IX ЛИНИИ ЖИЗНИ, ЛИНИИ СМЕРТИ 1984

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

IX

ЛИНИИ ЖИЗНИ, ЛИНИИ СМЕРТИ

1984

Из всех вопросов самый сложный — почему.

Когда он с леденящим душу спокойствием рассказывал следователям о замысленном и совершенном, когда вспоминал — легко или натужно — о происшедшем и содеянном год или десять лет назад, то называл более или менее точно даты, описывал, как выглядели жертвы и во что были одеты, что было у него в руках, как наносил удары, какие сладострастные чувства испытывал, что делал после изнасилования и убийства. Временами отвечал сдержанно, временами — словоохотливо и с подробностями. Он мог ответить почти на все вопросы: когда, где, что, чем, как, куда.

Только не «почему».

«Меня неодолимо влекло…» «Я внезапно почувствовал, что…» «Случайно увидел на автобусной остановке… на улице… возле кинотеатра…»

Резонные мотивы. Убедительные.

Этот мальчик нравился ему больше других? Именно та умственно отсталая девочка была предметом его мечты? Он увидел нечто манящее в облике вокзальной девки?

Нет же, конечно. Все случайно, все по стечению обстоятельств. Непреодолимой, заданной, целеустремленной была только его похоть.

Он хотел. И для него, простого советского человека, испытавшего — действительно, без намека на иронию — немало лишений, жившего нелегкой — действительно — жизнью, терпевшего — действительно — тьму обид, это хотение стало главным. Оно многократно умножалось невозможностью удовлетворить его и нежеланием подавить его.

Не станем сейчас говорить про клинику. Возможно, он безумец. Но и тогда остается вопрос: мог ли он, такой обстоятельный, предусмотрительный, расчетливый, преданный муж, любящий отец, умиленный дед, мог ли он загнать свою похоть внутрь или изгнать ее из себя?

Едва ли не каждый человек хоть изредка, да удерживается от греха нравственными тормозами. И никто не бросит в него камень, если он мысленно раздевает чужую жену или берет на мушку личного врага.

Хотя и это грех.

По не тот грех, который подлежит наказанию.

Последствия — подлежат. Почти две тысячи лет назад верным учеником Иисуса святым апостолом Иаковом сказано было: «Похоть же, зачавши, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть» (Иак. 1,15).

И, знаем мы, более пятидесяти смертей.

Но, говоря о рождении смерти, апостол имел в виду не жертву, а согрешившего. И не смерть на плахе, а смерть души.

Здесь мы говорим о другом: о жертве. О ее смерти.

Всякий раз, слушая и читая протоколы допросов, заключения судмедэкспертов, описания вещественных доказательств, мы, преодолевая чувства жути, страха, омерзения, пытались понять, хоть намек найти — ну почему? Он на этот вопрос ответить не может. Вдруг сами догадаемся…

Нет, не выходит. Что, как, где, когда — уже знаем. С его слов или с чужих. По почему?

Ответим неопределенно. Например, так.

Судьба. Провидение. Злой рок.

И похоть.

И вот он вышел на охоту. Он в командировке, или ходит по магазинам, или поехал на пляж. Он не какой-нибудь праздношатающийся, у него дел невпроворот, и по работе, и по дому. Возможно, он еще не уверен в своих желаниях, не очень-то надеется на удачу. Если ничего не выйдет, никто подходящий не подвернется, он просто побродит там и сям, поездит и вернется домой, к жене и детям.

Его сегодняшняя жертва вышла на улицу, сбежала из дома, поехала на вокзал, потеряла дорогу в большом городе. Она так и не узнает никогда, что ничтожный поворот судьбы — и не встретится на ее пути этот длинный словоохотливый дядька с портфелем в руке.

Две линии на карте жизни изгибаются, петляют, тянутся совсем рядом, расходятся и сближаются вновь.

И вдруг — вспышка. Роковое пересечение: линии жизни и линии смерти…

Жизнь у Марты Михайловны Рябенко не заладилась с утра. Насилу поднялась с постели, выглянула в окно — вот уж поистине февральская мерзость: сыро, пасмурно, слякотно. И не выспалась. И после вчерашнего голова трещит. Надо бы подлечиться, что она в последнее время и делала иногда с похмелья, но дома как назло ни капли спиртного. Может, оно и к лучшему: и без того на работе косятся, того гляди выгонят.

Марта Михайловна глянула в зеркало и осталась собой недовольна. Сорок пять лет, понятное дело, не девочка, но сегодня видок — хуже некуда. Помятая, будто каток проехал. И морщины откуда-то понабежали, и мешки под глазами. Аж смотреть тошно. Ладно, хватит ныть. Каждый кузнец своего счастья. Все в наших руках.

И хотя руки дрожали, Марта Михайловна умылась, причесалась и навела красоту. Нет, еще ничего. Если выспаться как следует, да к парикмахеру сходить, да косметика импортная — мужики еще заглядываться будут. Не всякий, конечно, но который понимает. А всякий и не нужен. Как раз и нужен такой, который понимает. Нет, это еще не конец. Сорок пять — не возраст.

Настроение малость улучшилось. Марта Михайловна оделась, заглянула к внучке — та еще спала — и отправилась на работу не завтракая. Все равно аппетита никакого.

На работе настроение опять поехало вниз. И отчего так бывает: если с утра не заладится, то весь день наперекосяк? Сперва поругалась с начальством, потом колготки зацепила о стул, хорошие колготки, гэдээровские, а после обеда позвали в отдел кадров и как снег на голову — сокращение. Может, еще и не уволят, но будьте готовы. Нашли, понимаешь, юного пионера! Думают, я просить их стану, умолять. Да видала я их всех в белых тапочках. Отработаю, сколько там осталось, обойду с бегунком кассу взаимопомощи, местком, библиотеку, в которую сроду не заходила, что там еще положено обойду — и будьте здоровы. Получу деньги под расчет, хватит, чтобы отдышаться и оглядеться. Без работы не останусь. Тут вам не капитализм.

