День 3 Холмск – Невельск (2 июля)

День 3

Холмск – Невельск (2 июля)

С утра берем курс на Холмск – и по выезде из города, как обещано, посещаем местную свалку. Уже за пару километров до «спецобъекта» в воздухе повисает сизовато-белесый дым – и чем ближе, тем гуще.

Наконец машина останавливается. Перед нами – огромный пустырь, обнесенный забором, на воротах шлагбаум. Время от времени шлагбаум поднимается, из-под него выползает огромный пустой грузовик и, взревывая как вечноголодный трицератопс, трюхает в сторону города. Едко пахнет жженой бумагой и «какой-то хиной» – точь-в-точь как в каморке у Человека-Овцы.

– Ох, не знаю, пустят ли! – беспокоится Ирина, наш координатор. – Раньше сюда иностранцам было нельзя…

Пускают. Под торжественную клятву никогда в жизни не показывать это по японскому телевидению.

Въезжаем в ворота и через полсотни метров останавливаемся посреди пустыря. Слева и справа горят, чадя и хищно попискивая, груды картонных ящиков с надписями чуть ли не на всех языках, кроме русского. Везде, где только нет огня, табунами пасутся упитанные вороны. Цудзуки в восторге хватает фотоаппарат и скрывается в сизом дыму. Вместо него из клубов выплывает бомжеобразное существо женского пола и, озираясь, точно впавшее в склероз привидение, обращается к Мураками, вылезающему из машины с видеокамерой через плечо.

– Ага! Журналисты? Снимать приехали? А жопу мою не хотите снять?

Я автоматом перевожу.

– Нет… Спасибо, – вежливо отвечает писатель.

– Чё снимаете? Снимать больше нечего, да?

Боевая Ирина берет дипломатию на себя. Мураками медленно отходит от машины и в прострации озирает пепелище.

– С ума сойти! – только и повторяет он. Почему-то язык не поворачивается спросить, что он обо всем этом думает. Может, сравнивает это со свалками у себя на родине, где жгут в основном полысевшие автопокрышки, но уж никак не бумагу – ибо, как талдычит японская реклама, «даже из одного пакета от молока получается три пачки карманных салфеток»? Или с восточной рачительностью поражается, сколько пахотной земли расходуют зря? А может, сочиняет героя очередного романа – профессора, который изобрел самоуничтожающийся мусор и получил за это Нобелевскую премию? Кто его знает. Возможно, когда-нибудь мы об этом еще прочитаем.

– И что, эти люди круглый год тут живут? – интересуется писатель, возвращаясь из медитации. Только слепой не заметит, что некоторые кучи особо крупного мусора тут и там подозрительно напоминают звериные норы.

– Похоже на то, – отвечает Ирина.

– Но ведь зимой здесь морозы до минус тридцати!

– Зато бесплатного топлива – завались… – резонно замечает Цудзуки, отчего-то вернувшийся со стороны, противоположной той, в которую уходил. И с гордостью покорителя амазонской сельвы сообщает, что его чуть не покусала бешеная собака. На чем, собственно, все и решают ехать дальше.

Час спустя заезжаем по безумному серпантину на высокую сопку – и перед глазами распахивается море. Машина останавливается на пологой вершине у небольшого обелиска – старой зеленой пушки, слепо целящейся в пустое синее небо. Цветы у подножия – на удивление свежие.

Здесь, на Холмском перевале, шло последнее крупное сражение за Южный Сахалин. Порт Холмск (Маока) был мощнейшим японским форпостом. Местное японское командование, поняв, что война проиграна, спешно эвакуировалось – и, чтобы выиграть еще хоть немного времени, велело солдатам держать оборону насмерть. Бои продолжались несколько суток. 22 августа 1945 года умерло больше всего народу с обеих сторон. А 23-го разбитые наголову японцы объявили капитуляцию. И на том завершилась, пожалуй, самая кровавая русско-японская бойня за всю историю Сахалина. Как и положено по военной статистике, у нападавшей стороны погибло втрое больше, чем у оборонявшейся.

Если хорошенько потоптаться по сопке, можно отыскать остатки блиндажей, окопов и даже овальный железобетонный дот метра четыре в длину.

