V Бетман

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

V

Бетман

Господин фон Бетман-Гольвег был мне хорошо знаком еще со времен моей молодости. Когда я в 1877 году заканчивал первый период моей действительной военной службы в чине лейтенанта 1-го гвардейского полка, часть последнего была расквартирована в Гогенфинове у старого господина фон Бетмана, отца будущего канцлера. Я чувствовал себя вовлеченным в симпатичный семейный круг, во главе которого стояла достойная и обаятельно умная жена фон Бетмана, урожденная швейцарка. Впоследствии я, еще будучи принцем, а позднее и кайзером, часто приезжал в Гогенфинов, навещая старика Бетмана. Каждый раз при этом встречал меня молодой Бетман. Мы оба тогда не подозревали, что он когда-то станет моим Рейхсканцлером.

В этой обстановке все больше развивалось то живое общение между нами, благодаря которому постоянно возрастало мое уважение к работоспособности, дарованиям и симпатичному мне благородному характеру Бетмана. Мое уважение сопровождало его в продолжение всей его карьеры.

Как обер-президент Бранденбурга и имперский статс-секретарь по внутренним делам Бетман выказал себя с хорошей стороны и уже в качестве статс-секретаря с успехом выступал в рейхстаге.

Мне было легко работать с канцлером. Я и при Бетмане продолжал придерживаться привычки посещать канцлера по возможности ежедневно, подробно обсуждая с ним во время прогулки по саду канцлерского дворца вопросы политики, события дня и разного рода проекты и выслушивая его доклады.

Я охотно бывал и в доме канцлера, так как спутница его жизни, образец настоящей немецкой женщины, обладала скромным благородством, которое вызывало к ней уважение каждого посетителя; ее обаятельная сердечная доброта распространяла вокруг себя атмосферу редкой теплоты. Небольшие вечера, введенные в обычай Бюловом и особенно ценившиеся мной, устраивались и Бетманом, что по-прежнему давало мне возможность входить в непринужденное общение с людьми всех кругов общества и разных званий.

Во время поездок, предпринимаемых канцлером с целью представительства, он своим выдержанным спокойствием и превосходной манерой выражаться снискал себе всюду общие симпатии. За границей политики, настроенные к нам не враждебно, считали его фактором политической устойчивости и мира, который он совершенно в моем духе энергично стремился сохранить и упрочить.

Что касается внешней политики, то канцлера с самого начала беспокоило положение, занятое Англией по отношению к Германии, в том числе и все более проявлявшаяся, начиная с Ревеля, политика «окружения» короля Эдуарда VII. Последняя причиняла ему такие же заботы, как и возраставшая жажда реванша во враждебной нам Франции и ненадежность России. В период его канцлерства стало ясно, что и на Италию в военном отношении рассчитывать нельзя; кампания французского посла в Риме Баррера хронически порождала там возможность всякого рода сюрпризов.

При вступлении в должность фон Бетман нашел ситуацию с Францией отчасти прояснившейся, так как 9 февраля 1909 года было подписано германско-французское соглашение насчет Марокко. Им князь Бюлов подтвердил отступление германской политики в отношении Марокко, признав там политическую гегемонию Франции. Точка зрения, руководившая нашей политикой при поездке в Танжер и на Алжирской конференции, была, таким образом, окончательно оставлена. Глубокое удовлетворение французского правительства в связи с этим успехом выразилось в малорадостном для нас пожаловании князю Радолину и господину фон Шену ордена Почетного легиона.

В тот же день король Эдуард VII с королевой Александрой нанесли свой первый официальный визит германской императорской чете в Берлине. Наконец-то, через 8 лет после своего восшествия на престол, король Эдуард собрался с визитом. Берлин встретил высокого гостя ликованием (!) и ничем не выказал своего недовольства недружелюбной Германии политикой английского короля. Здоровье короля не производило благоприятного впечатления. Он постарел, был утомлен и, сверх того, страдал от сильного катара. Несмотря на это, он принял приглашение берлинского городского самоуправления на чашку чая в ратуше. По его рассказам, подтвержденным и берлинцами, встреча английского короля с берлинскими городскими деятелями была во всех отношениях удачна. Я сообщил Эдуарду, моему дяде, о подписании германско-французского соглашения относительно Марокко. Он принял это известие с видимой радостью. Когда я прибавил: «Я надеюсь, что это соглашение будет шагом вперед в улучшении взаимоотношений обеих стран», король, одобрительно кивнув головой, сказал: «О, если бы это было так». Если бы король в таком же духе и действовал, мои надежды, вероятно, не потерпели бы крушение. Все же в тот момент визит английской королевской четы породил более дружескую атмосферу.

Во время своего канцлерства господину фон Бетману пришлось в связи с известными событиями 1909–1914 годов усиленно заниматься вопросами внешней политики.

Об этом периоде уже опубликован богатый материал с разносторонними подходами, например в книге статс-секретаря фон Ягова «Причины мировой войны». В «Бельгийских документах» объективно обрисовано поведение германского правительства в решении различных запутанных вопросов международной политики. Здесь следующим образом определяются основные линии моего поведения: с одной стороны, осторожная сдержанность, а с другой — поддержка австро-венгерского союзника во всех случаях, где дело шло об очевидной угрозе его великодержавному положению, с одновременными, однако, советами Австро-Венгрии проявлять возможную умеренность. Это была работа «честного маклера» и посредническая деятельность повсюду, где возникала опасность миру, и, наконец, твердая защита своих собственных интересов. Но в связи со стремлениями «окружения» Германии со стороны ее противников одновременно шло направленное к определенной цели усиление армии и флота, как средств обороны, что при центральном положении Германии с ее открытыми незащищенными границами было повелительным долгом самосохранения. Этот исторический период хорошо обрисован и в книге Штегеманна. Не менее интересно изображают канун войны Фридъюнг, Гельферих и др.