Прямо с работы пошла к подруге. Во-первых, поплакаться, во-вторых, просушить намокшие в слякоти сапоги, а заодно и согреться — хорошо бы чем-нибудь покрепче. Без перебора, не так, как вчера, а самую малость. Не надеясь на подругу, по дороге прихватила бутылку — и правильно сделала. У подруги своего не оказалось.

Выпили немного. Согреться-то согрелась, а вот просушиться и душу облегчить не получилось. Подруге было не до нее, своего мужика ждала. Так прямо и сказала: не до тебя. Марта Михайловна немного обиделась. Но виду не подала. Оделась, недосохшие сапоги натянула — и пока, подруга!

Початую бутылку оставлять не стала — заткнула пробкой и взяла с собой. Самой пригодится.

Добралась до дома. Настроение поганое, подстать погоде. Повозилась с внучкой — не полегчало. И что за день такой проклятый выдался! Налила себе в стакан, на три пальца, не больше. Вроде бы немного отошло. Добавила совсем чуть- чуть, на донышке. Наконец-то отпустило. И погода за окном получше стала. Темень, правда, много не разглядишь, но похоже, уже не так сыро, как с утра. И потеплее.

Что толку дома-то сидеть! Выйти бы, на людей посмотреть, себя показать. Время, можно сказать, детское.

Она сунула ноги в замшевые сапоги, надела зеленое пальто с меховым воротником, повязала узорчатый шерстяной платок, глянула на себя в зеркало и вышла из квартиры.

На улице было гораздо холоднее, чем казалось из комнаты. Она шла куда глаза глядят, в голове слегка шумело: с обеда ничего не ела, только прикладывалась помаленьку. Много ли надо невезучей женщине за сорок? Ей опять стало ужасно жалко себя, но это чувство скоро прошло.

Марта Михайловна быстро шагала по улице, стараясь согреться. Она продрогла и рада была бы зайти куда-нибудь, где потеплее, — но куда?

Она проходила мимо автобусной остановки, когда большой заляпанный грязью автобус приветливо распахнул двери, словно приглашая ее внутрь. Она вошла не задумываясь, хотя ехать ей было решительно некуда. Но внутри, казалось ей, так тепло, так уютно…

Автобус был, как обычно, нетоплен и набит битком. По все равно лучше, чем на темной улице. Она стояла, держась за поручень, прижимаясь к чьей-то большой спине, и задремывала. На остановках она вздрагивала, открывала глаза и опять проваливалась в дремоту. Она не очень понимала, куда едет и сколько остановок проехала. Народу в автобусе стало меньше, теплая спина вышла, можно было и сесть, но Марте Михайловне уже надоела поездка. Она прижалась лбом к стеклу, увидела за окном голые деревья, площадку с обелиском и поняла, что едет к аэропорту. Сначала она огорчилась — попутала нелегкая, занесла на окраину, — но потом оживилась. Все-таки людное место, можно в тепле посидеть, поглядеть телевизор, в буфет зайти, пива выпить, а потом на автобус — и домой. Как-никак завтра на работу, надо выспаться. А может быть, послать ее куда подальше, эту работу, все равно выгоняют».

Стакан пива не помешал бы.

В хмуром аэропортовском буфете измаявшаяся за день, с тяжелым взглядом буфетчица открыла ей бутылку жигулевского пива и пальцем показала на поднос с гранеными стаканами — сама возьмешь.

По телевизору показывали какую-то муру.

Пиво было теплое и почти без пены. Она допивала его с отвращением.

Надо бы проветриться.

Марта Михайловна вышла из здания аэровокзала, пересекла площадь и направилась вдоль дороги, ведущей к центру. Новочеркасское шоссе, вспоминала она. Или нет, проспект Шолохова. Черт с ним, какая разница.

Ее покачивало. Она понимала, что не совсем твердо держится на ногах, но ей было наплевать. Надо проветриться, и все будет нормально. И совсем не холодно на улице, можно расстегнуть верхнюю пуговицу пальто, а то дышать нечем.

Она остановилась неподалеку от автобусной остановки, возле общежития авиаторов. Прислонилась к гладкому тополиному стволу, расстегнула пуговицу, поправила платок. Глубоко вздохнула, стараясь проветрить мозги, и в этот момент услышала за спиной глуховатый мужской голос: «Далеко путь держите?»…

В тот промозглый февральский день с самого утра не заладилась жизнь и у сорокавосьмилетнего снабженца из города Шахты. Директор объединения «Ростовнеруд», где работал снабженец, после планерки попросил его остаться в кабинете и без свидетелей устроил разнос. Может, и за дело, кто бы стал спорить, но что за манера орать и к тому же тыкать! Они же оба люди с высшим образованием, сам он обращается к директору исключительно на «вы», так какое тот имеет право тыкать ему, словно последнему грузчику?

Ладно, металл в срок не завез, что есть, то есть. Ну, не успел! Мне что, разорваться, что ли? Будет вам ваш поганый металл, съезжу за ним, вот сегодня возьму и съезжу.

Он не такой дурак, чтобы говорить это вслух. Он молча смотрит поверх директорской головы, пользуется своим высоким ростом, чтобы избежать взгляда. На него глядит с портрета ласковым взором лысый с бородкой человек, который столько сил потратил, жизнь свою отдал до срока, лишь бы создать самое справедливое на свете общество, а вот из-за таких паразитов, как этот директор, никакой справедливости не добьешься. Был бы жив тот, который на портрете, все было бы по-другому. При нем, при лысом, времена были суровые, но справедливые, не то что нынче, когда все пораспускались и всякая шушера позволяет себе слишком много. Мне, человеку партийному, с университетским дипломом, тыкает, будто какому-нибудь шоферу, и вообще унижает, как этой шушере вздумается.

Больше всего ему хочется выскочить из этого кабинета, увешанного почетными грамотами, с длинным, впритык к директорскому, крытым сукном столом, за которым он мается на планерках, выбежать на улицу, на свободу, вдыхать сырой и холодный воздух, брести куда-то, бездумно и бесцельно… Как это все надоело!

