Комментарий Свинаренко

Комментарий Свинаренко

Даже фашисты, если ты помнишь, военнопленных худо-бедно отправляли в лагерь, согласно Женевской конвенции. А гражданских, пойманных с оружием, вешали и цепляли им на грудь табличку: «Он помогал партизанам». На их взгляд, наши партизаны были боевиками под началом полевых командиров и Женевская конвенция на них не распространялась. И поди сейчас скажи, что в этом не было никакой формальной логики…

– Кажется, у нас с тобой разные представления о морали. По мне, так мораль, в отличие от закона, заключается в том, что, если я нечто аморальное совершу, меня совесть замучает. Мне будет хреново, мне будет неприятно, я буду знать, что я совершил грех. В случае если я нарушаю закон, меня наказывает общество, а если я нарушаю мораль, то общество меня может и не наказать, но я сам себя буду казнить сильнее, чем кто-либо.

– Ну так журналисты почему столько пьют? Может быть, они как раз страдают от угрызений совести. А ты их козлишь.

– Я что-то не видел по вашим лицам, чтоб вы сильно страдали… Думаю, что пьет журналистская братия совершенно по другой причине. Просто журналисты по сравнению с остальными гражданами неплохо зарабатывают, а фантазии не хватает придумать, на что б деньги потратить. Их еще недостаточно много, чтобы купить себе «роллс-ройс» и дом за городом, но уже достаточно много для того, чтобы просто хорошо питаться и много бухать. И поэтому остаток, который, в общем, девать некуда, они пропивают. А журналисты, которые более-менее нормально зарабатывают, они малопьющие, если ты обратил внимание. Потому что у них есть куда девать деньги. Или там, допустим, Женя Киселев – он коллекцию вин собирает.

– Можно и коллекции собирать, и при этом нормально бухать, тут нетпротиворечия… Ты когда мне говоришь: у вас, журналистов, херовая мораль, двойная, – я слушаю и пытаюсь тебя понять. Поэтому я тебе говорю, что не провожу различия между тем, как человек на базаре нахваливает свой говенный товар и не шлет клиентов к конкуренту, у которого товар реально качественней и дешевле, – так и журналист… Тот же рыночный торговец как честный человек должен сказать: «Не покупайте у меня! Или дайте мне полцены, и я ухожу отсюда». Одно и то же! И потом, без Минкина было бы скучно в журналистике. Как и без Караулова какого-нибудь. Без улыбки Пьяныха телеэкран теперь совсем другой… (Незадолго до сдачи книги в типографию Пьяных вернулся на ТВ. – Авт.)

– Блин, ну нельзя для развлечения портить людям судьбу. Нельзя для развлечения публики досужей ломать людям судьбу, рушить их карьеру, семейные отношения. Нельзя. А может, даже доводить их до смерти путем инфаркта и так далее. Я могу простой пример тебе привести. Вот ты знаешь состав обвинения, который предъявляла пресса мне в 97 – 99-м годах. Не знаю, как ты к этому относишься, но мне кажется, что в значительной степени, в подавляющей – это все лажа пустая. И такого рода претензии – относительно книг и так далее – можно предъявить огромному количеству людей. Почему-то выбрали именно меня. Сейчас не будем анализировать причины. Я молодой здоровый мужик. Со среднеустойчивой психикой. А вот мать у меня, например, в результате этого на нервной почве заболела сахарным диабетом. Кто за это должен ответить? Ах, иначе было бы скучно? Охерительно повеселились! Весело теперь. А если бы кто-нибудь из моих родственников крякнул от инфаркта? Например теща моя слабонервная. Тогда, блядь, кто веселился бы? Кому было бы весело от этого? Вот это называется «особая журналистская мораль» – никаких угрызений совести, ну померла так померла, что я могу сделать? Вот какая реакция стандартного журналиста, и это меня возмущает.

– Вот мы с тобой с Горшковым, который сайт «компромат. ру» сделал, разговаривали, он же все рассказал. Он как раз на острие. Вот он – настоящий журналист! А я так скорей нет…

– Это-то тебя и возмущало! Сидя и разговаривая с Горшковым, ты-то и обалдел от духовной нищеты этого человека.

– Ну зачем же так жестко… И потом, мы же его не побили, не выгнали – мы с ним выпили и поговорили.

– Ну, старик… У нас была другая задача.

– О! Наконец-то ты осознал, что мораль может быть профессиональной. Вот как залез в шкуру журналиста, так сразу и осознал. Как только взял на себя функцию работника mass media, сразу стал себя иначе вести, не как простой человек. Ты уже не бьешь человеку физию, а разговариваешь с ним как со старым другом, наливаешь ему и шутки шутишь…

– …А наша задача, нисколько не соврав, дать его прямую речь и сказать: «Делайте выводы сами». Мы же не пишем: Горшков – пидарас конченый, не любит Россию, мизантроп, все делает для того, чтобы извести человечество. А они как? Ну, ради бога, дайте распечатку моего интервью в 98-м году, повесьте его в Интернете, напечатайте в «МК». Но зачем же его резать, зачем же переставлять абзацы, зачем же все «ай-ай-ай», сопли и слезы? Зачем? А потом вся пиар-поддержка, и Кира Прошутинская проводит заседания у себя в прямом эфире, и все заламывают руки, и все говорят – какая сволочь этот Кох. Хинштейн в поддержку Минкина вскакивает и говорит: «Как же можно так не любить Россию!» И это все видят и все смотрят.

– А я помню, мне Минкин показал письмо от читательницы. Говоря при этом: «Как меня любит народ! Видишь, мне письмо прислала какая-то там бабушка. И знаешь, как она ко мне обращается: „Дорогой Миночка!“ Вот это – любовь». Да… Что у нас еще было в 98-м?

– Осенью было мое знаменитое интервью.

– А, то самое! Хорошо оно тогда прозвучало. Ты находился тогда в Нью-Йорке и дал его по телефону.

– Нет. Я ездил непосредственно в радиостудию, куда-то в Нью-Джерси. А вот у тебя какая была реакция? Ты помнишь?

– Помню. Я прочитал твое это интервью знаменитое и подумал: ну вот, все и всех обосрал. А на себя бы посмотрел!

– Ты подумал – вот пидарас.

– Типа того. Кох злой, циничный, бессовестный – ну в таком духе. Не удивительно, что на тебя после этого интервью накинулись.

– Откуда взялся тот пафос обличения меня?

– Знаешь откуда? Кто-то из классиков сказал, что когда говоришь правду без любви, то получается не правда, а злобное обличение. У тебя там действительно стилистически было как бы противопоставление: «Вы мудаки, а я – хороший». Вот это всегда вызывает неприятие. Согласись!

– Не исключаю. Особенно после минкинской редактуры.