Смерть инициатора политики «окружения» Эдуарда VII, про которого в докладе бельгийского посла из Берлина было однажды сказано, «что европейский мир подвергается наибольшей опасности как раз тогда, когда король английский старается его обеспечить», вызвала меня в Лондон, где я разделил с родственным мне королевским домом печаль, в которую кончина короля повергла английскую династию и нацию. Вся королевская семья в знак своей благодарности за проявленные мною родственные чувства встретила меня на вокзале. Король Георг поехал со мной в Вестминстер-Холл, где на высоком катафалке покоился великолепно украшенный гроб, охраняемый военным караулом из гвардейских и линейных войск, отрядами из Индии и колоний. Все они стояли в характерной траурной позе, с опущенными головами, скрестив руки на ружейных прикладах и рукоятках шпаг, с обращенным вниз оружием. Старинный зал под могучим готическим деревянным сводом, скупо освещенный лишь несколькими солнечными лучами, падавшими из узких окон, мощно высился над катафалком. Один луч блестел на украшенном английской короной пышном гробе короля, вызывая причудливую игру красок на драгоценных камнях. Мимо катафалка безмолвно проходили бесконечные толпы мужчин, женщин и детей всех сословий и званий, многие со сложенными руками, чтобы отдать последний долг пользовавшемуся популярностью государю. Это была глубоко захватывающая картина в причудливой средневековой раме.

Вместе с королем Георгом я подошел к катафалку, возложил венок и произнес тихо молитву, причем моя правая рука и рука короля-кузена сами собой нашли друг друга и сомкнулись в крепком пожатии. Это произвело глубокое впечатление на присутствовавших. Вечером один из моих родственников сказал мне по этому поводу: «О рукопожатии, которым вы обменялись с нашим королем, говорят во всем Лондоне. Оно произвело глубокое впечатление на народ, рассматривающий его как хорошее предзнаменование для будущего». — «Это самое искреннее мое желание», — был мой ответ.

Сопровождая верхом гроб моего дяди, я был свидетелем величественной, захватывающей траурной демонстрации. В огромных толпах народа, насчитывавших несколько миллионов человек, на улицах, балконах и крышах видны были люди исключительно в черном и мужчины с обнаженными головами. Причем всюду царили образцовый порядок и безмолвная тишина.

На этом торжественно-мрачном фоне еще более красочно выделялись шпалеры британских войск. Великолепный вид имели батальоны английской гвардии в своих прекрасно сшитых красных мундирах, белом кожаном снаряжении и черных медвежьих шапках. Это было впечатляющее зрелище поразительной военной выправки, настоящая радость для каждого подлинно солдатского сердца. Шпалеры войск тоже стояли в описанной уже мною траурной позе. Во время моего пребывания в Лондоне я, по особому желанию короля Георга, жил в Букингемском дворце. Вдова усопшего короля королева Александра приняла меня с трогательной добротой и много говорила со мной о прошлых временах. Мои воспоминания о Лондоне начинались с детских лет, так как еще мальчиком я присутствовал на свадьбе моего усопшего дяди.

Для многочисленных сиятельных гостей и их свиты, как и для представителей иностранных держав, король дал банкет, на котором среди прочих присутствовал и г-н Пишон. Он был мне представлен, и в разговоре с ним я мог передать ему пожелания канцлера, касавшиеся наших интересов в Марокко и некоторых других политических вопросов. Г-н Пишон с готовностью обещал выполнить эти пожелания. Все остальное, что позже связывалось с этим разговором, принадлежит к области фантазии.

Хотя 1909–1914 годы требовали необычайного внимания к внешней политике, все же одновременно уделялось посильное внимание и внутреннему строительству с учетом требований быстро расцветавших торговли, промышленности, сельского хозяйства и путей сообщения. К сожалению, работы в этом направлении сильно затруднялись жестокими партийными раздорами.

Канцлер стремился провести все, что можно было осуществить. Но его склонность к чрезмерно детальному анализу всех проблем и его желание проводить лишь то, что он при своей педантичной рассудительности считал окончательно созревшим, стали с течением времени сильно тормозить внутреннее строительство. Было трудно заставить его принять какое-нибудь решение, пока он не был убежден в его абсолютной непререкаемости. Это затрудняло сотрудничество с ним и у тех, кто знал его недостаточно, создавало впечатление нерешительности, в то время как это в сущности была лишь чрезмерная добросовестность.

