Харуки Мураками Столько лет после голубцов

Харуки Мураками

Столько лет после голубцов

Иногда я встречаю людей, которые говорят: «В моей жизни случилось столько потрясающего, что я мог бы написать сразу несколько книг». Особенно часто эту фразу произносят японцы, долго жившие в Америке. Наверное, они говорят правду: жизнь за границей всегда приносит много сюрпризов и приключений. Ничего удивительного, если им хочется рассказать об этом кому-то еще.

Не знаю, конечно, напишут ли они когда-нибудь свои книги. Могу сказать одно: лично я, несмотря на весь мой писательский багаж, почти никогда не испытывал по-настоящему «захватывающих приключений» в реальной жизни. Конечно, у меня случались какие-то интересные события, как и у любого человека, прожившего на свете более сорока лет, – скажем, встречи с загадочными личностями или шок от внезапного поворота Судьбы. Какие-то случаи я вспоминаю с улыбкой, какие-то – с болью в душе. А какие-то воспоминания до сих пор заставляют мое сердце трепетать от восторга.

Полагаю, и у вас все это происходит примерно так же. Ни разу еще не встречал человека, о котором можно было сказать: «Такая невероятная история приключилась только с ним и больше ни с кем на свете».

Если бы я не был писателем и меня бы спросили: «Случались ли в вашей жизни события, о которых вы могли бы написать отличную книгу?» – я бы ответил «нет». Определенно «нет». Мне пришлось бы честно признать: «Моя жизнь была по-своему интересной, но не настолько, чтобы писать о ней целый роман».

И все же изредка, если повезет, мы встречаем людей, которые пережили что-нибудь действительно необычное. Сам я с детства обожаю слушать такие истории, и когда встречаю таких людей, прошу рассказать мне какие-нибудь эпизоды. Не для того, чтобы использовать их в романах, вовсе не обязательно. Мне просто очень нравится их слушать. Столько историй существует на свете! Поразительных, трогательных, смешных до колик и леденящих душу. С такими рассказчиками я могу засиживаться допоздна, забыв о еде и сне.

Очень верно подмечено: «Реальные факты всегда интереснее любой небылицы». Но далеко не всегда переживший ту или иную потрясающую историю способен написать ее так, чтобы она захватила других. Конечно, бывают и такие, как Джек Лондон. Но, насколько я могу судить из собственного опыта, такие писатели – все-таки исключение.

Когда человек переживает какое-то яркое, перевернувшее душу событие, а потом пытается изложить это на бумаге, его, как правило, парализует. Это очень больно и мучительно – ощущать, что ты не можешь передать свой опыт другим людям, даже если потрясен до глубины души. Чем сильнее мне хочется написать о том-то и так-то, тем труднее начать это описывать и вообще как-либо себя выражать. Этот стресс напоминает то неизбежное отчаяние, которое охватывает нас, когда мы пробуем рассказать другим, что ощутили прошлой ночью во сне. Язык, которым мы пытаемся описать наши переживания, вдруг делается чужим, выходит из-под контроля и предает нас.

С другой стороны, бывают люди, которые на личном уровне пережили не так уж и много – но благодаря своему уникальному взгляду на вещи могут даже в мелких бытовых ситуациях разглядеть что-нибудь достойное улыбки или сочувствия. А потом придать своим маленьким открытиям нужную форму – и передать их словами. Такие люди в принципе и составляют племя писателей.

Так или иначе, в моей жизни было крайне мало того, о чем стоило бы рассказать. Я понимаю Джона Ирвинга, который признался: «Если я начну писать книги, основываясь на личном опыте, мои читатели, скорее всего, заснут уже на двадцатой странице». В моем же случае они заснут еще раньше. Да, принято считать, что писатели пишут под влиянием того, что происходит с ними в жизни. Например, когда вышла моя первая повесть, многие знакомые вдруг начали держаться со мной очень нервно и напряженно. Они отдалились от меня, хотя до этого мы общались очень естественно. Сначала я не понимал, в чем дело. Но потом заметил: люди стали бояться, что я могу использовать их как модели для очередной книги. И лишь убедившись, что у меня и в мыслях этого нет, восстановили нормальные отношения.