– Сегодня к «пушке» приходят и русские, и японцы, – рассказывает Ирина. – Особенно в августе. Кто цветы принесет. Кто просто постоит-помолчит. Слишком много народу тогда полегло. Да и теперь все слишком перемешалось…

«Смешно? Не правда ли, смешно, смешно…» – почему-то крутится в голове хриплый, с детства знакомый голос.

Еще через полчаса въезжаем в Холмск. На центральной улице выходим из машины и пешком бредем по дороге к порту.

– А вот на этом месте раньше был городской телеграф, – показывает Ирина на какую-то высотку. – Последнее здание, которое оставили японцы при отступлении. Точнее, не совсем оставили…

– А! – вспоминает Юми-сан. – Это вы про девушек-телефонисток?

– Так у вас об этом известно?

– Не очень широко, но я где-то читала.

Я снова слушаю известную сахалинскую историю о шести японских телефонистках, которые оставались на осажденном холмском телеграфе до последней минуты, поддерживая связь с Японией, – а затем, сообщив, что война проиграна, все как одна проглотили ампулы с ядом.

– А вы знаете, что одна из девушек не умерла? Об этом даже у нас не все знают.

– Да? Но почему?

– Видимо, испугалась да как-то не так ампулу раскусила… Что-то вроде того.

– И что с ней стало? Вернулась домой или в России жила?

– Неизвестно…

Забираемся на портовый виадук. По левую руку причалил паром из Ванино. Цепочка пассажиров среднеазиатской наружности проходит таможенный контроль. У каждого на плечах по тяжеленному, вполовину человеческого роста мешку.

– А это что за люди? – интересуется Мураками. – Носильщики?

Подыскиваю слова, чтобы объяснить наше понятие «мешочник».

– Что, вот так, мешок на спину – и через всю страну? – удивляется писатель.

– Ну да. Самолетом до Хабаровска, поездами до Ванино и морем – сюда. Иначе до острова хорошие фрукты не добираются. Гниют, да и на транспорт расходы такие, что не заработаешь ни черта.

– С ума сойти…

По правую руку убегают до самого горизонта ветки железнодорожного полотна.

– Две трети железных дорог Сахалина – около 700 километров – японские узкоколейки, – говорит Ирина. – Кое-что на широкую колею переделывают – но в основном на юге, вокруг больших городов. Газ же и нефть, наоборот, добывают на севере. Поэтому здесь, в Холмском порту, – единственная станция, где приходящим с материка товарным вагонам меняют шасси и пускают дальше по острову. Иначе никакое оборудование просто никуда не доедет…

– Сколько же лет этим дорогам?

– А это где как. Что совсем устарело – подлатывают время от времени. До сих пор ведь проще было японское ремонтировать, чем свое с нуля строить. Посмотрим, что дальше будет. – Ирина скептически усмехается. – Может, скоро на какой-нибудь «американский стандарт» перейдем…

Перед отъездом из города забираемся на местную смотровую площадку. Впереди море. Влево и вправо до горизонта – серый камень причальных стенок, проржавевшие баржи и портовые краны образца 70-х годов. За спиной – сопки с облупившимися многоэтажками. Суровый, завораживающий пейзаж. Хоть и не совсем понятно, как во всем этом могут уютно жить люди.

Ирина тычет пальцем в небо над головой.

– Несколько лет назад прямо в этом небе должен был пролетать знаменитый дирижабль… Им-сан, как его звали-то? Который кругосветку совершал.

– Ой, не помню. «Цеппелин» какой-то…

– В общем, чтобы на него посмотреть, сюда, в Холмск, понаехала куча иностранцев. Из Америки, Европы, но больше всего – из Японии. Журналисты с фотоаппаратами, видеокамерами, приборчиками какими-то…

– Ну и как? – уточняет Мураками. – Пролетел?

– Пролететь-то пролетел… Но в тот день с самого утра шел дождь. А он летел над тучами, и никто его не увидел. Все только промокли до нитки. Так никто и не запечатлел эту страницу Истории. Только один холмский художник не растерялся, написал об этом картину. И ее даже повесили в местном музее. Как часть истории города…

– И на этой картине, разумеется, тоже шел дождь?