«Значит, договорились, — уже спокойно произносит директор, — завтра ты в Батайске, и чтобы без металла не возвращался. Кровь из носу, но металл должен быть здесь. Да ты слушаешь меня или опять где-то витаешь?» Тот стряхивает с себя оцепенение и, чтобы побыстрее уйти, отвечает: «Конечно, слушаю. Я сейчас все запишу и завтра же отправлюсь. Так я пойду, хорошо?» Директор кивает головой и, глядя ему в спину, бормочет под нос: «Послал Бог начальничка отдела снабжения… Надо убирать его, пока не развалил дело окончательно».

Он это говорит себе уже не первый раз.

А тот, кого директор мечтает убрать, идет не торопясь в канцелярию оформлять командировку. От мысли о предстоящей поездке, пусть и совсем недальней, на душе у него становится легче. Будет металл, не будет — дело десятое. Лишь бы выбраться отсюда.

«Вы надолго не исчезайте, — говорит ему канцелярская дама, печатая приказ. — Сегодня двадцать первое, послезавтра ваш мужской праздник. Поздравлять вас будем, так что вы уж возвращайтесь».

Он не задержится. Он любит праздники на работе — 8 марта, 23 февраля, канун Нового года, ноябрьские. Немного водочки в отделе, женщины устраивают стол, расставляют покупную и принесенную из дома снедь; поздравления, скромные подарки. Потом можно будет добавить и потрепаться, все настроены благодушно, каждый тебе друг-приятель, даже директор, не то что в будни. А если кто-то и тыкает, то по дружбе, необидно.

Он идет к себе в отдел. Его стол в углу небольшой комнаты, возле окна. Над столом висит принесенный им самим плакат с портретами членов Политбюро. Постойте, а где портфель? Вот, лежит на стуле, кожаный, добротный. Он любит хорошие портфели. Ему не нравится, когда чужие трогают его портфель. Один раз женщины в отделе нехорошо над ним подшутили, сунули туда кирпич. Он обнаружил его только дома. Тащил тяжеленный кирпич и ничего не заметил, погруженный в свои мысли. Веселые шуточки, ничего не скажешь. Его буквально трясло от гнева. Но он тогда сдержался, сделал вид, будто ничего не произошло.

Садится за стол, разворачивает «Правду», проглядывает. Вспоминает, что завтра политсеминар. Ничего не случится, разок можно и пропустить. Откладывает газету и раскрывает блокнот. Кто-то из сотрудниц подходит к его столу, но он делает вид, что занят срочной работой. Сидит, уткнувшись в блокнот, обложку держит приподнятой, чтоб не видели, что он пишет. Это его важная тайна. От нее зависит благополучие коллектива.

Никто в его блокнот не заглядывает. Кому-то наплевать, что там делает начальник, а кто-то давно уже знает его тайну.

Он рисует крестики.

Так проходят два часа. Когда все уходят на обед, он не торопясь надевает пальто, берет портфель и выходит в коридор. Навстречу — приятель из отдела главного механика. Ну, не приятель, откуда у него среди таких людей приятели, просто знакомый, вместе сидят на партсобраниях и за столом по случаю праздника. «Опять с утра вздрючку получил?» — спрашивает на ходу знакомый. Вопрос вновь швыряет его в омут глухого раздражения, постоянной обиды. «Уйду, ей Богу, уйду…» Мало этих вечных издевок и начальственных выволочек, так в придачу еще проклятый линолеум. Кто-то украл, а повесить хотят на него. Не пройдет! И вдобавок разговоры о пропавшем аккумуляторе. Копеечные дела, а шуму сколько…

Мрачный, рассеянный, он приходит домой. Достает что-то из холодильника и съедает на кухне не присаживаясь. Спроси у него, что он съел, — не вспомнит. Идет в комнату, начинает собирать портфель: полотенце, мыло, бельишко, веревка, ножик — что еще может понадобиться снабженцу в короткой командировке? Можно отбывать. Нет, еще надо оставить записку жене, чтобы не беспокоилась. Хорошо, что не застал Феню дома. Обязательно стала бы уговаривать не уезжать на ночь глядя, а отправиться завтра с утра пораньше: за день как раз и обернешься. С вечера какая работа?

Нет, если ехать, то прямо сейчас. А вечер можно перекантоваться в Ростове. Он — одинокий волк, он любит рыскать, бродить без пригляда по большому городу. Сам по себе, один, на свободе, вдали от директорской приемной, от канцелярии и поганого своего отдела материально-технического снабжения, вдали от служебных свар и дрязг, в которых он по воле рока всегда оказывается замешанным. Все правы, только он виноват. Надоело.

В приличное расположение духа он приходит только в пригородной электричке. Хоть один раз за день повезло — успел вскочить в последний вагон. Правда, пришлось немного припустить. Зато успел. А шел бы не торопясь, как некоторые, — гулял бы целый час по платформе.

Отдышался в тамбуре, проверил замочки на портфеле и пошел по вагонам, зыркая сквозь очки направо-налево. Народ какой-то пустой, неинтересный: бабки с корзинами, мужики в ватниках, какие-то тетки с малолетними детьми, то здесь, то там парочки, сидят впритирку, о чем-то перешептываются. О чем, о чем — о том же. Сговариваются. А вон сидит одна, разодетая, в дубленке коротенькой, ляжки джинсами обтянуты. Вот бы такую сейчас! Аж в жар бросило. Нет, к этой чистой студенточке и соваться нечего, ей зубы не заговоришь. Сразу получишь от ворот поворот, а то и крик поднимет, на весь вагон. Этого только не хватало.

Дошел до головного вагона, пошел назад. В моторном шумно, трясет, не почитаешь. Пошел дальше, выбрал место у окна, развернул недочитанную в отделе «Правду», поправил очки и стал читать на первой странице самое важное сообщение: «В Политбюро ЦК КПСС». За этим надо следить. Тут судьбы страны решаются.

