Начало цензуры в Кремле

Начало цензуры в Кремле

Некоторые странности начались уже в конце 1999 года, сразу после того как Путин стал премьером. Ни для кого не было секретом, что, несмотря на премьерский статус Путина, его поездки по стране, по сути, являются предвыборными, то есть – президентскими. Поэтому руководство моей газеты заранее огорчило меня, что теперь, помимо Ельцина, у меня на руках параллельно окажется еще один клиент. Это выглядело тем более логичным, что при всей информационной закрытости Путина я была практически единственным кремлевским обозревателем, знакомым по прежней жизни и с ним лично, и с Игорем Сечиным, который (точно по такой же схеме, как и раньше в ФСБ) занимался в Белом доме связями премьера-преемника с прессой. Однако Сечин, вопреки моим ожиданиям, наоборот, повел себя с загадочной нелюбезностью: он не подходил к телефону, когда я ему звонила и, вопреки нашей с ним прежней обычной практике, не перезванивал, когда я оставляла информацию у него в приемной.

А однажды, когда я случайно встретила его на одном из официальных мероприятий, Сечин поздоровался со мной с самой что ни на есть демонстративно-дружеской улыбкой и рассыпался, как обычно, в комплиментах. Но как только я попросила его организовать интервью с Путиным и аккредитовать меня с ним в поездки по регионам, он моментально отвел глаза и сделал вид, что не расслышал.

– Что же вы старых друзей так быстро забываете, Игорь Иваныч? – посмеялась я над ним.

Но тут Сечин припустил от меня со всех ног, сделав вид, что он вспомнил о каком-то неотложном деле.

Тем временем начальница отдела политики Коммерсанта сообщила мне, что в следующую поездку премьера путинские люди почему-то позвали и вовсе не меня, а нашего военного обозревателя.

Все это выглядело слегка странным. Впрочем, один из моих кремлевских приятелей, знавший в общих чертах историю моего знакомства с Путиным, тут же прокомментировал ситуацию по-аппаратному:

– Слушай, а может, Владимир Владимирович просто боится общаться с теми, кто его знал до того, как он стал президентским преемником? Знаешь, это ведь очень типично для мелких чиновников, которые вдруг неожиданно взлетают наверх: они стараются как можно дальше держаться от тех, с кем были знакомы раньше. А уж тем более – от журналисток, которым они пытались назначить свидание…

Ладно, разберемся. Когда Путин станет президентом, тогда и посмотрим, – решила я.

Но Путин стал президентом гораздо раньше, чем мы предполагали. И с гораздо более серьезными последствиями не только для меня, но и для всей российской журналистики.

* * *

Как только Ельцина уговорили подать в отставку и Путин приступил к исполнению обязанностей президента, работа кремлевской пресс-службы сразу же радикально изменилась. Новый пресс-секретарь президента Алексей Громов с готовностью бросился исполнять негласные установки сменившегося руководства: ежедневной практикой в Кремле стало лишение журналистов аккредитации за критические или даже просто за недостаточно лояльные статьи о Путине.

Поначалу все это казалось нам каким-то мелким недоразумением, которое вот-вот прояснится. Когда президентский пресс-секретарь впервые отказался аккредитовать меня в одну из предвыборных поездок Путина, сославшись на то, что в предыдущей статье я что-то не так написала, в кремлевском пуле нашлись даже двое камикадзе, которые кинулись за меня заступаться: Елена Дикун из Общей газеты и Татьяна Нетреба из Аргументов и Фактов.

– Мы подумали: может, это просто какая-то мелкая разводка кого-то из пресс-службы? Ведь у тебя с Громовым всегда раньше были прекрасные отношения – может быть, кто-то ему просто наврал, что ты называла его земляным червяком? – недоумевали девчонки.

Во время президентской поездки в Краснодар Дикун и Нетреба вечером подошли к Громову, предложили посидеть за рюмкой чая и по дружески обсудить проблему. На рюмку чая Громов охотно согласился, проблему обсудить – тоже. А в результате, обеих моих заступниц тоже начали выкидывать из аккредитационных списков – видимо, в воспитательных целях, чтобы впредь не высовывались.

Чтобы хоть чем-то мотивировать свое поведение, Громов с маниакальным упорством то и дело поминал Лене Дикун какие-то коробочки, о которых она якобы не имела права писать. Выяснилось, что во время одной из агитационных поездок Дикун случайно подглядела, как путинская служба безопасности выгружает из президентского самолета коробки с предвыборными подарками для детей (которые, видимо, не были зафиксированы как агитация, законно оплаченная из предвыборного штаба кандидата Путина). Ясное дело – не написать об этом было бы для Дикун просто журналистским проколом.