Отправляемся из Холмска в Невельск – и через десять минут въезжаем в совершенно мистический пейзаж. Кажется, будто именно на этой обочине устраивали свой маргинальный пикник сталкеровские инопланетяне. На протяжении километра вдоль дороги вздымаются из зарослей рыже-зеленого бурьяна останки неземного вида конструкций. Не похожие ни на какие другие развалины, встретившиеся нам до сих пор.

– Какие красивые руины! – восхищается остроглазый Цудзуки. – Что это было?

– А! – открывает один глаз задремавший было Им-сан. – С этим местом мы ровесники. А может, даже и я чуть помладше буду… Это – японский бумажный завод. Фирма «Одзи» его еще в 20-е годы построила. Всего таких заводов на Сахалине было восемь, и производили они 80?% всей бумаги в Японии. А работали на них корейцы. Дешевая рабсила, дешевое сырье… За тридцать лет чуть не треть сахалинской ели повырубали! А когда японцы ушли, завод этот Советам достался. Русские здесь еще целых пятьдесят лет бумагу делали! Только в конце 70-х все и забросили.

– Хм… А чего ж забросили-то?

– Техника вконец устарела. Новую в Японии закупать денег нет, а на свой лад весь завод переделывать – так и вовсе нерентабельно. В общем, ни туда ни сюда…

– Понятно, – кивает Мураками. – No future…

Приближаемся к Невельску – главной цели сегодняшней вылазки. Дорога – кромешный ад: на изнасилованном «КамАЗами» тракте наш бедный микроавтобус мотает так, как монгольским степям, я уверен, даже не снилось.

– А что, поезда на Невельск не ходят? – осторожно интересуется Мураками.

– Еще года два назад ходили, – отвечает Ирина. – По японской ветке, вдоль берега. А потом поняли, что топливо не окупается, ветку и закрыли. Вот теперь и ездим кто на чем может…

– А вот в японские времена, – беззлобно вспоминает Им-сан, – эта самая ветка тянулась вдоль всего побережья. И через каждые десять километров встречались деревни, рыбацкие поселки. Люди жили – японцы, корейцы, русские, все вперемешку. Огороды возделывали, рыбу ловили. Ездили туда-сюда, торговали друг с дружкой, и все окупалось… Ох, давно это было…

Сивуч по-японски – «тодо». Или, если расшифровать иероглифы, «морская лошадь». Главной целью сегодняшнего дня и была поездка к этим самым «лошадям». Не случайно мне вчера снилась Камбурова…

Невельск. Машина наконец останавливается, и мы выносим наши гудящие от двухчасовой вибрации чресла на волю. «Воля» состоит из бетонного причала на окраине Невельского порта и больше всего напоминает кладбище погибших кораблей из романа фантаста Беляева. Затиснутый меж двух ржавых барж крошечный маневренный катерок уже ждет нас, покачиваясь на волнах. Хозяин катера, инспектор по охране морских биоресурсов Николай Петрович с помощником, помогают нам забраться на борт. Отдаем концы, и катер направляется к знаменитому волнорезу – символу сахалинского туризма.

– Во всем мире, – перекрикивает Николай Петрович рев двигателя, – есть только два места, где можно так близко увидеть сивучей! Одно место – в Сан-Франциско, второе – у нас… Вы молодцы, вовремя приехали! Сейчас их тут около сотни, половина стада уже ушла. Звери приплывают сюда в феврале-марте, а к началу июля уплывают на зимнее лежбище – остров Манерон. Это между Сахалином и материком. Там они рожают детенышей… Так что, считай, еще неделя – и вы бы не успели! Хотя в последние пару лет объявились с десяток лентяев – предпочитают переждать зимние шторма на волнорезе и не возвращаться на Манерон. Это неправильно, это меня тревожит! Потому что рожать они здесь все-таки не собираются…

Постепенно его голос, как и рев мотора, утопает в странном рычании. Волнорез приближается. А точнее – человек приближается к волнорезу. И зверь, понимая это, кричит.