К тому же у канцлера со временем стало проявляться сильное и все возраставшее стремление выпячивать свое превосходство, часто приводившее в спорах до упрямой, почти менторской неуступчивости и поучений инакомыслящих. Это создало ему много врагов и часто портило мне жизнь. Когда я при случае сказал об этой черте Бетмана одному из знакомых канцлера, знавшего его с детства, он заметил, смеясь, что эта черта его характера проявлялась еще в школе. И тогда уже фон Бетман беспрестанно менторствовал и поучал своих товарищей по классу, к которым принадлежал и мой собеседник. Поэтому ему даже дали прозвище «гувернантка». «Это качество, — сказал мой собеседник, — несчастье для Бетмана, ибо большинство людей не хочет больше иметь гувернанток. Но оно вошло ему в плоть и кровь, и от этой своей черты он уже не откажется». Характерным в этом смысле является отношение Бетмана к г-ну фон Кидерлену, которого Бетман, несмотря на мое настойчивое нежелание, непременно хотел иметь своим статс-секретарем. Фон Кидерлен был дельным работником, но с сильным характером и поэтому всегда стремился отстоять свою самостоятельность. После того как Кидерлен занимал свою должность уже около года, ко мне пришел однажды Бетман, стал жаловаться на своенравие и неподчинение Кидерлена и попросил, чтобы я его усовестил. Я отклонил эту просьбу, указав на то, что канцлер выбрал Кидерлена против моей воли и должен сам уметь справляться с ним. «Поддержание дисциплины в ведомстве иностранных дел, — сказал я, — обязанность самого канцлера, а у меня нет никакого желания вмешиваться в это дело».

Непригодность Бетмана как канцлера стала между тем очевидной. По существу своего характера он был пацифистом, и им владела мысль прийти любой ценой к соглашению с Англией. Я прекрасно понимаю, когда так поступает пацифистски настроенный человек в надежде избежать войны. Цели Бетмана вполне отвечали моей политике. Но те методы, какими Бетман пытался достичь их, я считал непригодными. Все же я поддерживал все его усилия в этом направлении, на самом деле не веря в их действительный успех. В течение его канцлерства все больше стало выясняться, что он был очень далек от реальных задач политики. А между тем он всегда вел себя так, словно знает все лучше других. И меня он постоянно поучал.

Из-за такого слишком высокого самомнения он был непоколебим в своих суждениях, уверенный в их правильности даже в тех случаях, когда на самом деле результаты были иными, чем он ожидал.

Его доклады всегда подкупали тем, что были прекрасно подготовлены, блестящи по форме и поэтому производили хорошее впечатление. А между тем именно в этом крылась известная опасность. Из его докладов следовало, что всегда существовал один способ разрешения того или иного вопроса, и он его предлагал. Кажущаяся положительность и обоснованность его докладов и проектов, всестороннее освещение затрагиваемых вопросов, ссылки на авторитеты, на иностранных и немецких политиков, дипломатов и т. п. — все это вызывало впечатление, будто бетмановское решение вопроса является единственным достойным внимания. Но, несмотря на такую основательную проработку всех вопросов, он делал одну ошибку за другой. И именно поэтому он был наряду с другими виновником постигшего нас несчастья.

После моего прибытия в 1914 году из поездки на север Бетман, не отказываясь от портфеля, все же признался, что все его политические расчеты потерпели неудачу. При всем том я и после его речи в рейхстаге и объявления войны Англией 4 августа 1914 года оставил Бетмана на его посту, ибо считал чрезвычайно опасной смену высших государственных лиц в самый критический момент германской истории. Это могло помешать тому сплоченному народному единению, в котором мы нуждались в связи с вызовом Антанты. К тому же, как сам канцлер, так и министр внутренних дел утверждали, что за Бетманом стоят рабочие. А я не хотел отнимать у рабочих, ведших себя в 1914 году безупречно, государственного деятеля, к которому они, как мне было сказано, питали доверие.

Постоянные утверждения министра внутренних дел и представителя иностранного ведомства о том, что лишь Бетман пользуется поддержкой рабочих, подкрепились еще и донесением, что канцлер снискал себе и доверие заграницы, также необходимое для заключения мира. Поэтому Бетман оставался в своей должности, пока кронпринц, наконец, не установил у партийных вождей, что все эти утверждения об общем доверии к Бетману ошибочны. Это стало для меня особенно ясно тогда, когда по уходе Бетмана, в котором сыграли роль еще и другие причины, я именно в демократической и социал-демократической прессе прочитал самые неодобрительные отзывы о нем.

Приведенными откровенными замечаниями я не хочу обвинять Бетмана и оправдывать других. Но, когда говорят о таких вопросах политики, личные соображения должны отойти на задний план. Все же в благородных намерениях Бетмана я никогда не сомневался.

Здесь надо также сказать несколько слов и о реформе прусского избирательного права, так как поведение Бетмана в этом вопросе характерно для его осторожной и медлительной политики. В течение зимы 1914–1915 годов после блестящего летнего похода наступила суровая и тяжелая окопная война. Героические подвиги войск и прекрасный дух, который я наблюдал в этот период и у офицеров, и у солдат, на позициях и в лазаретах, произвели на меня глубокое впечатление. Поэтому я решил со своей стороны приготовить моему испытанному прекрасному «вооруженному народу» при его возвращении домой приятный подарок в виде реформы избирательного права.

Я часто обсуждал эту тему в разговорах с приближенными, указывая на необходимость реформы прусского избирательного права. Человек, который возвратится домой после такой войны с орденом Железного креста, иногда даже и обеих степеней, не должен быть обойден при выборах.

В это же время подоспела переданная мне фон Лебелем записка, возбуждавшая по тем же соображениям вопрос о реформе прусского избирательного права. Краткое, ясное и убедительное изложение так мне понравилось, что я давал читать разным лицам эту записку, выдвигавшую главным образом лишь общие принципы, не останавливаясь на деталях. Я был рад, что у всех, кого я только ни спрашивал, записка находила полное признание.