Остановка. За окном уже почти ничего не видно, густые сумерки. Ввалились новые пассажиры, человек десять, в мокрых пальто и куртках, присыпанных быстро тающим снежком. Среди них паренек, на вид лет пятнадцать, не больше.

Паренек прошел по вагону, оглянулся и сел напротив. На ловца и зверь бежит! Неужто повезло? Паренек трет руки, замерзли, наверное, в окошко глядит, будто там что-то можно увидеть.

Газету — в сторону!

«Далеко путь держим? В Ростов или дальше?»

Паренек не отвечает, пялится в окно. Неразговорчивый, значит. Ничего, разговорим.

Сложил газету, сунул в карман пальто. Снял теплую шайку из коричневого меха крысы-нутрии, поправил взмокшие седеющие волосы. «Учишься, работаешь?» Паренек посмотрел на него без всякого выражения и снова отвернулся. Надо помягче, чтобы войти в доверие. Проявить, так сказать, отеческую заботу.

«Ты бы снял, парень, куртку. Совсем мокрая, простудишься…»

Он протягивает руку и дотрагивается до живота, как будто проверяет, сильно ли намокла куртка. И тут же получает резкий удар по руке. Паренек вскакивает, глаза злые: «Пашшел, ка-аз-ел!» И уходит в тамбур.

Ничего себе молодежь пошла! Настроение снова портится безнадежно. И правда, обидно. Ну что я ему такого сказал, из-за чего он, собственно, взвился? Я же хотел по-хорошему… Может, пойти за ним в тамбур? Нет, чести много. Таких пруд пруди. За каждым в тамбур не набегаешься.

Он снова вытащил газету и принялся за чтение. «Были обсуждены вопросы, связанные с обеспечением бесперебойного функционирования народного хозяйства…» Как же оно будет функционировать бесперебойно, если честных, преданных делу коммунистов третируют, как последнего мальчишку? Это опять навело его на мысли о несговорчивом пареньке, но он постарался сразу же отбросить их от себя. Когда надо было, он умел управлять своими эмоциями. Он никогда не выставлял их напоказ, не давал им перехлестнуть через край на людях. И если боялся в какой-то момент лишиться самообладания, то первым делом загонял свои чувства внутрь.

На площади у ростовского железнодорожного вокзала дул порывистый ветер, норовил сбить шапку, вырывал портфель из рук. Сутулясь, пряча лицо от ветра, он зашагал к автобусной остановке.

Он вышел из автобуса в самом центре, на углу улицы Энгельса и Ворошиловского проспекта. Вечерняя толчея, людская круговерть притягивали его и отталкивали одновременно. Он брел не торопясь по улице Энгельса, заглядывая в лица прохожим. В отличие от толпы, неведомо куда спешащей, ему, одинокому волку, торопиться некуда. Люди скорым шагом неслись с работы домой, на их неулыбчивых лицах написаны были каждодневные, скучные, неизбывные заботы. Они забегали в магазины, покорно становились в очереди, набивали сумки банками, бутылками и кульками, так же скоро двигались дальше, убегая от холода, от мокрого снега, от пронизывающего ветра, от надоевших дневных тягот.

Они разбредались по норам. У одинокого волка норы нет.

Стекла очков покрылись каплями, из посиневшего носа текло.

Он прошел изрядный кусок Энгельса, аж до памятника Сергею Мироновичу Кирову, под ногами которого высечена на постаменте пронизанная оптимизмом цитата: «Успехи действительно у нас громадные. Черт его знает, если по-человечески сказать, так хочется жить и жить». Эти кировские слова, особенно «по-человечески», всегда брали его за живое. Ему хотелось быть таким же ладным, таким же веселым и уверенным в себе, как человек на пьедестале. Чтобы прочно стоять двумя ногами на земле, а потом, после смерти, — в бронзе или камне на постаменте.

Мимо прошла девочка со школьным портфелем, и одинокий волк подумал, что два портфеля — ее и его — могли составить хорошую пару. Он представил себя с этой девочкой в одной постели, а в ногах портфели вытворяют что-то несусветное. Представил и засмеялся. Настроение снова пошло вверх. Он не стал даже догонять девочку, ему хватило сладострастного видения. И к тому же неохота было идти против ветра. Главное, что не все еще потеряно. Он еще всем докажет…

Подошел автобус в сторону автовокзала и аэропорта. Он прыгнул в открытую дверь как молодой — так ему, во всяком случае, показалось. Вспомнились другие строки, многократно читанные на том же проспекте Энгельса, в витрине лучшего в Ростове-на-Дону магазина «Цветы»:

Дождики всю землю поливают.

Льдины тают каждую весну.

Девушки хорошие бывают

Не в одном Ростове-на-Дону.

Но играть не стану я в молчанку,

Безо всякой лишней суеты

Я признаюсь честно: ростовчанки –

Люди всесоюзной красоты.

Эти два четверостишия хорошего поэта Льва Ошанина он знал наизусть с университетских времен и почему-то вспоминал их всякий раз при виде девочки или женщины, когда начинало стучать в висках, а к низу живота приливала горячая волна, будто он, как бывало с ним изредка в школьные годы, обмочился на уроке.

Он чувствовал — что-то должно произойти. После осечек грянет выстрел. Провидение отправило его в командировку, а не жалкий директор.

От надышанного автобусного тепла его очки запотели, все кругом было в тумане, плыло цветными пятнами. Он аккуратно протер стекла носовым платком, надел очки и осмотрел публику. Среди пассажиров женского пола не было никого, кто вправе был бы претендовать на звание дамы «всесоюзной красоты». Наплевать, при чем здесь красота? Идет охота! Чем плоха, например, вон та, в черной меховой шапочке, возле передней двери? Он протиснулся ближе к двери и услыхал ее голос с легкой хрипотцой, обращенный к коротышке в фетровой шляпе: «Мужчина, вы на следующей встаете?» И когда она, протиснувшись мимо шляпы, вышла из автобуса, он, расталкивая публику и цепляясь за чьи-то руки, выпрыгнул вслед за нею. Закрывающаяся дверь автобуса едва не защемила портфель.

