7. Николай Гумилёв

7. Николай Гумилёв

Летом 1916 года Н. С. Гумилев жил в ялтинском санатории возле Массандровского парка, лечился от воспаления легких, полученного на фронте. Молоденькая курсистка В. М.[113] гуляла на берегу моря с книгой Тэффи[114] в руках. К ней подсел некто в санаторном халате и, взглянув на имя автора книги, спросил: «Юмористикой занимаетесь?» — «Нет, это стихи». — «Значит, „Семь огней“»[115]. Человек, знающий название единственного сборника стихов Тэффи — редкость, и В. М. продолжила разговор. В дальнейшем мы встречались с Гумилевым втроем и вдвоем, гуляли и беседовали.

В то лето Николай Степанович написал прелестное стихотворение: «О самой белой, о самой нежной»[116], посвященное Маргарите Тумповской[117].

Он рассказывал фронтовые эпизоды. Как в него долго и настойчиво целился пожилой, полный немец, и это вызвало гнев.

«Русский народ очень неглуп. Я переносил все тяготы похода вместе со всеми и говорил солдатам: „Привычки у меня другие. Но, если в бою кто-нибудь из вас увидит, что я не исполняю долга, — стреляйте в меня“».

«Женщину солдат наш не любит, а „жалеет“, хотя жалость его очень эротична».

«Физически мне, конечно, было очень трудно, но духовно — хорошо!»

Сердился на меня, что шарахнулась от собак, кинувшихся навстречу с лаем при выходе из парка. «Вы и этого боитесь?»

Говорил, что не любит музыки, находит в ней только стук деревянных клавиш. «Музыка — в ритме стиха, в движении воздушных волн, управляемых словом».

Говорил, что любит синий цвет. Мебель в его тверском имении — синей обивки.

Был против нарядничанья в стихах. «Зачем это „шелковое царство?“» (О стихах В. М.). «Вот у Ходасевича[118] „ситцевое царство“, и как это хорошо».

С большой похвалой отзывался о некоторых стихах Марины Цветаевой. Читал наизусть стихотворенье, где она говорит с прохожим из могилы[119].

«Люблю „Гаргантюа и Пантагрюэль“»[120].

Об Ахматовой: «Она такой значительный человек, что нельзя относиться к ней только, как к женщине».

Возмущался, что у нас на ВЖК[121] нет обязательного изучения «Эдды»[122].

«Денег никогда не хватает. То нужна лошадь, то моторная лодка».

Передразнивал: «Поэт, поэт… И ищут к чему бы придраться… Но писать надо так, чтобы ни одной строки нельзя было бы высмеять».

«В царскосельской гимназии товарищи звали меня sicambre, т. е. странный. Директором был Иннокентий Анненский[123], он меня выделял. Он поражал пленительными, неожиданными суждениями».

«Меня били старшие мальчики, более сильные, и я занялся упражнениями с гирями, чтобы достойно с ними сражаться».

«В 17 лет изучил „Капитал“ Маркса и летом объяснял его рабочим».

Николаю Степановичу понравились мои стихи «Песня безнадежная», которые сама я считала глубоко ученическими.

«В моем венце — не камни ценные,

         Не камни — слезы.

Закрыты очи незабвенные,

         Над гробом — розы.

Я целый день сижу поникшая

        Здесь возле гроба,

В нём ты — мечта моя погибшая!

        Мертвы мы оба.

Ты — королевич мой единственный.

        Безумно-милый!

Любила я тебя таинственной,

         Глубокой силой.

Целую руки страшно-бледные.

         Целую жадно.

Молчи, о, сердце мое бедное,

        Смерть беспощадна».

Гумилев писал тогда «Гондлу»[124], и образ плачущей девушки над гробом возлюбленного он взял для концовки поэмы.

«Здесь (в Крыму) нет созвездия Южного Креста, о котором тоскую».

«Самое ужасное — мне в Африке нравится обыденность. Быть пастухом, ходить по тропинкам, вечером стоять у плетня».

«Старики живут интересами племянников и внуков, их взаимоотношениями, имуществом; а старухи уходят в поля, роются в земле, собирают травы, колдуют».

«В 18 лет каждый из себя делает сказку».