Длинный, позеленевший от ила волнорез покрывает бурым ковром сотня сивучей. Двухметровых беременных самок ревностно охраняют четырехметровые золотые секачи.

– С ума сойти! – кричит Мураками, выхватывает камеру и снимает свое кино, забыв обо всем на свете.

Катер нещадно качает, и, поскольку в таком иерихоне все равно ни черта не слышно, мне остается только следить, чтобы солнце японской литературы не свалилось за кормовой бортик высотой сантиметров в сорок.

Сбавляем ход до минимума и подплываем «на цыпочках».

Двадцать метров до стада. Юные самки и глупые детеныши заигрывают с катером, ныряя вокруг нас то в одиночку, то парами, и орут скорее из любопытства.

Десять метров. Секачи на волнорезе задирают головы и издают особо свирепый, низкочастотный предупреждающий рев.

– Всё! Отходим, дальше нельзя! – кричит из последних сил Николай Петрович. – Иначе секачи прикажут стаду спасаться, и они ломанутся в воду, калеча своих же детенышей!

Отплыв немного назад, дрейфуем вдоль стада. Гляжу на Мураками: глаза блестят, разулыбался, бросил свою камеру и, ухватившись за поручни, смотрит влюбленно в морды зверей, что выныривают то и дело у самого бортика. Того и гляди, сейчас целоваться начнут. Одним словом, счастливый человек.

– А что с маленьким? – вдруг дергает меня за рукав Юми-сан. – Он что, болен?

На самом краешке стада, притулившись к стенке волнореза, затерялся меж камней сивучонок. Шея и грудь малыша в несколько витков перемотаны какими-то голубыми веревками.

– В сеть замотало! – качает головой Николай Петрович. – Мы давно за ним наблюдаем, но он обречен! Чтобы ему помочь, пришлось бы подплывать к стаду, а это значит – покалечить больше зверей, чем спасти. До зимы не доживет… Тело вырастет и само себя задушит.

– Какой ужас! – содрогается бедная женщина. – А может, его усыпить как-нибудь?

– Нельзя! Стадо все замечает. Решит, что мы его убиваем, и пиши пропало…

– Ладно тебе, Юми-сан, – успокаивает ее Мураками. – Природа, что поделаешь. Слава богу, человек не всегда ее хозяин…

– Ну что? Возвращаемся? – Николай Петрович снова хватается за штурвал. – Долго нельзя, звери нервничать начинают!

– Да, конечно! «Большое спасибо»! – хором кричат по-русски Мураками с Цудзуки, довольные, как дети. А бедная Юми-сан со слезами на глазах все машет рукой сивучонку.

ХРОНИКИ СУШЕНОЙ КАРАКАТИЦЫ:

В Невельске мы наняли крошечный катерок, забрались в него и отправились смотреть сивучей. Больше никому вокруг это было не интересно. Капитан катерка любезно свозил нас до волнореза и обратно, хотя на лице его ясно читалось: «Есть, конечно, вещи и позабавнее, ну да ладно. Деньги платите – можно и съездить».

То ли дело у нас: приблудился раз в сто лет одинокий тюлень – и вся Япония его по телевизору разглядывает[80].

«А-а, сивучи… Ну да, есть такие», – говорят жители Невельска и живут себе дальше, сливаясь с природой.

С виду сивучи кажутся увальнями, но на самом деле это сильные и проворные звери до двух-трех метров длиной. Отличные скалолазы. Если за вами когда-нибудь погонится сивуч, не советую спасаться от него на ближайшей скале.

– Ну вот… Может, хоть этой ночью увижу какой-нибудь сон? – задумчиво улыбается Мураками.

Из Невельска возвращаемся прямой дорогой – слава богу, не такой ухабистой и разбитой.

– К «Боингу» заедем? – спрашивает Ирина.

– А далеко?

– Рядом. Его же здесь, под Невельском, сбили…

Минут через десять останавливаемся у небольшого холма. Подымаемся по белым крашеным ступеням. За аккуратной оградкой – площадка травы метров двадцать в квадрате. Траву, похоже, недавно постригали.