Его звездный час еще не наступил. Хриплоголосую в черной шапочке ждал на автобусной остановке крепкий мужчина с военной выправкой.

Остановка называлась «Институт ядерных исследований», этого места он побаивался — говорили, что здесь сильная радиация. Пусть эта парочка нахватается излучения и сдохнет. Он сел на следующий автобус. Не доезжая одной остановки до аэровокзала, сошел и отправился дальше пешком; все равно времени полно, девать некуда. Ветер стих, а может быть, здесь его и не было, стало не так мрачно, похоже, небо прояснилось. Одинокому волку вдруг ужасно захотелось есть. Он с вожделением представил себе круг копченой колбасы и крутые яйца, много крутых яиц. И в эту минуту взгляд его упал на одинокую женскую фигуру, бредущую по направлению к остановке. Фигура держалась на ногах не совсем твердо.

Только подойдя к ней совсем близко, он понял, что женщина немолода. Но он не мог позволить себе еще одну осечку.

Она остановилась и прислонилась к дереву, будто размышляя, куда идти дальше, и непослушными пальцами поправляла платок. Он подошел сзади и, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и безразлично, спросил: «Далеко путь держите?»

Линия жизни и линия смерти сошлись, как сходятся два железнодорожных пути, и пошли рядом. Так им идти совсем недолго, какие-то сотни метров.

Потом они пересекутся.

И на прохладном воздухе голова Марты Михайловны не прояснилась до конца. Тяжелое чувство прошло, но осталось кружение в голове, приятное возбуждение, которое бывает, когда на вечеринке встают из-за праздничного стола.

Мужчина, обратившийся к ней так вежливо и непривычно, ей сразу понравился.

Зря про нее болтают, будто она после третьей рюмки готова пойти с любым. Им только языком чесать, а еще называются подруги. Нет, с любым она не пойдет. Мужчина должен ей понравиться, произвести хорошее впечатление. Ей нужен человек солидный, положительный, на которого можно опереться. Хотя, по правде, если он будет несолидный, а какой-нибудь петух молодой, он на нее и глаз не положит. Прошло времечко, чего зря говорить. Этот с портфелем вроде бы ничего. Рассудительный, в беседе приятный, вот, жизнью ее интересуется.

Они медленно шли — она и не вникала, куда именно, — он спрашивал, а она рассказывала ему о своей жизни, которая непонятно с какого момента вдруг перекосилась, о том, что раньше, когда был жив дядя-генерал, все было иначе: благополучнее, надежнее, чище.

Он знал прекрасно, куда они идут. Не в подробностях — они его не волновали, — но в общем знал определенно. Сто шагов в ту или другую сторону дела не решают. Была бы цель, место найдется.

В этих местах он бывал прежде и вел женщину к известной ему цели мимо домов и гаражей, по асфальтовым дорожкам и нахоженным тропинкам, через железнодорожные пути — к роще, вечерней, сырой, мрачной роще, к памятнику погибшим авиаторам, до которых ему нет дела. Они останутся там вдвоем. Он и эта так вовремя подвернувшаяся баба.

Внезапно накатившая еще в автобусе волна возбуждения схлынула, оставив легкую пену приятного желания. Знать бы, за какие грехи он лишен радости обладания, простой радости, которую запросто могут изведать эти вечно гогочущие жалкие пигмеи, рассказывающие к месту и не к месту непристойные анекдоты, хвастающие своими мнимыми победами. Его так называемые сослуживцы — второразрядные инженеришки, шоферы, экспедиторы, — все они имели то, чего он безжалостно был лишен. Даже у последней шантрапы, вроде того мальчишки, который отшил его в электричке, все получается. У него — нет. За что? Как хочется сорвать обиду, выместить накопившуюся злость на этих грязных подонках, недостойных его мизинца, на мужиках и мальчишках с их наглыми, мерзкими гениталиями, которые в любую минуту способны налиться здоровой горячей кровью. Оторвать им всем, скотам, эти самые места, чтобы не кичились своими победами, не ржали, как жеребцы, не радовались, когда другие страдают…

Он вполуха слушал, что говорит ему подвыпившая, не первой молодости женщина в зеленом пальто — про родственника-генерала, про неприятности на службе, — а сам представлял себе сладостные сцены соития и уверял себя в одном: сегодня все получится. Должно получиться. Не может не получиться. Надо только настроиться. Она не девка. Не малолетка. Не лопоухий пацан. С ней получится. Он же здоровый мужик, и конце концов раньше же у него получалось — и с той, и еще с той. Не всегда, но получалось, черт вас всех возьми!

Они остановились у развилки. Одна дорога вела и глубь рощи, другая — к памятнику, который напоминал ему огромный фаллос, упирающийся в зимнее низкое небо. Он что-то говорил ей, она смеялась. Смеялась нетрезво и напряженно, собственно, ничего смешного в его словах не было, и ей гораздо больше хотелось бы оказаться в постели, на чистой простыне, чтоб по-людски, но она боялась, что и такого, случайного, ненастоящего, тоже не будет. Потому и смеялась, что опасалась спугнуть.

Они свернули на асфальтированную дорожку, ведущую в парк. Свет уличных фонарей и окон далеких уже домов туда почти не доходил. Час был поздний, и людей в парке этим февральским вечером уже не было.

Они скрылись в темноте.

Где-то там, в сотне шагов от магистрали, соединяющей аэропорт с миллионным городом, среди голых и мокрых деревьев, линии, сошедшиеся случайным образом, пересеклись. И одна из них оборвалась.

Он вышел из темноты и вдоль дороги, стараясь не приближаться к фонарям, направился в сторону аэропорта. Он боялся, что на руках или на одежде у него остались пятна крови. Хотя старался не запачкаться. Вдобавок он обтерся после всего ее шерстяным платком.

Проклятье. И с ней ничего не получилось. То, чего она ждала от него, то, чего он ждал от себя, так и не произошло.