Через министра внутренних дел фон Валентини я передал мою благодарность господину фон Лебелю и поручил ему представить новую, более детально разработанную записку с практическими предложениями.

Он выполнил это весной 1916 года. Записка широко детализировала вопрос, разбирала различные избирательные системы, однако определенно не предлагала ни одной из них. Записка была одобрена мной и отослана рейхсканцлеру с приказом в течение года обсудить ее в кабинете министров и представить мне соответствующий законопроект. Закон этот, понятно, можно было ввести лишь после заключения мира.

Тотчас же после этого я направился в Плесе. Битва при Горлице-Тарнове, окончившаяся победоносным разгромом врага, явилась вступлением к захватившему всецело мое внимание галицийско польскому походу, который привел к завоеванию вновь Львова, Перемышля, оккупации Варшавы, Модлина, Брест-Литовска и т. д.

В это же время бросил свою зловещую тень на события и случай с «Лузитанией». Италия разорвала союз. Не удивительно, что записка об избирательном праве отошла у меня на задний план.

Зима и лето 1916 года с их боями на всех фронтах, кровавым летним сражением и блестящей осенней и зимней румынской кампанией требовали моего присутствия во всех пунктах западного и восточного фронтов до Орсовы и Ниша, где произошло первое знаменательное свидание с болгарским царем, и я, понятно, не мог заняться внутренней реформой так детально, как это диктовалось важностью вопроса.

Весной 1917 года я обратился к канцлеру с предложением составить к Пасхе проект обращения к народу относительно реформы, имея, конечно, в виду, что кабинет министров уже давно обсудил записку фон Лебеля. Канцлер сговорился в Гамбурге с главой министерства и со мной насчет текста указа, в котором он предложил оставить открытым вопрос о формах избирательного права, так как вопрос этот им еще не совсем выяснен.

На Пасху и появился указ, в основу которого, как и предвиделось раньше, была положена мысль, что реформа должна быть проведена только после заключения мира, так как большая часть избирателей находилась на фронте.

Партии и пресса своими спорами и раздорами, требованиями введения в Пруссии общеимперской избирательной системы и внесения соответствующего законопроекта еще во время войны, со своей стороны, сделали все возможное, чтобы отсрочить осуществление моих первоначальных намерений. Таким образом, вопрос вступил в малоутешительную медленную фазу своего развития, особенно затянувшуюся из-за бесконечных переговоров в ландтаге. Лишь после ухода фон Бетмана я узнал через фон Лебеля, что его записка 1916 года вовсе не была представлена кабинету министров, а без движения пролежала полтора года под сукном. По рассказам Лебеля, канцлер под давлением страны отказался от всех новых предложенных избирательных систем, так как был убежден в неизбежности введения и в Пруссии общего избирательного права, уже существовавшего при выборах в рейхстаг.

Во всяком случае первоначальное мое желание из-за медлительной политики Бетмана и партийных раздоров было, таким образом, основательно искажено. Я хотел по собственной инициативе, без всяких влияний извне встретить почетным даром свою армию, победоносно возвращающуюся домой, свой «вооруженный народ», своих храбрых пруссаков, с которыми я сообща стоял перед лицом врага.

Постоянное стремление канцлера всячески проявлять свое превосходство приводило к тому, что при нем статс-секретарь по иностранным делам не играл самостоятельной роли, и ведомство иностранных дел было как бы филиалом управления канцлера, что особенно чувствовалось в отношении отдела прессы. Бетман претендовал также на полную самостоятельность и по отношению ко мне. Опираясь на то, что, согласно конституции, канцлер один несет ответственность за внешнюю политику, он повсюду распоряжался совершенно свободно и действовал по своему усмотрению. Ведомство иностранных дел могло сообщать мне лишь то, что было удобно канцлеру; поэтому я часто не был информирован о самых важных вопросах. Вина за то, что подобное явление вообще могло иметь место, лежит в имперской конституции. Здесь вообще уместно прибавить несколько слов о взаимоотношениях между кайзером и канцлером, как они определяются имперской конституцией. Я говорю, следовательно, не о моем отношении к господину фон Бетману. Совершенно не касаясь личностей, я имею в виду ненормальность отношений между кайзером и рейхсканцлером, порождаемую имперской конституцией.

Обращаю внимание на следующие пункты.

Согласно имперской конституции, канцлер является руководителем и представителем внешней политики всего государства. Он несет полную ответственность за эту политику и осуществляет ее после докладов кайзеру через подчиненное ему ведомство иностранных дел.

Кайзер имеет влияние на внешнюю политику лишь постольку, поскольку канцлер разрешает ему это влияние.

Кайзер может проявить свое влияние лишь путем обсуждения информации, возбуждения тех или иных вопросов, внесения разных предложений, докладов о вынесенных им из своих заграничных поездок впечатлениях, дополняющих политические донесения послов.

Канцлер может допустить подобное влияние кайзера, руководствуясь им в своих решениях, если он согласен со взглядами кайзера на тот или иной вопрос, В противном случае он остается при своей точке зрения и проводит ее. (Пример — телеграмма президенту Крюгеру.)

Согласно конституции, у кайзера нет никаких средств заставить канцлера и ведомство иностранных дел принять его точку зрения на вопросы внешней политики. Он не может заставить канцлера вести такую политику, за которую тот не считает возможным нести ответственность. Если кайзер все же настаивает на своем, то канцлер может потребовать отставки.