– Смотри-ка! – отмечает Мураками. – Кто-то за всем этим ухаживает…

Две тропинки в траве образуют заваленную набок букву «Т»: одна тропинка налево, другая прямо. Первая упирается в строгий камень с полметра в диаметре.

– Этот камень сюда японцы прислали, – говорит Ирина.

На отполированной, почти зеркальной поверхности аккуратными столбцами выгравировано несколько десятков имен. По-японски, по-английски и, кажется, по-французски.

Прямая же тропинка ведет к аляповатой грубой конструкции метра три высотой, напоминающей то ли колодезный ворот, то ли механический штопор для хилоруких домохозяек. Вокруг – ни надписей, ни табличек; ни слова на русском языке. Попади сюда случайный человек без провожатого – в жизни не догадается, куда его занесло.

– А этот памятник русские поставили, – продолжает Ирина.

– Странное сооружение… – задумчиво говорит Мураками. – Как будто из-под палки ваяли. Или впопыхах.

– Да, в общем, так оно и было, – кивает Ирина.

– А кто деньги давал?

– Корейская авиакомпания. Но не сами – японский МИД заставил. Все-таки из 269 погибших пассажиров 28 были японцами…

– А что же русские – вообще никакой инициативы?

– А у нас очень долго вообще не понимали, что произошло. Года, наверно, два или три. Чего только нам не сообщали! Никто не знал, чему верить.

– Но теперь-то, столько лет спустя, что люди обо всем этом думают?

– Да ясно что… Вояки проворонили, что самолет по ошибке к нам залетел. А когда улетать начал, наказания испугались. За то, что проворонили. Вот и пальнули вдогонку. Тем более что он на вызов не отвечал…

– Ну и что же, что не отвечал. Нельзя же из-за этого пассажирские самолеты расстреливать!

– Это нам с вами кажется, что нельзя. А тем, кто за погоны свои дрожал, казалось, что можно… Они же до сих пор кричат, что тогда сразу два самолета сбили. Один пассажирский, а другой – шпион. Может, и правда… А слушать все равно противно.

Постояв-помолчав, возвращаемся в машину и едем-таки домой.

– А я слышал, тот начальник, что команду стрелять давал, и сейчас еще жив, – говорит Мураками. – Интересно, что он сейчас делает?

– На пенсию вышел, наверное, – пожимаю плечами я. – Клубнику на даче выращивает. Не удивлюсь, если скоро книжку напишет. По заказу каких-нибудь американцев. У нас сейчас много таких… мемуарщиков, после развала Союза. Бестселлер – он и в Африке бестселлер!

– Хм-м, – только и говорит писатель. И вглядывается в синюю даль за окном.

ХРОНИКИ СУШЕНОЙ КАРАКАТИЦЫ:

Советские «МиГи», расстрелявшие корейский «KAL-007», вылетали с базы под Невельском. А потом та же база занималась поиском тел погибших на поверхности моря. По этому случаю поодаль от города поставили небольшой памятник и мемориальную доску с именами всех погибших. Памятник совсем неказистый, на отшибе, проедешь мимо – и не заметишь. Казалось бы, такая большая трагедия, столько шума было, можно и посолиднее что-нибудь соорудить. Но, возможно, пока сахалинцам не очень хочется бередить раны прошлого, не знаю…

Ужинать сегодня решаем в самом крутом японском ресторане города, «Фурусато»[81].

Дизайн заведения хоть куда – монументален, аки токийский храм Мэйдзи, цены – такие же. Столы просто гигантские, и разговаривать приходится громко, иначе просто ничего не услышать сквозь музыку, да еще и за метр друг от друга.

На наших глазах разыгрывается сцена в духе сказок Киплинга: метрдотель, тоскующая дама бальзаковского возраста, пытается сжить со свету юную, явно только что нанятую официантку. Увидав, что мы единственные за вечер японцы, бросает дитя «на копья» – и девочка приближается к нашему столику, дрожа как осиновый лист. В мудреном трехъязычном меню бедняжка путается, словно в таинствах первой ночи. К чести японцев, те мгновенно оценивают ситуацию.

