Потом разрешает ей сесть нормально — кровь из носа уже не идёт.

— Эллочка! — говорю — я так расстроена, просто ужас. — Из-за меня такое платье испортилось, и шляпка разорвалась, а Папа тебя даже сфотографировать не успел — какая ты была красавица леди!

— Ещё успеет сфотографировать, ведь мы скоро в Ленинград Эллочку повезём, — улыбается Мамочка.

— Но всё платье в крови и шляпка разорвана!

— Кровь с платья в холодной воде отошла — платье высохнет и будет как новое! — Мамочка говорит спокойно, но радуется.

— А шляпка? — Я очень волнуюсь.

— А шляпку я тоже в холодной воде быстро оттёрла, потом мы с Бабушкой натянули её на кастрюльку нужного размера — завтра она уже высохнет, и я её очень незаметно, с внутренней стороны, зашью.

— Значит, она будет красавица леди? — Мы с Анкой кричим почти хором.

— Она у нас и так красавица! — говорит Мамочка гордо. — А теперь, в новом платье и шляпке, будет прекрасная леди!