С другой стороны, у кайзера нет никаких конституционных средств помешать канцлеру и ведомству иностранных дел вести ту политику, которую кайзер считает опасной или неправильной. Если канцлер настаивает на своей точке зрения, кайзер может только сменить канцлера, но каждая такая смена — тяжелая процедура, глубоко задевающая жизнь нации. Поэтому во времена политических затруднений и острых моментов она чрезвычайно опасна, являясь «ultima ratio» (последним доводом), тем более рискованным, что число лиц, пригодных для этого ненормально выросшего по своему значению поста, очень ограниченно.

Роль рейхсканцлера была скроена по масштабу выдающейся личности Бисмарка. Из-за все более расширявшихся имперских ведомств, начальником и ответственным руководителем которых был канцлер, эта роль приобрела опасный характер, так как при этом власть чрезмерно сосредоточилась в руках одного канцлера. Если принять во внимание этот факт, то никак нельзя взваливать всю ответственность на одного кайзера, как это делали еще раньше, но особенно к концу войны и после нее, Антанта, критики-всезнайки и брюзжащие сторонники переворота внутри страны. Отметая все субъективное, надо все же сказать, что это является доказательством полного незнания прежней германской имперской конституции.

Потсдамское свидание с русским царем в ноябре 1910 года, вполне удовлетворившее всех его участников, было использовано канцлером и господином фон Кидерленом для того, чтобы войти в сношения с вновь вступившим в должность господином Сазоновым, которого царь для этой цели и привез с собой. Русский государь, по-видимому, чувствовал себя у нас хорошо и принял живое участие в устроенной в его честь охоте, в которой он показал себя страстным охотником.

Успех переговоров между государственными деятелями обеих стран, казалось, обещал хорошие виды на будущее. И обе стороны, ознакомившись ближе друг с другом и успокоившись от прежних тревог, прониклись надеждой на то, что наши взаимоотношения примут благоприятный характер. Во время моего пребывания весной на Корфу начались беспорядки среди малиссоров (албанского племени), приковавшие к себе напряженное внимание Греции. В Корфу были хорошо осведомлены о постоянной контрабанде оружия из Италии через Валону в Албанию, и в греческих кругах склонялись к мнению, что в этих событиях немалую роль сыграли разные махинации, строившиеся как по ту сторону Адриатического моря, так и в Черногории. Новый турецкий режим, как указывали в греческих кругах, не умеет обращаться с албанцами, которые очень обидчивы и недоверчивы. Прежний султан Абдул Гамид хорошо знал эти черты албанцев и прекрасно сумел наладить хорошие отношения с ними и держать их в повиновении. Однако и сейчас осложнений событий в Албании никто не опасался.

В начале 1911 года я получил очень сердечное письменное приглашение английского короля Георга присутствовать вместе с императрицей на открытии памятника королеве Виктории, нашей общей бабушки. В связи с этим я в середине мая отправился вместе с императрицей и нашей дочерью в Лондон.

И со стороны английской королевской семьи, и со стороны жителей Лондона нам был оказан сердечный прием. Торжества по поводу открытия памятника были мастерски и очень пышно организованы. Огромная круглая площадь перед Букингемским дворцом была окружена трибунами, переполненными приглашенной публикой. На площади стояли шпалеры всевозможных родов войск и полков британской армии в парадных формах, кавалерия и артиллерия. К памятнику были стянуты знаменосцы со всеми войсковыми знаменами. Королевская семья с ее гостями и свитой сгруппировалась перед самим памятником. Король Георг произнес приветственную речь, которая произвела хорошее впечатление. В ней он между прочим упомянул и о германской императорской чете.

Наброшенное на памятник покрывало упало при салюте и приветственных криках. Момент, когда показалась мраморная статуя сидящей на троне королевы, над которой возвышалась золотая богиня победы, был захватывающим. Затем последовало прохождение в церемониальном марше стоявших на параде войск. Впереди шли гвардейцы, за ними — горцы, своими яркими цветными одеждами вносившие в картину военного зрелища элемент какой-то особой живописности, затем следовали остальные войска. Парад происходил на круглом плацу, и войска должны были двигаться, постоянно поворачиваясь; в то время как наружное крыло выступало вперед, внутреннее должно было задерживаться. С этой нелегкой задачей войска справились блестяще: ни один солдат не выступил из шеренги. Руководивший парадом герцог Коннаутский по справедливости встретил общее одобрение, всецело предназначенное ему.

Остальные дни нашего пребывания в Лондоне были использованы для прогулок. Благодаря гостеприимству, проявленному к нам со стороны знатных английских семей, мы имели случай вступить в тесное общение со многими членами английского общества.

Особое художественное наслаждение король доставил своим гостям театральным представлением в «Drury Lane». Труппой, специально сформированной для этого случая и состоявшей из первых в Лондоне актеров и актрис, была поставлена известная английская пьеса «Money». В виде сюрприза в антракте опустился занавес, нарисованный для данного случая одной дамой. В натуральную величину он изображал нас, короля Георга и меня, верхом подъезжающими друг к другу и по-военному салютующими. Картина, выполненная с большой экспрессией, вызвала громкие аплодисменты публики. Игра актеров и актрис в «Money» была образцовой, так как каждый из них в совершенстве играл свою роль, даже самую маленькую. Это было действительно классическое представление.