– Да вы не волнуйтесь, – спасает девочку сердобольный Цудзуки. – Черт с ними, с названиями! Дайте нам по крабу на каждого, сырой рыбы побольше – и водки одну бутылку. А дальше уж мы сами разберемся!

Русскую водку «Флагман» Мураками пьет задумчивыми глоточками с интервалами в две минуты. И после каждого глоточка неторопливо оглядывает зал.

– А что, японские рестораны в России посещают только бизнесмены?

Я смотрю по сторонам. И действительно: за каждым столиком сидит по парочке лиц исключительно мужского пола в дорогих костюмах. Все говорят вполголоса «с такими заговорщическими интонациями, словно обсуждают план покушения на Дарта Вэйдера». А прямо перед нами команда молодых русских яппи «обрабатывает» рыжемордого англосакса, подливая ему сакэ и натянуто смеясь на пластмассовом английском наречии.

– Просто сегодня будний день, – говорю я не очень уверенно. – Наверное, в конце рабочей недели они приводят сюда и женщин…

– Хорошо, если так, – кивает писатель.

ХРОНИКИ СУШЕНОЙ КАРАКАТИЦЫ:

Мураками: Русское караоке – это нечто! Сидишь в ресторане гостиницы, а перед носом – махина с колонками. Жуешь свой стейк, а у тебя из-за спины вдруг поднимается здоровенный мужик и запевает русский романс… Сильное зрелище[82].

Цудзуки: Да уж… Чуть уши не лопнули.

Ёсимото: С ним какая-то молодая любовница сидела, секретарша или что-то вроде. Все ему глазки строила. Вот он и пел для нее – с чувством, изо всех сил…

Цудзуки: Похоже, у русских в голове еда как-то с музыкой сильно связана.

Мураками: Это точно. Куда ни зайдешь перекусить – непременно громкая музыка играет. В основном неизвестная – русский рэп или евробит не понять какой эпохи…

Ёсимото: И обязательно – огромный экран в углу.

Цудзуки: А во всех ресторанах – интимные сумерки. В меню ни буковки не разберешь. Хотя зачем? Все равно ведь не понять, что написано…

Возвращаемся на такси.

– У-у-у, лав-ту-лав ю бэйби… – томно выводит старушка Донна Саммер.

– Ого, – удивляется Мураками. – Люди еще диско слушают! С ума сойти… А все-таки – панки на Сахалине есть?

Спрашиваем водителя, парня лет двадцати пяти.

– Да не! – смеется тот. – Какие панки! Так… Дома соберутся по три-четыре человека, водки попьют, побузят немножко… Климат у нас не тот! Метели, тайфуны, наводнения. Всем работать надо. Особо не попанкуешь…

– В самом деле, – удовлетворенно кивает Мураками.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

1 июля 1941 года 10-й день войны

Из книги Военный дневник автора Гальдер Франц

1 июля 1941 года 10-й день войны Обстановка на фронте:На фронте группы армий «Юг» – 17-я армия успешно продвигается. 14-й моторизованный корпус, действующий на левом фланге 17-й армии, продвигается в восточном направлении. Инцидент в районе Дубно, видимо, исчерпан. 8-й русский


2 июля 1941 года 11-й день войны

Из книги Книга о счастье и несчастьях. Дневник с воспоминаниями и отступлениями. Книга вторая автора Амосов Николай Михайлович

2 июля 1941 года 11-й день войны 11-я армия перешла в наступление из Румынии, а 4-я танковая группа начала наступление от Двинска на Опочку, Остров. Венгерские войска также перешли в наступление.Оперативные донесения штаба группы армий «Юг» подтверждают правильность моей


3 июля 1941 года 12-й день войны

Из книги Суси-нуар. Занимательное муракамиедение [litres] автора Коваленин Дмитрий Викторович

3 июля 1941 года 12-й день войны Суточные сводки за 2.7 и утренние сводки 3.7 сообщают, что противник перед фронтом 11-й армии, видимо, отходит за Днестр, но ведет упорные арьергардные бои. Наше продвижение задерживается также вследствие проливных дождей, которые совершенно