Здесь, в Америке, я работал уже в нескольких университетах и общался со многими студентами. Иногда я выступаю перед большими аудиториями. Хотя мне куда больше нравится встречаться с людьми лицом к лицу в небольших классах – и говорить своим языком, в привычном для меня стиле. Иногда после занятий мы все идем в кабачок и общаемся «напрямую» за каким-нибудь пивом. При таком стиле общения я не чувствую особой разницы между японскими и американскими студентами. Молодые люди, которые на лекциях робеют перед учителем, в неформальной обстановке расслабляются и говорят, что думают на самом деле.

Обычно мои студенты – ребята, изучающие японский язык и литературу. Но большинство встречают японского писателя впервые. Им очень хочется услышать что-нибудь «реалистичное» – о том, что значит писать книги, что это за стиль жизни, какие идеи бродят у писателей в голове. Некоторые хотят писать сами. Таких ребят очень заботит, что нужно делать, с чего начинать, чтобы стать прозаиком. И чаще всего их вопросы сводятся к следующему:

1. О чем вы хотели писать, когда сами были студентом?

2. Как вы опубликовали свою первую книгу?

3. Что, по-вашему, самое важное в писательстве?

Но поскольку сам я – писатель-индивидуалист, мне слишком трудно распространить свой персональный случай на всех остальных, чтобы внятно сказать: «Писатели – это люди такие-то», «Писать надо так-то» или «Писателем можно стать таким-то образом». Поэтому я просто рассказываю им о себе, говоря: «Вот как это происходило лично со мной». К тому же им самим нужны не абстрактные теории и концепции, а какой-нибудь яркий и конкретный образец того, как двигаться дальше.

В студенчестве я то и дело пробовал сочинять. А именно – пытался писать сценарии к фильмам. Прежде всего сценарии, а потом уже прозу как таковую; все-таки меня очень увлекало кино. Собственно, почему я и поступил на отделение кино и драмы университета Васэда. Но тогда я бросил это дело на полдороге. Решил, что оно мне не подходит. Я понятия не имел, как и о чем писать. У меня не было ни своего материала, ни тем, с которыми бы стоило работать. Естественно, в таком состоянии человек не способен сочинить ничего приличного – ни фильма, ни повести. Но я любил читать сценарии, а потому каждый день, когда не было лекций, просиживал в университетском Музее драмы и исступленно копался в киносюжетах всех времен и народов – как Запада, так и Востока. Сегодня, оглядываясь на те годы, я понимаю, что именно эта исступленность меня и спасла. Наверное, поэтому моей смелости хватает на тот единственный реальный совет, который я даю молодым людям, желающим что-нибудь написать: «Не заставляйте себя писать, пока это не случится с вами само». Хоть и не знаю, поможет ли он кому-либо.

Затем я окончил вуз, женился и начал работать (хотя нет, наоборот – сначала женился и начал работать, а потом уже окончил вуз). Необходимость выживать каждый день изматывала меня так, что я напрочь забыл о желании писать. Чтобы рассчитаться с долгами, я вкалывал каждый день как ломовая лошадь (что уже само по себе слишком заезженное литературное клише). И это продолжалось семь лет. В меню нашего бара входили голубцы с мясом[83]. Каждое утро начиналось с того, что я должен был мелко-мелко нашинковать целую корзину лука. Так что я до сих пор могу очень быстро нарезать много лука и не заплакать. Мои руки двигаются так, словно и без меня прекрасно знают, что делать.

– Знаете, как резать лук, чтоб не заплакать? – спрашиваю я иногда у студентов.

– Нет… – удивляются они.

– Главное – успеть все закончить до первой слезинки.

Они смеются. Когда мы беседуем на подобные темы, они очень оживляются. Возможно, потому, что на других лекциях подобных историй не слышат, не знаю. Но в большой степени и оттого, что постоянно тревожатся о своем будущем. «Какой путь в жизни выбрать?» «Какая подсказка для меня скрывается в этой истории?» Я очень хорошо понимаю их тревогу и неуверенность – как в сегодняшнем дне, так и в будущем. Я в свои двадцать чувствовал себя так же, если не хуже (в моем случае даже слово «неуверенность» звучало слишком оптимистично). Если бы сейчас ко мне явился Господь Бог и спросил, хочу ли я вернуться в свой третий десяток, – я бы, скорее всего, отказался. Ответил бы что-нибудь вроде: «Ты очень любезен, но меня вполне устраивает, какой я сейчас». И, заранее извинившись, добавил: «К черту мой третий десяток!»