Ему опять пришлось доставать нож из портфеля.

Через несколько минут он уже был в аэропорту. Быстро прошел в туалет, достал из портфеля мыло и полотенце, умылся как следует, вытерся, привел в порядок одежду. Многие умываются в вокзальных туалетах и поправляют одежду, в этом нет ничего необычного. Вот почему удобнее всего убивать около железнодорожных станций, вокзалов, аэропортов. А если ничего такого поблизости нет, тогда уж лучше в глухом лесу.

Он побродил по залу ожидания, выискивая себе местечко среди дремлющих пассажиров, перекинулся парой слов с двумя молодыми ребятами в милицейской форме — они отчего-то попросили у него документы и тут же их вернули, — пожелал им спокойной ночи, устроился поудобнее в дерматиновом кресле и задремал.

Ему ничего не снилось. Сны редко снились ему.

Утром он опять умылся, на автобусе доехал до автовокзала и укатил в Батайск за металлом.

Памятник погибшим авиаторам, за которым осталась лежать присыпанная землей и сухими листьями Марта Рябенко, стоит как раз на полпути к автовокзалу. По дороге он не вспоминал о вчерашнем и в окно не глядел.

Домой из Батайска приехал вечером. Как раз за сутки обернулся и поспел на работу к светлому мужскому празднику 23 февраля.

И вот что по-прежнему не дает нам покоя: по каким законам природы, предопределенно или же случайно, повинуясь Божественному промыслу или дьявольскому умыслу, сходятся, расходятся, искривляются и пересекаются эти самые линии жизни и смерти? Почему избежали страшной участи девочка со школьным портфелем на улице Энгельса и молодая женщина у ядерного института, в двух шагах от того же парка Авиаторов, а вот Марта Михайловна Рябенко, единственная женщина в летах на его пути, не какой-нибудь несмышленыш, не пациент психдиспансера, не девица, промышляющая по вокзалам, запуталась в грубо сотканной паутине? Почему линия смерти, скользнув по линии жизни паренька из электрички, вильнула и ушла в сторону, а потом настигла Диму Пташникова?

Десятилетний Дима Пташников, ученик третьего класса Новошахтинской школы номер один, больше всего на свете любил собирать почтовые марки. Это часто бывает с десятилетними учениками третьих классов из самых разных городов.

Сказать, что ничего другого он не любил, было бы явной натяжкой. Ему нравилось все, что нравится десятилетним: гонять мяч, читать книги о приключениях, слушать загадочные истории, собирать грибы, ездить к морю и пирог с яблоками. Еще он любил собак и кошек, гулять по своему городу, любил родителей, бабушку и деда, даже учиться любил, что не так уж часто случается с мальчиками. В школе у него было много друзей. Он был очень общительным. Охотнее всего общался с теми, кто собирает марки.

Филателисты, независимо от возраста, находят друг с другом общий язык.

И для любого филателиста, будь он третьеклассник или убеленный сединами коллекционер, нет лучшего занятия в свободное время, чем пополнение коллекции. Перед этим меркнет поездка на рыбалку, книжка про космических пришельцев и праздничный обед с пирогом и компотом.

Вот этому занятию, самому интересному в мире, и посвятил последний день своей жизни юный филателист Дима Пташников.

В субботу 24 марта 1984 года он купил наконец вожделенный каталог советских марок. Его продавали в киоске «Союзпечать» у автовокзала. Дима много раз проходил мимо киоска, разглядывая выставленный за стеклом каталог, один раз даже попросил посмотреть. Тетка в киоске глянула на него с подозрением, но книгу все-таки дала. Дима полистал ее немного, посмотрел цену на обложке и отдал, чтобы не расстраиваться. Даже если три месяца экономить на мороженом и на кино, денег все равно не хватит.

И вот накануне дед, узнав о его несбыточной мечте, дал денег на каталог. В два часа дня Дима, хоть и был немного простужен, направился к автовокзалу и уже совсем другим тоном обратился к тетке из киоска. Та сразу поняла, что покупатель пришел с деньгами, а не просто поглазеть.

Деньги у него были уже сосчитаны, без сдачи.

Книгу, о которой давно мечтаешь, не читают стоя на одной ноге, не листают грязными руками. Ее надо сунуть, под мышку или спрятать в сумку и отправиться домой. Вымыть руки, положить книгу на стол, раскрыть ее, проглядеть, а уж потом без спешки погрузиться в чтение и созерцание.

Так должно быть в идеале, так следует поступать, но каждый из нас покупал желанные книги и знает, как трудно удержаться от соблазна. Дима не смог дотерпеть до дома. В привокзальной толчее, ничего и никого не замечая, он стал листать каталог, и насморк как будто прошел, и сердце колотилось от радости, когда он видел знакомую марку: вот эта у меня есть, и эта тоже… Конечно, его коллекция не такая богатая, как у настоящих взрослых филателистов, но и бедной ее не назовешь. А то, чего не хватает, можно купить или выменять на другие марки. Он даже знает, у кого и на что.

Разглядывая картинки, он настолько погрузился в свои мысли, что не заметил, как к нему подошел высокий человек с портфелем. Заглянул в книгу, помолчал немного, как бы обдумывая первую фразу, а потом произнес с доверительной интонацией: «Марками интересуетесь, молодой человек? Хорошее занятие. Я тоже до марок большой охотник».

Охотник до марок, вступивший в беседу с парнишкой у газетного киоска, только что приехал в Новошахтинск, где прожил когда-то добрых десять лет, из соседнего города Шахты, где он сейчас жил и работал. Здесь у него осталось немало знакомых, он время от времени наезжал сюда то по делам службы, то по старой памяти. И в магазины зайти не мешает: хотя города совсем рядом, а снабжение, сами понимаете, разное. То, чего нет и отродясь не бывало дома, запросто может оказаться по соседству. А если ничего особенного не окажется, то в погожий весенний денек, когда не надо идти на работу, неплохо и просто так прогуляться по знакомым местам.