4 июля 1941 года 13-й день войны

Из книги Четыре минус три автора Пахль-Эберхарт Барбара

4 июля 1941 года 13-й день войны Обстановка на фронте:Группа армий «Юг»:11-я армия продвигается вперед медленно: плохое состояние Дорог после дождей, прошедших за последние дни. Горные бригады румынского северного участка фронта начали наступление на Черновцы.Венгерские


5 июля 1941 года 14-й день войны

Из книги Но пасаран автора Кармен Роман Лазаревич

5 июля 1941 года 14-й день войны Обстановка: На всех участках фронта отмечается продвижение в соответствии с планами.На фронте группы армий «Юг» в Южной Украине очень плохое состояние дорог в результате грозовых дождей, а отсюда – медленный темп наступления. Противник,


7 июля 1941 года 16-й день войны

Из книги С чего начиналось автора Емельянов Василий Семёнович

7 июля 1941 года 16-й день войны Обстановка на фронте:Группа армий «Юг»: Оптимистическое настроение у командования 11-й армии сменилось разочарованием. Наступление 11-го армейского корпуса опять задерживается. Причины этого неясны{1}. 1-7-я армия успешно продвигается вперед и


8 июля 1941 года 17-й день войны

Из книги автора

8 июля 1941 года 17-й день войны Обстановка на фронте:В Румынии наши войска медленно продвигаются. 17-я армия преследует отходящего противника. Командование 1-й танковой группы хочет подтянуть к 11-й танковой дивизии 14-й моторизованный корпус и направить его для окружения


9 июля 1941 года 18-й день войны

Из книги автора

9 июля 1941 года 18-й день войны Обстановка на фронте:Группа армий «Юг»: 11-я армия постепенно подтягивает свои силы к Днестру и готовится к форсированию его в районе Могилев-Подольского. Соотношение сил следующее: перед фронтом 30-го армейского корпуса (пять немецких и три


Дневник. 20 июля. Суббота, день

Из книги автора

Дневник. 20 июля. Суббота, день Тот больной не умер. Ситар все сделал как надо. Спас. Хороший Леня хирург.На этой неделе народился еще один: Сережа Диденко сделал первую операцию с АИКом. Поаплодировали на конференции.Неполадки с сердцем из головы выгнать не могу. Нужно


Дневник. 4 июля. Суббота, день

Из книги автора

Дневник. 4 июля. Суббота, день Еще месяц пролетел.Большие дела затеваются в Институте: переход на хозрасчет. Кажется, начальство сдастся и разрешит. Ходил по инстанциям, приглашал корреспондента "Известий" Сережу Цикору. Наши представители (Криштоф и Вера вместе с


День 2 Южно-Сахалинск (1 июля)

Из книги автора

День 2 Южно-Сахалинск (1 июля) – А что, Им-сан, японские рестораны в городе есть? – интересуется Мураками после завтрака.– Раньше много было, – отвечает старик. – Сейчас, наверно, только два-три осталось…– Что так? Японцев меньше ездит?– Японцев, наверное, столько же. Но


День 4 Тунайча – Симау (3 июля)

Из книги автора

День 4 Тунайча – Симау (3 июля) С утра отправляемся на рыбалку. Забираемся за озеро Тунайча, на песчаные косы ближе к мысу Симау. Находим подходящую речку, выгружаемся и разбиваем простенький лагерь.Каждый получает по здоровенному удилищу. Водитель Сергей насаживает


10 июля 1941 г. Девятнадцатый день войны.

Из книги автора

10 июля 1941 г. Девятнадцатый день войны. «Дивизия героически дерется, сдерживая противника. Не видим наших самолетов. Немецкий корректировщик летает целый день над головами совершенно безнаказанно. Жара невыносимая. Продолжаем работу в 385-м полку. Снимаем репортаж войны, не


День третьего июля 1941 года

Из книги автора

День третьего июля 1941 года Тревога нарастала. Я запомнил начало июля как раз именно таким: опасность все увеличивалась, но многие из нас далеко еще не осознавали масштабы опасности, нависшей над Родиной, над каждым из нас. Оставалось еще немало всякого рода иллюзий,