На другой день были продемонстрированы на Олимпийском ристалище спортивные состязания британской армии и флота. Они показали выдающееся спортивное искусство и отдельных лиц, пеших и конных, и целых сомкнутых войсковых частей. Описывая здесь открытие памятника, а еще раньше — похороны Эдуарда VII, я намеренно остановился на внешней напыщенности, обычной в подобных случаях в Англии. Как видно, в парламентской, так называемой демократической стране придают больше значения почти средневековым проявлениям помпезной пышности, чем в Германской империи.

Поведение французов в Марокко, не соответствовавшее постановлениям Алжирской конференции, снова привлекло к себе внимание дипломатов. Поэтому канцлер попросил меня, если представится случай, узнать мнение короля Георга о Марокканском вопросе. Я спросил короля, придерживается ли он того мнения, что образ действий Франции не расходится с постановлениями Алжирской конференции? Король ответил, что в действительности этих постановлений больше не существует и лучше всего совершенно предать их забвению. Французы в сущности сделали в Марокко то же самое, что в свое время англичане в Египте. Англия поэтому не будет ставить французам никаких препятствий на их пути. Надо примириться со свершившимся фактом занятия Марокко и договориться с Францией о коммерческих гарантиях. В общем наше посещение Лондона до конца прошло удачно. Лондонцы всех слоев населения, стоило им увидеть нас, гостей своего короля, всякий раз выражали нам свою симпатию.

Таким образом, германская императорская чета вернулась домой с наилучшими впечатлениями. Когда я поделился ими с канцлером, он остался очень доволен. Из замечаний короля Георга он вывел, что Англия считает постановления Алжирской конференции уже не существующими и не будет чинить никаких препятствий занятию Марокко. В связи с этим он и наметил проводившуюся им и ведомством иностранных дел линию, приведшую к инциденту в Агадире, — последнюю, снова оказавшейся неудачной попыткой сохранить наше влияние в Марокко. Положение особенно обострилось во время Кильской недели. Ведомство иностранных дел сообщило мне свое намерение послать в Марокко «Пантеру». Я испытал сильные колебания по поводу этого шага, но ввиду настойчивых представлений со стороны ведомства иностранных дел я был вынужден отложить свои сомнения в сторону.

Первая половина 1912 года ознаменовалась посланием сэра Эрнеста Касселя с вербальной нотой, в которой Англия предлагала свой нейтралитет в случае «неспровоцированного» нападения на Германию при условии, если последняя согласится на ограничение своего военно-морского строительства и на скрытый отказ от последнего законопроекта о флоте. После благожелательного ответа с нашей стороны в Берлин был послан лорд Гальдан для ведения переговоров. В результате переговоры потерпели крушение из-за поведения Англии (сэра Грея), взявшей обратно свою собственную вербальную ноту, так как Грей боялся задеть французов германо-английским соглашением и повредить англо-франко-русскому соглашению. В деталях обстоятельства дела были таковы. 29 января 1912 года, перед обедом, ко мне во дворец в Берлине явился господин Баллин, прося об аудиенции. Я предположил, что речь идет еще об одном поздравлении с днем моего рождения, и поэтому был немало удивлен, когда Баллин после кратких поздравлений доложил, что он пришел ко мне в качестве посланца сэра Эрнеста Касселя, который только что прибыл в Берлин с особой миссией и просит о приеме. Я спросил, идет ли речь о политической миссии, и если это так, то почему посредником в этой аудиенции не явился английский посол. Из ответа Баллина выяснилось, что дело, по намекам Касселя, по-видимому, очень важное, и его решение в обход посла в данном случае объясняется тем, что в Лондоне было выражено особое желание не вмешивать в это дело официальные дипломатические инстанции — как английские, так и германские. Я сказал, что готов тотчас же принять Касселя, но прибавил, что если поручение Касселя будет касаться политических вопросов, то я, как конституционный монарх, немедленно вызову канцлера, ибо не могу единолично, без канцлера, вести переговоры с представителем другой державы. Баллин привел Касселя, который передал мне документ, составленный «с одобрения и ведома английского правительства». Я прочел небольшой клочок бумаги и был немало удивлен, когда в моих руках оказалось формальное предложение нейтралитета на случай будущих военных столкновений Германии, но поставленное в зависимость от известных ограничений в области строительства военного флота. Вопрос о таких ограничениях в развитии морских сил должен был стать предметом обоюдных переговоров и соглашений. Я вышел с Баллином в смежную комнату (комнату адъютантов) и показал ему документ. Когда он прочел бумаги, мы оба сразу выговорили: «Вербальная нота».

Было очевидно, что эта «вербальная нота» относилась к нашему законопроекту о флоте и появилась для того, чтобы каким-нибудь образом помешать проведению в жизнь этого законопроекта. Во всяком случае я находился перед странной ситуацией, вызвавшей удивление у Баллина. Это напоминало мне положение в Кронберг-Фридрихсгофе в 1908 году, когда я должен был отклонить обращенное лично ко мне требование английского помощника министра Гардинга прекратить наше военно-морское строительство. Теперь близкий соратник Эдуарда VII точно таким же образом, без предварительного доклада по официальной дипломатической линии, явился к германскому кайзеру с инспирированной английским правительством «вербальной нотой» и с определенной инструкцией обойти все дипломатические инстанции обеих стран. Он передал мне предложение английского правительства сохранять нейтралитет во время будущих военных осложнений при условии заключения соглашений об ограничении морских вооружений. И таким образом действовала Англия, эта родина «конституционализма»! Баллин, когда я ему указал на это, сказал мне: «Святой конституционализм! Где ты? Это ведь личная политика чистейшей воды». Совместно с Баллином я решил, что надо немедленно вызвать фон Бетмана, для того чтобы и он был в курсе дела и занял определенную позицию в этом создавшемся странном положении. Бетман, вызванный по телефону, скоро явился. Сложившаяся ситуация сначала повергла и его в некоторое удивление. Было интересно наблюдать игру его лица, когда ему рассказали, в чем дело.