Выйдя из рейсового автобуса, он неторопливо направился к хорошо знакомому газетному киоску, чтобы купить любимую «Правду», — к счастью, эту газету, в отличие от «Известий» и «Комсомолки», никогда особенно быстро не раскупали. И тут он увидел мальчика с большой книгой, который настолько увлекся чтением, что ничего вокруг не замечал. Сердце его дрогнуло.

Сам книге не чуждый, более того, завсегдатай библиотек и любитель разного рода литературы — много лет спустя, во время долгого судебного процесса, он будет перечитывать вечерами в камере взятый из тюремной библиотеки «Овод» Этель Лилиан Войнич, — он симпатизировал детям с книжками. Педагогический опыт подсказывал ему: если дети читают, с ними легко найти тему для разговора. А заговорив, ничего не стоит найти общий язык. Когда имеешь дело с детьми, которые дружат с книгой, не нарвешься на черствость и грубость. В отличие от малообразованной молодежи, среди которой то и дело встречаются люди именно с такими отвратительными чертами характера. Хотя и к малообразованным можно найти свой подход. Можно, но непросто. Не всегда получается.

А этих, которые с книжкой, — бери голыми руками.

Их и еще недоумков.

Вот и сейчас мальчишка прямо загорелся, когда узнал, что подошедший дядечка тоже интересуется марками. И не вообще, а теми самыми, что и он. Только коллекция у этого взрослого куда богаче. Понятное дело, он уже старый, успел насобирать, сколько Диме и не снилось. Все равно завидно. Настоящие филателисты скидок на возраст не делают. Все коллекционеры равны, хоть ему десять лет, хоть сто.

Но этот коллекционер какой-то не совсем нормальный. Другой бы на его месте предложил меняться, а этот меняться не хочет, дублеты задаром отдает. Зачем, говорит, мне столько дублетов? Бери, мальчик, когда-нибудь сочтемся. Даже не верится.

С другой стороны, чего же не верить, если он предлагает прямо сейчас сесть в автобус и поехать к нему домой в Шахты, коллекцию посмотреть. Может быть, сразу что-нибудь и отдаст.

Дима совсем было собрался ехать с новым знакомым, но вовремя вспомнил, что обещал маме вернуться к обеду.

После недолгого раздумья старший собрат-филателист согласился, что маму обманывать нехорошо, а встретиться можно и вечером. И лучше даже не у него дома, в Шахтах, а здесь, в Новошахтинске, чтобы Диме не ездить далеко, чтобы родные не беспокоились. А сам он тем временем заедет домой, сделает кое-какие неотложные дела и вернется, прихватив с собой кляссер с марками-дублетами.

Он уже звал его Димой, а Дима называл его по имени и отчеству.

Вечером, в начале седьмого, Дима мчался по проспекту Ленина на встречу с новым другом и столкнулся нос к носу с собственным дедом. Но так был увлечен, что не остановился, не рассказал деду ни о замечательной покупке, ни о свидании, а только крикнул на ходу, что скоро вернется.

Зрелый муж и юный собиратель, одержимые филателистической страстью, встретились, как было договорено, в полседьмого и двинулись в сторону Дворца культуры, где в тепле и при ярком свете можно было без спешки разглядеть сокровища, которыми взрослый решил поделиться с ребенком.

Соседи, вышедшие на вечернюю прогулку, видели Диму Пташникова неподалеку от Дворца культуры. Мальчик шагал рядом с высоким мужчиной в коричневой нутриевой шапке. Мужчина, заметили они, носил очки на резинке, чтоб не спадали при ходьбе, в руке у него был портфель. Шли они быстро и на ходу о чем-то оживленно беседовали. Дима так увлекся разговором, что едва кивнул соседям. Для такого вежливого мальчика это было необычно; соседи, во всяком случае, обратили внимание, что он возбужден. Несколько минут спустя эту же пару видел Димин одноклассник Олег Титов. Он ужасно удивился: Димка посмотрел как будто сквозь него и прошел мимо, не сказав ни слова, даже не оглянулся.

О том, что произошло дальше, можно только гадать. Занавес опустился, и страшная сцена была разыграна по ту, изнаночную его сторону. Известно лишь место: на сей раз две линии пересеклись на окраине города, в лесопосадках у поселка с мелодичным названием АТХ. Возможно, это расшифровывается как «автотракторное хозяйство». Какая разница.

Марок в портфеле не было. Там лежали нож, вазелин, веревка. Непокорных детей он связывал веревкой. Так было удобнее.

Диму начали искать в тот же вечер. Труп нашли в лесопосадках на третий день.

Тягостная, муторная цепь служебных неудач, придирок и вздорных, как ему казалось, обвинений завершилась 1 августа 1984 года. Он расставался навсегда с этим шахтинским заведением, где никто, ни единая душа не сумела оценить его способностей. Но он зря времени не терял. Добрых полтора месяца, потратив на это очередной отпуск, вместо того чтобы повозиться по дому и хоть немного отдохнуть по-человечески, он почти каждый день мотался из Шахт в Ростов то автобусом, то электричкой, то попутками. И муторное же это дело — искать работу, если хочешь устроиться снабженцем в порядочное место на приличную зарплату. Собственно говоря, снабженцы нужны повсюду, но предложения поступали большей частью от таких шарашкиных контор, что в порядочном обществе и признаться неудобно, где работаешь.

Были, правда, и солидные предложения. Например, от «Донпива» — серьезная организация, да и пиво как продукт заслуживает уважения. Служить там было бы совсем неплохо. Вроде бы совсем уже договорились, что оформят его из Шахт переводом, без перерыва в трудовом стаже. Это очень важно, что без перерыва, — надо сохранить в целости такой долгий, трудом заработанный стаж. И по больничному листу больше платят, и на пенсии благоприятно скажется. Время вон как быстро летит, не успеешь оглянуться — и шестьдесят стукнет. Когда это будет? В девяносто шестом? Кажется, что далеко, однако годы летят, как дым. После долгих десятилетий безупречного труда и активной общественной жизни приятно будет уйти на заслуженный отдых в полном здравии и при хорошей пенсии.