А в 29 лет меня словно ударило: я вдруг почувствовал, что могу написать что-то стоящее. Рассказываю подробно. Была весна, ранний полдень, я пошел на стадион Дзингу смотреть бейсбол – играли «Ласточки Якульта» и «Карпы Хиросимы». Я лежал на скамейке, на открытой трибуне, и потягивал пиво. Внезапно Хилтон123 мастерски отбил мяч, добежал до второй базы – и тут я принял решение: «Вот теперь мне пора писать». Так я начал «Песню ветра».

Когда я рассказываю эту историю студентам, у них вытягиваются лица:

– То есть э-э… Сама игра означала для вас что-то особенное?

– Да нет, не думаю, – отвечаю я. – Просто весна, солнце, вкус пива, мастерски отбитый мяч. Эти необходимые элементы наконец собрались в одной точке и что-то включили во мне, я так полагаю. Мне были нужны только время и опыт жизни для осознания себя. Для этого не требовалось каких-то сверхпереживаний. Обычные ощущения, которые жили глубоко в моем теле, сделали свое дело. В студенчестве я не знал, о чем писать, хотя мне ужасно хотелось. Очевидно, понадобились эти семь лет «ломовой лошади», чтобы найти свою тему.

– Так что же, если бы вы не пошли на стадион в тот апрельский полдень, вы бы не стали писателем?

– Кто знает? – пожимаю плечами я.

Ведь и правда – кто знает? Не пойди я тогда на стадион – возможно, я и сегодня жил бы как раньше, без всякого писательства. Но факт остается фактом: я все-таки был там, на стадионе Дзингу – хотя он и пустует в последние годы – и лежал на скамейке, и Хилтон отбил-таки эту подачу, а я написал свою первую повесть, «Слушай песню ветра». Наверное, это и стало главным «приключением» в моей жизни.

– Мистер Мураками, а как вы думаете, подобные вещи случаются с другими людьми?

– Понятия не имею, – отвечаю я. Больше ничего мне в голову не приходит. – Но допускаю, что в большей или меньшей степени такое может случиться с кем угодно. Моментальное прозрение обычно приходит, когда несколько разных факторов одновременно замыкаются друг на друга. По крайней мере, жизнь станет светлее, если верить, что когда-нибудь такой момент придет и к вам. Вы не находите?

Так или иначе, мне кажется, семь лет в упряжке меня очень многому научили. Несколько лет назад по всей Америке разошелся бестселлер «Всё, что мне нужно, я выучил в детском саду»124. О своем же случае я бы сказал: «Всё, что мне нужно, я выучил в своем джаз-баре». Конечно, я получил какие-то знания в учебных заведениях, но если честно, эти знания почти не пригодились мне в сочинительстве. Я вовсе не хочу сказать, что академическое образование не имеет смысла. Но с трудом припоминаю ситуации, в которых я бы с благодарностью осознал: ах, как все-таки здорово, что я получил высшее образование. Когда я был совсем маленьким, мама говорила мне: «Не будешь хорошо учиться сейчас – пожалеешь потом, когда вырастешь». Я смутно чувствовал, что она права, но до сих пор не понял, что конкретно она имела в виду. Потому что когда я вырос, мне и в голову не приходило жалеть: эх, надо было учиться получше в молодости. Тому, как следует жить на свете, меня научил мой третий десяток жизни, когда приходилось вкалывать физически – до одури, день за днем, чтобы рассчитаться с долгами[84]. Я не мог позволить себе заниматься чем-то еще, даже если мне этого и хотелось. Но в итоге именно эти годы и дали мне больше всего как писателю. Физический труд был моим лучшим учителем и настоящим университетом.