Канцлер предложил привлечь к обсуждению вопроса и начальника заинтересованного ведомства — имперского статс-секретаря по морским делам адмирала фон Тирпица. Одновременно он посоветовал составить ответ на английское предложение на английском языке в таком же духе и в такой же форме, как и переданная Касселем нота, и отослать его в Лондон с сэром Эрнестом, собиравшимся вечером уехать обратно. Английский язык при составлении текста ответа был избран потому, что боялись неясностей и недоразумений при переводе его в Лондоне. Так как английский язык я знал лучше всех, канцлер попросил меня составить ноту. После некоторого сопротивления я все же решил заняться ремеслом канцеляриста. Вскоре составилась следующая картина. Я сидел в адъютантской комнате за письменным столом, остальные стояли вокруг меня. Я прочитывал каждое предложение английской ноты, набрасывая тут же ответ, который потом тоже прочитывался. Затем начиналась критика справа и слева. Одному ответ казался слишком мягким, другому — слишком резким. Поэтому ответ облекался в определенную форму, исправлялся и оттачивался.

Канцлер со своим философским анализом, глубокой и пытливой основательностью взвешивал каждое слово, чтобы оно, освещенное со всех сторон, не могло потом дать повод к критике. Это доставляло мне особенно много грамматических и стилистических терзаний. После нескольких часов работы редакция ответа, наконец, удалась, и нота, перейдя несколько раз из рук в руки, была затем еще раз шесть прочитана мною и только затем подписана.

Прощаясь с сэром Эрнестом, канцлер между прочим спросил, кого надо ждать из Англии для переговоров. Кассель ответил, что во всяком случае будет послан министр, но, кто именно, он точно не знает. Может быть, это будет Уинстон Черчилль — теперешний морской министр, так как речь идет о флоте. Канцлер договорился далее с сэром Эрнестом, что и впредь будет сохранен неофициальный путь переговоров и что Баллин возьмет на себя передачу всех связанных с переговорами известий из Англии. Сэр Эрнест выразил живейшую благодарность за оказанный ему любезный прием и свое глубокое удовлетворение тоном нашей ответной ноты. Позже Баллин из отеля сообщил мне, что Кассель вторично высказал свое удовлетворение успехом своей удавшейся во всех отношениях миссии, причем он обещал донести своему правительству о вынесенном им хорошем впечатлении.

Когда несколько позже мы говорили об этом деле с адмиралом Тирпицем, мы сошлись на том, что законопроекту о флоте грозит опасность, и поэтому надо проявлять наибольшую осторожность.

Втихомолку был приведен в порядок материал, который адмирал фон Тирпиц должен был представить на переговорах: небольшой исторический обзор развития флота и расширения крута его задач; первый закон о флоте с его целями и основными принципами; проведение этого закона в жизнь и дополнения к нему; наконец, последний законопроект, его значение и способ его выполнения. Канцлер просил, чтобы переговоры велись главным образом во дворце в моем присутствии. С Тирпицем я договорился, чтобы он, насколько сумеет, говорил по-английски, причем в трудные моменты я буду его переводчиком.

Пока не стало известно, кого Англия пошлет для ведения переговоров, строились самые разнообразные предположения. Баллин сообщал о возможных комбинациях, причем среди других имен предполагаемых английских уполномоченных называлось даже имя Грея. Наконец, через Баллина пришло известие, что вести переговоры поручено бывшему адвокату, а теперь военному министру Гальдану и что последний в скором времени прибудет в Германию. Все были поражены. Можно представить, как было бы странно, если бы Германия вместо адмирала фон Тирпица послала бы в Лондон для обсуждения вопроса о флоте военного министра. Обсуждая это назначение, Бетман и Тирпиц высказывали различные предположения. Канцлер объяснял назначение Гальдана тем, что Англия, желая сделать приятное Германии, остановила свой выбор именно на нем, как на исследователе Гёте, знатоке немецкой философии, хорошо знающем немецкий язык. Тирпиц же заметил, что Гальдан еще прежде жил некоторое время в Берлине, где он, работая в военном министерстве у генерала фон Эйнема, ознакомился с местными условиями. Я подтвердил, что все это надо принять во внимание. Однако Англия, по моему мнению, назначением Гальдана, который может знать дела флота только поверхностно, придала переговорам чисто политическую окраску. Очень возможно, что в целом этот акт направлен против морской политики Германии вообще и нового законопроекта о флоте в частности. Надо поэтому ничего не упускать из внимания, чтобы из всей этой аферы неожиданно не выкристаллизовалось иностранное посягательство на наше право самостоятельно принимать решения по организации своей военной обороны.