«Свой сборник „Колчан“[125] посвятил Татьяне Адамович[126]. Очаровательная… Книги она не читает, но бежит, бежит убрать их в свой шкаф. Инстинкт зверька».

Восхищался «Балладой Редингской тюрьмы» Уайльда[127].

«Когда я наслаждаюсь стихами, горит только частица мозга, а когда я люблю, горю я весь».

«Петербург — лучшее место земного шара».

«Домаливался до темного солнца». В стихах сказано об этом: «Наяву видевший солнце ночное»[128].

«Испытал ту предельную степень боли, которая вызывает уже не крик, не стон, а улыбку».

«Разве можно сравнивать Пушкина с Лермонтовым? Пушкин — совершенство, Лермонтов относителен».

Была лютая зима 1919 года. Москва стояла в развалинах. Гумилев и Кузмин приезжали выступать в Политехническом музее. После выступления Н. С. шел к Коганам[129], где должен был остановиться, и я дошла с ним до ближайшего переулка. Н. С. был одет в серые меха. Все мы сидели в аудитории в шубах, и Гумилев иронизировал над тем, что москвичи плохо одеты. Сосед мой, слушавший стихи Н. Г., смеялся над ними с видом презрительного сожаления. Это был пожилой гражданин, заросший черным волосом, типа заводских агитаторов. Большого успеха ленинградские поэты не имели.

«Никогда не ношу обручального кольца. Подчеркивать свои оковы».

В. М. прочла стихи, где были строки:

«Печаль навеки, печаль серьезна,

Печаль моя — религиозна».

Н. Г. сказал: «Серьезна? Это говорят: „Мужчина сурьезный“, — когда он сильно пьет».

«Наши страдания — обратная сторона должного счастья».

«Анечке (Ахматовой) каждый месяц надо давать 100 рублей на иголки».

Июль 1921 года. Один из ленинградских знакомых и почитателей Гумилева предложил ему поездку на поезде на юг и обратно. Гумилев был в Ростове-на-Дону, где группа молодых студийцев ставила его «Гондлу». Н. С. театра не любил, но постановка ему понравилась, и он очень одобрительно отзывался о молодых актерах[130]. Он провел в Москве дня три, пока поезд стоял на запасном пути. Выступал в Союзе поэтов (Тверская, 18)[131], читал стихи об Африке. Мы ходили по улицам, встречались на вечерах, беседовали.

Из высказываний помню:

«Вся Украина сожжена». (Горько.)

«Люблю Купера и Д’Аннунцио»[132].

«Вещи, окружающие нас, неузнаваемы. Я не знаю, — из чего это, это, это… Мы потеряли с ними живую связь».

Показывал черновую тетрадь, где были стихи: «Колокольные звоны и летучие мыши».

«Что делать дальше? Стать ученым, литературоведом, археологом, переводчиком? Нельзя — только писать стихи».

«Путь поэта — не только очередной сборник».

«В дни революции Ахматова одна ходила ночью по улицам, не зная страха».

«Жена мне — любовница, дети — младшие братья и сестры. А что она им — мать, я как-то не учитываю».

«Как хорош миг счастливого смеха той, кого целуешь».

«Это в семьдесят лет о шестидесятилетием говорят — мальчик. Я себя „молодым“ не считаю» (35 лет).

«Кладу на каждое поколение по 10 лет».

Ночевать шел во Дворец искусств, пришлось перелезть через железную ограду. Встретился в доме с Адалис и долго с ней ночью разговаривал. О ней отозвался: «Адалис — слишком человек. А в женщине так различны образы — ангела, русалки, колдуньи».

«У вас в Москве нет легенд, сказочных преданий, фантастических слухов, как у нас».

«У вас никто не знает соседней улицы. Спросим прохожего наудачу, как пройти на Бол[ьшую] Дмитровку? Нет, не этого, он несет тяжелый мешок». Н. С. приподнял фуражку и спросил встречного молодого человека дорогу. Тот, действительно, не знал.

«Каждая любовь первая».

«Я не признаю двух романов одновременно».

«В моей жизни — семь женских имен».

«Я могу есть много и могу долго терпеть голод».

Шутил над стихами Маяковского, где М. увидал божество и побежал посоветоваться со своими знакомыми[133].