Например, каждый день в мой джаз-бар заходило очень много посетителей. Хотя нравилось там далеко не каждому – а точнее, мало кому. Но, как это ни странно, я научился «держать хвост трубой» и вкалывать дальше, даже когда мое дело по-настоящему ценили только два или три посетителя из десяти, а остальные жевали губами в духе: «м-м, ну что ж, могло быть и хуже…» Эта наука пришла ко мне через ломоту в костях за стойкой бара. И сегодня, даже если очень многие резко высказываются о моих книгах, я продолжаю верить – очень твердо, исходя из своего реального опыта работы в баре, – что на это не стоит оглядываться, пока хоть несколько моих читателей интуитивно понимают, о чем я пишу. Этот опыт для меня бесценен. Без него мне было бы гораздо сложнее писать; любая жестокая критика моих книг могла бы сильно исказить мою манеру письма. Когда я говорил об этом с Рю Мураками (который тогда уже получил премии Акутагавы и журнала «Гундзо» за роман «Почти прозрачный голубой»[85]), он был так поражен, что даже воскликнул:

– Харуки, ты действительно крут! Я, например, начинаю сходить с ума, если меня не принимают все десять критиков из десяти!

Эта его реакция, в свою очередь, запомнилась мне: одной фразой человек выразил чуть ли не весь свой характер.

Не хочу хвастаться – да тут и хвастаться нечем, – но думаю я не столько мозгами, сколько активно двигающимся телом. Чтобы чему-нибудь научиться или о чем-то написать, мне нужно почувствовать это всем телом сразу. Видимо, сказывается привычка тех лет, когда приходилось «танцевать» за стойкой бара с утра до ночи. Это – единственное из значений слова «работа», в котором я вижу смысл. Это и сформировало мой характер, из-за которого я порой ощущаю себя в современном литературном мире, словно в чужой тарелке. Отчасти это ощущение «чужой тарелки» и побудило меня уехать за границу и жить вне Японии так долго. Наверно, еще и поэтому я не могу обойтись без плавания и бега.

Мне почти нечего сказать моим студентам о том, как писать книги.

Живите на всю катушку! – говорю я им. – Если вам действительно от всего сердца хочется рассказать о чем-то, выразить свои чувства другим людям, – обязательно придет день, когда вы напишете об этом как следует, даже если ничего хорошего у вас до тех пор не получалось. А пока нужно просто наслаивать опыт каждого дня – примерно как кирпичи в стене дома, который вы строите. Например, любите кого-нибудь от всего сердца…

– О, это я умею! – восклицает один студент, и аудитория хохочет.

– Но что мне делать, если такой день никогда не придет? – тут же спрашивает другой. Кто-то хихикает. А я, даже не задумываясь, сразу цитирую жестокую фразу из «Гражданина Кейна»125:

– Ну что ж. Одни люди могут петь, а другим этого не дано.

Вспоминаю, как я получил за свою первую повесть премию для начинающих авторов. Я рассказывал об этом своим друзьям и знакомым – дескать, вот, написал книжку, ей дали премию «Гундзо», – а никто не хотел мне верить. Все, кто знал меня много лет, думали, что это шутка. А многие и до сих пор не уверены в том, что меня как писателя можно воспринимать всерьез. В их глазах я слишком не похож на человека, который пишет книги.

Теперь, столько лет спустя, за столько тысяч километров от Японии и за столько книг от «истории с голубцами», я оглядываюсь на свое прошлое и думаю, что наша жизнь – сама по себе удивительная и необъяснимая вещь, не важно, случаются в ней «потрясающие события» или нет.

Бостон, 1993

* * *

1998.11.10—00:08

Здравствуйте. Я студентка, большая поклонница Ваших книг.

В институт я поступила не сразу, зависла на целый год. Но очень хотела заниматься музыкой и весь этот «выпавший» год изо всех сил тренировалась на пианино. И в общем, как и мечтала, поступила на музыкальное отделение. Вот только музыка меня уже не привлекает, как прежде, – стало как бы все равно. Теперь я с гораздо большим удовольствием занялась бы дизайном.

Сейчас я на третьем курсе, через год окончу вуз и начну работать. Но меня угнетает вопрос, почему же так все получилось. Родители уговаривают – иди и работай по специальности, чего уж теперь. Мол, старшая сестра всю жизнь делала, что хотела, вот и умотала за границу, так хоть ты у нас будь как все.

А я собираюсь поступить в другой вуз, выучить все эти технические премудрости, стать дизайнером и заниматься в жизни любимым делом. Но ужасно боюсь – а вдруг все опять будет так же, как с музыкой? Извините за такие взбалмошные мысли. Вы, Мураками-сан, сумели однажды развернуть свою Судьбу в другую сторону. Как Вам это удалось? Тоже ведь, наверное, мучились и сомневались…

(Студентка, 21 год)

Харуки Мураками:

Добрый день.