Гальдан, наконец, приехал и был принят как гость кайзера. Баллин, на основании информации, полученной им из Англии, решил в конце концов загадку назначения Гальдана. Когда Кассель, вернувшись в Лондон, донес правительству об оказанном ему приеме и передал ответную ноту, там в связи с этим создалось такое благоприятное впечатление, что в Лондоне уже не сомневались в удовлетворительном ходе переговоров. И вот между министрами, особенно между Черчиллем и Греем, завязалось благородное состязание, кто из них должен поехать в Берлин, чтобы поставить свое имя на этом важном историческом документе, если только удастся заставить Германию совершенно отказаться от дальнейшего увеличения ее флота. Черчилль считал себя наиболее подходящим для этого человеком, так как он ведает морскими делами. Но Грей и Асквит завидовали своему коллеге, и поэтому долгое время на первом плане стоял Грей — новое доказательство того, что главную роль здесь играла политика, а не количество судов. Но спустя некоторое время решили, что будет достойнее для личности и положения Грея, если он появится только к концу переговоров, чтобы поставить свое имя под соглашением и чтобы, как передавала английская информация Баллина, «получить свой праздничный обед у кайзера и принять участие в празднествах и фейерверке»; иначе говоря, чтобы воспользоваться «бенгальскими огнями». Так как последние ни в коем случае не должны были выпасть на долю Черчилля, то следовало выбрать для переговоров лицо, близкое к Асквиту и Грею, пользующееся полным их доверием, готовое взять на себя труд по переговорам вплоть до начала «бенгальских огней», и притом уже известное в Берлине и не чужое для Германии. Черчилль, правда, тоже был знаком Германии, так как он несколько раз присутствовал в качестве гостя на императорских маневрах в Силезии и Вюртемберге. Баллин ручался за достоверность своей лондонской информации. Еще до начала переговоров я между прочим обратил внимание статс-секретаря фон Тирпица на то, что Гальдан, хоть и занимавший в тот момент пост военного министра, несомненно хорошо подготовится к предстоящей ему задаче и получит, конечно, подробные инструкции от английского адмиралтейства, где властвует дух Фишера. Фишер в своем руководстве для английских морских офицеров поместил среди других достойных внимания инструкций и следующий тезис, характерный для этого адмирала, его ведомства и царившего в нем духа и гласящий буквально: «Если ты говоришь ложь, то стой на этом твердо». Кроме того, сказал я Тирпицу, не надо забывать, какой сказочной способностью приспосабливаться к обстоятельствам обладают англосаксонцы. Это дает им возможность занимать посты, далекие от их жизненных путей и их образования. Помимо того, общий интерес к флоту в Англии настолько велик, что почти каждый образованный человек до известной степени сведущ в морских делах.

Во время переговоров Гальдан выказал себя превосходно осведомленным человеком, умеющим искусно и решительно вести дебаты, в которых проявляются его блестящие качества адвоката.

Беседа продолжалась несколько часов и привела в общем к разъяснению вопроса и к предварительному соглашению относительно отсрочки постройки флота. Подробности этой беседы можно найти в документах имперского морского ведомства. Тирпиц был великолепен. После нескольких бесед, происходивших при участии Баллина, Гальдан уехал. Баллин донес мне, что Гальдан высказал ему свое полное удовлетворение результатами своей миссии, выразив мнение, что приблизительно через 8–14 дней можно будет переслать нам проект соглашения.

Между тем время проходило, и приближался момент внесения законопроекта. Тирпиц предложил в случае, если до этого момента соглашение будет заключено, соответствующим образом изменить законопроект, а в противном случае внести его в неизмененном виде. Наконец, получил, правда, не проект соглашения, а содержащую всякого рода вопросы бумагу, ответ на которую потребовал много совещаний и длительного обсуждения. Постепенно во мне укреплялось подозрение, что англичане не думают серьезно о соглашении: они нанизывали вопрос на вопрос и выискивали детали, не имевшие прямого отношения к соглашению. Англия шаг за шагом отказывалась от своих предложений и обещаний, и проект соглашения так и не выходил.

В Берлине между тем и со стороны Министерства иностранных дел, и со стороны призванных и не призванных инстанций началась ожесточенная кампания и против законопроекта о флоте, и против Тирпица и меня. Канцлер, питавший надежду, что ему удастся достигнуть соглашения и увековечить свое имя в акте, который должен был освободить Германию от «окружения» и принести с собой урегулирование и улучшение отношений с Англией, также выступил за отказ от законопроекта: ведь это означало бы не что иное, как предоставление иностранной державе возможности чудовищно влиять на вопросы германской обороны, подвергая таким образом опасности право на самоопределение нашей нации и нашу боеспособность, в случае если бы нам была навязана война. Этим Германия, сама не получавшая никаких гарантий от своего злейшего противника, давала бы ему возможность предписывать ей то, что он найдет нужным в его собственных интересах. В связи с создавшимся положением возникли споры и напряженная борьба. Особенно резко и не всегда деловито она велась как раз теми кругами, которые в действительности были мало знакомы с вопросами морской обороны.

В течение этой зимы, столь тяжелой и для меня, и для фон Тирпица, адмирал, хорошо разглядев положение своим проницательным взором и видя насквозь противника, держался в разгоревшейся борьбе как настоящий офицер, любящий свое отечество, и встречал с моей стороны искреннюю и всемерную поддержку. Все официальные инстанции были согласны с тем, что никакая чужая страна не имеет права решать вместе с нами, что мы имели право и что не должны делать для нашей обороны.

Надежда на заключение соглашения все уменьшалась. Англия выказывала к нему все меньший интерес и постепенно отказывалась от многих существенных пунктов своей «вербальной» ноты. Таким образом, адмирал Тирпиц и я видели, что все английское предложение было лишь маневром.