* * *

А Таньку Нетребу Громов попрекал какой-то мелкой заметкой про связь Березовского и Путина, опубликованной в Аргументах и Фактах. Комизм ситуации заключался в том, что заметку писала даже не Нетреба, а какой-то ее безвестный коллега.

– Ну Алексей Алексеевич! Я не виновата! Это – не я! Честное слово! – пыталась оправдываться кроткая по натуре Нетреба.

Но Громова уже заклинило.

– Ну и что – что не ты писала! Ты обязана контролировать все статьи про Путина, которые публикуются у вас в газете, раз ты в Кремле работаешь! – кричал он в присутствии всего кремлевского пула на задворках пути некой протокольной встречи в Кремле.

* * *

Внезапная мутация Громова стала для нас неразрешимым психологическим ребусом. Вроде бы еще совсем недавно он был верной тенью предыдущего президентского пресс-секретаря Ястржембского (который, правда, после смены президента тоже быстро ассимилировался с общей путинской массой, но, по крайней мере, в благословенную ельцинскую эпоху либеральных поветрий никогда не позволял себе такого грубого и непрофессионального стиля работы, как сейчас его преемник Громов).

Да, Леша Громов всегда был сереньким и невыразительным. Всегда был на вторых ролях. И никогда не решался высказывать собственного мнения ни по одному политическому вопросу. Но зато – до прихода Путина к власти он был абсолютно беззлобным, скромным и никогда никому не делал гадостей. Что в Кремле само по себе было огромной редкостью.

Был, впрочем, один яркий инцидент во времена заката Ельцина, который, как я сейчас понимаю, должен был сразу заставить нас заподозрить, что с Лешей Громовым что-то неладно. Во время поездки Ельцина в Стамбул в конце 1999 года Громов как-то случайно затесался со мной и несколькими моими подружками пообедать в ресторане в здании, где проходил саммит ОБСЕ Суп-пюре с дарами моря, который мне подали, оказался совершенно холодным, и я, разумеется, отправила официанта обратно на кухню его разогревать.

На что Громов по-отечески посоветовал мне:

– Зря ты это, Леночка! Они не любят, когда с ними так. Если ты начинаешь предъявлять претензии, то они тебе там, на кухне, в эту тарелку еще и плюнут! Так что лучше бы ты суп холодным съела!

Но в тот момент, я, по наивности, приписала этот лакейский бред чрезмерному смирению Громова.

Даже хобби у Громова было подчеркнуто безобидное: он тихо собирал у себя в кремлевском кабинете больших садовых гномов. В смысле, не живых гномов, конечно, а их фигурки. Типичное хобби хорошего маленького человека (в литературном, а не в физическом смысле), который осознал свое амплуа и со смирением, и даже с гордостью, несет его по жизни.

Теперь же, после назначения пресс-секретарем – куда все его добродушие только подевалось! На беднягу Громова стало страшно смотреть: его лицо все время перекашивалось болезненной злобной гримасой, глаза просто источали ненависть, при разговоре он начинал трястись, даже губы его дрожали от злости. Вскоре во время его ругани из-за очередных неправильных статей журналисты начали благоразумно отстраняться от него на почтительное расстояние: потому что, во-первых, было полное впечатление, что этот буйный человек начнет сейчас драться, а во-вторых, стыдно сказать, но в припадках гнева президентский пресс-секретарь начинал в буквальном смысле слова брызгать слюной.

Но самое ужасное: лицо Громова начало просто на глазах мимикрировать под его нового хозяина – Путина. Мутация зашла так далеко, что вскоре в Москве даже разразился скандал вокруг репортажа НТВ о двойнике Путина. Оператор заснял какого-то серенького человека в сереньком пиджаке, как две капли воды похожего со спины на президента, с абсолютно путинской прической, фигурой и движениями. Мы не знаем, что это за человек, – сказали в новостях. – Но это очень похоже на подготовку двойника для президента.

– Они не знают, кто это, зато я знаю! – с самодовольной усмешкой подтвердил Громов мою догадку.

Как ему удалось достичь на телесъемке этого очевидного для всех разительного сходства – тоже загадка: ведь в реальности Громов значительно выше и крепче Путина.

Вскоре, во время президентских мероприятий, Громов стал внешне держаться не как пресс-секретарь, а как президентских охранник или телохранитель: неотступно следуя по пятам за президентом, всем наклоном своей фигуры как бы приникая к Путину и окидывая окружающих недобрым взглядом, явно готовясь загрызть любого, кто попытается приблизиться к Телу. Даже я, бесчисленное количество раз изнутри наблюдавшая поведение президентской свиты, включая телевизор и видя все происходящее со стороны, просто изумлялась: человек явно перепутал свою должность.