Не могу судить из письма ни о Вашем характере, ни о стиле Вашей жизни, поэтому точного ответа от меня не ждите. Возможно, стоит продолжить занятия музыкой, а возможно – перековаться на дизайнера, пока не поздно. Однозначно сказать не берусь. Скажу лишь о том, что я в Вашем письме почувствовал.

Похоже, Вы очень боитесь по окончании вуза выпасть в большой мир. Я вдруг представил себе человека, который, не овладев до конца одной профессией, кинулся изучать другую, потому что в очередной раз захотел «убежать» от себя и от мира.

Если я ошибаюсь – простите меня.

Но если вдруг это действительно так, займись Вы дизайном – результат будет тот же, не правда ли? Какую сферу деятельности ни возьми – добиться настоящего мастерства, чтобы адекватно выражать себя в своей работе, очень непросто. На это нужно много времени плюс постоянно приходится терпеть. А также частенько ненавидеть и себя, и свое дело, пока ему учишься.

Поэтому мой Вам совет: не торопитесь, подождите еще немного и постарайтесь поточнее понять, чего же Вам хочется на самом деле. В таких вещах торопиться не следует. Это все, что я могу сказать.

Что же касается Судьбы – в подавляющем большинстве случаев она выбирает нас, а не мы её. Уж поверьте мне. Чао27.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Куда девать столько пионов?

Из книги Моя фронтовая лыжня автора Геродник Геннадий Иосифович

Куда девать столько пионов? Тот самый длинный день в году, С его безоблачной погодой, Нам выдал общую беду На всех, на все четыре года. Она такой вдавила след И стольких наземь положила, Что двадцать лет и тридцать лет Живым не верится, что живы… Константин Симонов Июнь


Память скрыла столько зла

Из книги Колымские тетради автора Шаламов Варлам

Память скрыла столько зла Память скрыла столько зла Без числа и меры. Всю-то жизнь лгала, лгала. Нет ей больше веры. Может, нет ни городов, Ни садов зеленых, И жива лишь сила льдов И морей соленых. Может, мир — одни снега, Звездная дорога. Может, мир — одна тайга В пониманье


Часть 1 Колодцы и тоннели Путеводитель по «мирам Мураками» и обратно

Из книги Суси-нуар. Занимательное муракамиедение [litres] автора Коваленин Дмитрий Викторович

Часть 1 Колодцы и тоннели Путеводитель по «мирам Мураками» и обратно История лозоискательства уходит в глубь веков, ибо с давних времен во всех странах мира были люди, обладавшие способностью находить клады, спрятанные в земле, искать места для колодцев, полезные


4 Страна чудес Мураками в России13

Из книги Поэзия народов Кавказа в переводах Беллы Ахмадулиной автора Абашидзе Григол

4 Страна чудес Мураками в России13 Моя первая встреча с книгами Харуки Мураками произошла в 1993 году, когда я работал переводчиком по контракту в порту Ниигата. До приезда в Японию я успел перевести два сборника стихов: «Стихи о Тиэко» символиста Котаро Такамуры14 (дипломная


Часть 3 Дэнс коромыслом Переводчик versus Редактор – 2001 Виртуальная дискуссия в ходе редактирования перевода I тома романа Харуки Мураками «Дэнс, Дэнс, Дэнс»117 (главы 1—24)

Из книги Революция Гайдара автора Кох Альфред Рейнгольдович

Часть 3 Дэнс коромыслом Переводчик versus Редактор – 2001 Виртуальная дискуссия в ходе редактирования перевода I тома романа Харуки Мураками «Дэнс, Дэнс, Дэнс»117 (главы 1—24) Кому как – а мне еще ни разу в жизни не приходилось читать опубликованной кем-либо переписки между


Часть 4 Харуки на взморье Мураками на Сахалине, июнь – июль 2003 г.