Да, переводом было бы неплохо. Только не выгорело. Что-то там у них застопорилось. Бог с ними, в этой ростовской «Спецэнергоавтоматике» ничуть не хуже. А зарплата с премиями даже и побольше, чем в их пивном ларьке. И место работы на удивление удобное — в районе аэропорта и автовокзала, прямо у шоссе, ведущем домой в Шахты. Отсюда легко доехать куда угодно — и в Новочеркасск, и в Новошахтинск. Хоть в Москву.

Вчера, 1 августа, директор объединения «Спецэнергоавтоматика» подписал долгожданный приказ о приеме на работу. Сегодня он первый день вышел на службу. Нет, с местом он, прямо сказать, не прогадал. Должность звучит солидно: начальник отдела материально-технического снабжения. Не какой-нибудь исполняющий обязанности, как на прежнем месте. О прежнем и вспоминать не хочется. Здесь он настоящий начальник. И люди в отделе вроде бы неплохие, и директор мужик порядочный, не чета прежнему. Надо будет с самого начала поставить так, чтобы подчиненные не валандались без дела. А самому за письменным столом не засиживаться, почаще в командировки ездить. На воле всегда лучше.

И все было бы хорошо, когда бы не тянулось за ним это высосанное из пальца, вот уж иначе не скажешь, гадкое дело с аккумулятором и линолеумом. Украл он их, видишь ли, присвоил из корыстных побуждений. Во-первых, не присваивал, а во-вторых, если и присвоил, невелика ценность. Другие по миллиону хапают, и то ничего. Чем больше украдешь, тем больше почет. А тут из-за ерунды — и сразу уголовное дело. С простым человеком у нас не цацкаются. Сразу норовят в тюрьму засадить.

Кто затеял эту историю, гадать не надо. Конечно, директор, чтобы выжить его с работы. Инициативу, видите ли, не проявляю, из-за отдела снабжения производство, понимаете ли, чуть не останавливается. Но ведь ни разу не остановилось!

Хорошо, не понравилась ему моя физиономия — я ушел по собственному желанию. Так чего еще надо? Нет, говорят, делу уже дан ход, теперь попробуй останови. И таскает его на допросы следователь Таршин, чернявый такой, не из евреев ли? А может, из черных, из кавказцев, много их понаехало на Дон, русские фамилии носят, от коренных не отличишь. Настырный такой следователь: где получал груз, почему накладные не так оформил, кому отгрузил, как оприходовал, — до всего ему дело. Пытался он с ним по-хорошему — мол, мы оба с вами интеллигентные люди, с высшим образованием, не то что эти всякие, так зачем же в мелочах копаться? А тот гнет свое: накладные, счета, приемо-сдаточные акты, шофер одно показал, грузчик — другое. Хорошо, хватило ума удрать в Ростов. И не появляться на работе полтора месяца. Даже заявление об уходе жене отдал, чтобы отнесла начальству на подпись.

А этому Таршину он так не спустит. Уже накатал на него куда следует телегу насчет нарушения социалистической законности. И еще напишет, пока тот сам не отвяжется. Если на каждого, кто по мелочам с производства таскает, уголовное дело заводить, никаких следователей в стране не хватит. Не подъемный кран, поди, пропал, не грузовик, а так, сущая ерунда. Все тащат, все без исключения, кто втихую, кто открыто. А без этого как прожить, как хозяйство вести?

Вечером 2 августа, отработав первый день на новой службе, он стоял в ожидании автобуса на Шахты неподалеку от аэропорта, на хорошо знакомой ему автобусной остановке. Не раз и не два бродил он здесь в поисках утех для души и тела, большей частью безрезультатно, но иногда судьба улыбалась ему, как тогда… и тогда…

Сегодня он никого не искал. Он хотел поскорее попасть домой, хотел рассказать жене Фенечке о новом месте и о сослуживцах — она всегда внимательно его слушала, сочувствовала, сопереживала, — хотел отдохнуть после работы и посмотреть телевизор. Такие простые человеческие желания.

Начал моросить дождь, зонта у него с собой не было. На этой остановке можно ждать автобуса до второго пришествия. Надо добираться до автовокзала, оттуда уехать легче — не тем автобусом, так этим. С другой стороны, каждую минуту и сюда может автобус подойти… Он пребывал в нерешительности и, боясь прогадать, топтался на месте. И тут он заметил невысокую девушку, чем-то явно обеспокоенную.

Взволнованное состояние души способствует знакомству. Он это знал отлично, он же был филологом.

Он принялся разглядывать девушку.

На вид лет восемнадцати, прилично одетая, довольно миловидная. Он по достоинству оценил изящное, хотя и недорогое платье, явно откуда-то привезенное: здесь такого не сошьют, не сумеют. В ушах небольшие золотые сережки. Скромная девушка из обеспеченной семьи. Не твоего полета птица. Двигай на автовокзал и уезжай домой.

Но ноги уже несли его к ней, а язык сам собой, как бы без подключения разума, нес какую-то околесицу, нечто приличествующее случаю, а впрочем, почему же околесицу? Самый что ни на есть обычный разговор двух попутчиков, застрявших на остановке

Давно ждете? Давно. И я давно. Вот проклятый автобус!

Когда не надо, один за одним, а стоит только погоде испортиться… И долго ждать? Это как повезет. Бывает, что и долго. А вы, наверное, нездешняя? Да, издалека. А куда путь держите, если не секрет? В Новошахтинск. Надо же, как совпало: нам по пути. Поедем вместе. Конечно, вместе веселее…

С восемнадцатью годами он промахнулся — Наташе Голосовской было только шестнадцать. Возможно, два года спустя она была бы осторожнее. Возможно, два года спустя он не рискнул бы подойти к ней, опасаясь получить отпор от чистой девушки, не его полета птицы.

Возможно.

К шестнадцатилетней Наташе Голосовской он подошел 2 августа 1984 года. Он был последним человеком, с которым она разговаривала. Которого видела.