С нами, журналистами, Громов тоже стал вести себя как охранник, а не как пресс-секретарь: он в основном занимался тем, что отгонял нас от политиков и запрещал нам задавать им вопросы.

Мои друзья – западные журналисты, которых Громов при Путине начал третировать с удвоенной яростью, отзывались о работе нового президентского пресс-секретаря предельно кратко: КГБ, – и выразительно постукивали себя по тому месту, где растут погоны.

Не знаю уж, и вправду ли работал кремлевский пресс-секретарь Громов раньше в том же ведомстве, что и нынешний президент. Мне известно только об одной его прежней карьерной ступеньке: вместе с Ястржембским он служил в Братиславе в советском посольстве. Непросвещенная молва утверждает, что в советское время работать в посольстве за рубежом, не будучи сотрудником советских спецслужб, было невозможно. Не знаю – мала я еще была в то время. Надо спросить у самого Громова. В любом случае, имеет ли он под чиновничьим пиджачком погоны или нет, – меня мало интересует. А вот от стиля работы с прессой, который он с подачи Путина внедрил в Кремле, духом КГБ, действительно, не попахивает, а просто воняет.

Впрочем, в тот момент, на заре путинской эпохи, силясь разгадать загадку скоропостижной мутации Громова, я считала слишком поверхностным объяснять все погонами. Я мучилась-мучилась, переживала-переживала, не спала по полночи, и в конце концов решила для себя, что Громов, наверное, просто не вынес психического перенапряжения от осознания внезапно свалившейся на него секретарской ответственности. И эта ответственность просто раздавила его, деформировала его личность и даже лицо, выдавила его самого из его тела. А вместо него, туда, в опустевшее место, судя по изменениям во внешности, вселился не кто иной, как Владимир Владимирович Путин. Не понятно только, куда в таком случае переселился теперь дух нашего добряка и скромняги Громова…

* * *

Впрочем, большая часть моих коллег из кремлевского пула даже и не пыталась разобраться в громовской психологической драме, а просто предпочла поскорее выстроить с ним отношения в соответствии с новыми порядками. Девушки-журналистки, при путинском режиме стремительно начавшие превращаться в кремлевских паркетных придворных дам, быстро включили Громова в ранжир тех чиновников, с кем при встрече следует не просто здороваться, а целоваться в щеку, а то и в губы. Причем, ни целующих, ни целуемого не заботил вопрос, почему раньше, до его назначения пресс-секретарем, таких нежностей он от них не получал.

Никакого морального дискомфорта заинтересованные стороны не испытывали и когда главные редактора газет вдруг стали подсылать своих журналистов к Громову на праздники с подарком – бутылкой дорогого спиртного.

И уж, разумеется, никто из кремлевских журналистов даже и не думал выражать протест, когда Громов в очередной раз отдавал распоряжение вычеркнуть меня из списков на аккредитацию за очередную непонравившуюся начальству статью.

Молчали даже те мои коллеги из кремлевского пула, кого я до того момента числила в друзьях. Но тем ценнее и трогательнее для меня был поступок тех двоих девочек, Дикун и Нетребы, которые ради меня бросились на Громова, как на амбразуру. За что потом долго еще расплачивались, терпя воспитательные репрессии со стороны президентского пресс-секретаря в виде циклических отлучений от Кремля.

Смешнее всего в этой истории было то, что Лена Дикун в то время работала в еще не уничтоженной Общей газете, которую финансировал Владимир Гусинский. И, соответственно, по всей логике вещей, Дикун должна была видеть во мне классового врага: ведь Гусинский в тот момент уже был опальным олигархом, а хозяин моей газеты Березовский – наоборот, еще вовсю зажигал на кремлевских дискотеках.

Однако в какой-то момент Лена призналась:

– Знаешь, Трегубова: я просто посмотрела на то, что они делают с тобой, и поняла, что если я сейчас промолчу, то потом очередь дойдет и до меня, а потом и до всех остальных…

В тот момент Дикун не могла еще, конечно, предположить, что даже если она не промолчит, очередь все равно неминуемо дойдет не только до нее, но и до НТВ, ТВ-6, Общей газеты, Итогов и до всех остальных.

Впрочем, даже сейчас, когда я дописываю эту книгу, меня не оставляет странная иллюзия: что если бы в тот самый первый момент, когда начинались репрессии в кремлевском пуле, не промолчали бы все журналисты, а не только эти двое девчонок, Кремль не посмел бы так нагло уничтожить в стране практически всю независимую прессу. И тогда, может быть, эта загадочная проказа, вызывающая у, казалось бы, милых людей страшные формы моральной и даже физической мутации, не расползлась бы из Кремля по всей стране. Или, хотя бы, может быть, не расползлась бы так быстро, и было бы время найти какое-то противоядие. Вон – локализовали же сейчас атипичную пневмонию…