Из книги Храброе сердце Ирены Сендлер автора Майер Джек

Часть 4 Харуки на взморье Мураками на Сахалине, июнь – июль 2003 г. Издательская Москва звала Мураками давно. На книжные ярмарки, на встречи с читателями и прочие раздачи слонов в честь писателя, несколько лет подряд не выходящего из «топ-тена» книжных продаж в обеих


Харуки Мураками Личное досье[89]

Из книги Конец света: первые итоги автора Бегбедер Фредерик

Харуки Мураками Личное досье[89] 12 января 1949 – Родился в древней столице Японии, Киото. Дед – буддистский священник, содержал небольшой храм. Отец преподавал в школе японский язык и литературу, а в свободное время также занимался буддистским просветительством.1950 – Семья


«Я столько раз была мертва…»

Из книги Хроники Фаины Раневской. Все обязательно сбудется, стоит только расхотеть! автора Орлова Елизавета

«Я столько раз была мертва…» Гие Маргвелашвили Я столько раз была мертва иль думала, что умираю, что я безгрешный лист мараю, когда пишу на нем слова. Меня терзали жизнь, нужда, страх поутру, что всё сначала. Но Грузия меня всегда звала к себе и выручала. До чудных слёз


Александр Шохин: «Мы взяли столько власти, сколько было возможно»

Из книги Княжна Тараканова автора Курукин Игорь Владимирович

Александр Шохин: «Мы взяли столько власти, сколько было возможно» Александр Шохин — самый старший по возрасту член команды Гайдара. С виду типичный «ботан» — прежде всего из-за сильнейших очков (один глаз — 18, другой и того хуже). Однако это впечатление крайне обманчиво.


Глава 1 В ней столько злобы Канзас, 1999

Из книги Говорят что здесь бывали… Знаменитости в Челябинске автора Боже Екатерина Владимировна

Глава 1 В ней столько злобы Канзас, 1999 Лиз прижалась лбом к иллюминатору самолета и во все глаза смотрела, как солнце начинает покалывать своими лучами черный край океана. Это была бесконечная ночь, полная беспокойным ожиданием и гулом авиационных двигателей. Самолет


Номер 97. Рю Мураками. Линии (1998)

Из книги Моя жизнь. Фаина Раневская автора Орлова Елизавета

Номер 97. Рю Мураками. Линии (1998) Господи боже мой, что тебе, Рю Мураками, сделали японцы, что ты так ненавидишь свою страну? Может, тебя, как героя одной из твоих книг, тоже забыли в автоматической камере хранения? Может, ты рос в притонах, по которым без устали шляются твои


Я столько уродов сыграла! Я хочу хорошего человека играть!

Из книги Исповедь чекиста [Тайная война спецслужб СССР и США] автора Жорин Фёдор Лукич

Я столько уродов сыграла! Я хочу хорошего человека играть! «Властная старуха Мавра Тарасовна, мать московского купца Амоса Панфиловича Барабошева, подыскивает для своей единственной внучки Поликсены жениха-генерала. У самой же Поликсены другие планы — добрая девушка


Предисловие О «ПРЕДМЕТЕ, ПРЕДСТАВЛЯЮЩЕМ СТОЛЬКО УЖАСНОГО И ПОЭТИЧЕСКОГО»

Из книги автора

Предисловие О «ПРЕДМЕТЕ, ПРЕДСТАВЛЯЮЩЕМ СТОЛЬКО УЖАСНОГО И ПОЭТИЧЕСКОГО» XVIII столетие чарует. Оно вроде бы и близко; его действующие лица по сравнению с людьми Средневековья кажутся понятными, почти такими же, как мы. Но всё же оно достаточно отдалено от нас, чтобы


«Я буду петь столько, сколько они попросят…»

Из книги автора

«Я буду петь столько, сколько они попросят…» Выйдя из низов общества и став знаменитой, Вяльцева большое внимание уделяла материальной стороне своей жизни. Подобно Федору Шаляпину, говорившему, что «бесплатно только птичка поет», она стремилась доходами компенсировать


Я столько уродов сыграла! Я хочу хорошего человека играть!

Из книги автора

Я столько уродов сыграла! Я хочу хорошего человека играть! «Властная старуха Мавра Тарасовна, мать московского купца Амоса Панфиловича Барабошева, подыскивает для своей единственной внучки Поликсены жениха-генерала. У самой же Поликсены другие планы – добрая девушка


Сколько языков знаешь — столько жизней живешь

Из книги автора

Сколько языков знаешь — столько жизней живешь 27 ноября 1987 года после моих долгих упрашиваний меня откомандировали в Kиев на должность замначальника Инспекции. Никто не мог понять, как можно с уникальной должности секретаря Коллегии КГБ СССР, имеющей выходы на всех