О вышедшей тогда книге стихов Ирины Одоевцевой «Двор чудес» (его студийной ученицы)[134] говорил: «Приятно и развлекательно, как щелканье орешков».

О предполагаемом вечере, где должен был быть Сологуб, говорил: «Позовем Пастернака, он милый человек и талантливый поэт. А Сергей Бобров только настроение испортит».

«„Ольга“ — прекрасный хорей».

«Забавна у Пастернака строчка:

„И птицы породы „люблю вас““»[135].

«Гимназическая фауна».

«У нас в Ленинграде днем все на определенных местах, все можно найти, уходят по личным делам вечером. А у вас никого не добьешься».

Дразнил женщин, говоря, что стихи посвящены им, и об одном стихотворении нескольким так.

«За что же и стреляться, как не за женщин и за стихи».

«Жена такого-то ослепла». (С большим сочувствием.)

(В узком проходе.) «Сначала пусть пройдет священник, потом женщина, потом поэт».

«Возлюбленная будет и другая, но мать — одна».

«Моим шафером в Киеве был Аксёнов[136]. Я не знал его, и, когда предложили, только спросил — приличная ли у него фамилия, не Голопупенко какой-нибудь?»

«Стихотворение „Дева-птица“[137] написал о девушке, которая и любя, все тосковала о чем-то другом».

«Прекрасен Блок, его „Снежные маски“, его „Ночные часы“[138]. Как хорошо и трогательно, что прекрасная дама — обыкновенная женщина, жена».

«Стихов на свете мало, надо их еще и еще».

«Бальмонту, Брюсову, Иванову, Ахматовой, мне — можно было бы дать то благо, что имеет каждый комиссар».

«Вчера в Союзе за мной по пятам все ходил какой-то человек и читал мои стихи. Я говорил — есть такое и такое есть… Он мне надоел. „Кто же вы?“ — спросил я. Оказалось, это убийца германского посла Мирбаха Рейнбот[139]. „Ну, убить посла — невелика заслуга, — сказал я, — но что вы сделали это среди белого дня, в толпе людей — замечательно“». Этот факт вошел в стихи «Мои читатели» («Огненный столп»):

«Человек, в толпе народа убивший императорского посла»[140].

Говорил шуточные стихи, ходившие в Ленинградском Союзе[141], о том, какой поэт как умрет. Там были строчки:

«Умер, не пикнув, Жорж Иванов.

Дорого продал жизнь Гумилев».

О Некрасове: «Раньше презирал из эстетизма, теперь люблю величавую простоту»:

«Медленно проходит городом

Дядя Влас — старик седой»[142].

Отзывы и рассказы о Н. С.

Андрей Белый: «Гумилев ходит по Питеру гордо-гордо, и каждый шаг его говорит: „Я мэтр! Я — мэтр!“»

Вас[илий] Федоров[143] на вечере памяти Гумилева выразился: «Третьестепенный брюсенок».

Небрежное мнение: «Гумилев — герой провинциальных барышень».

Н. П.: «Гумилев искренне считал, что быть поэтом женщине — нелепость. Но когда он вернулся из Африки, и Ахматова прочла ему свой „Вечер“[144], был восхищен. „Ну, что же, Коля, теперь учи меня“, — сказала Анна Андреевна, — „Что ты, Анечка, ничего не нужно, — готовый поэт“, — ответил он».

«Многие мужчины преклонялись перед мужественностью Гумилева».

М. Т.: «Любя его, не знала, как его называть. „Коля“? Какой он — Коля! Я говорила — дорогой».

Росский[145]: «В Париже Н. С. был влюблен и делал много смешных глупостей».

Маргарита Тумповская говорила: «Ахматова, разойдясь с Гумилевым, ворчала на его новые романы только тогда, когда он плохо выбрал».

Н. А. Бруни[146]: «В кабинете Гумилева строгий порядок, и жизнь его — в точном расписании. Напряженную тишину создают звериные шкуры на стенах, на диване».

Рассказывали, что Н. С. учил молодых поэтов: «Преувеличьте свои чувства в 10 раз, тогда будет что сказать».

Году в 1932-м я слышала на улице разговор. Шел изящный гражданин с интересной спутницей, он рассказывал о Гумилеве. «Это наш поэт?» — ласково спросила она.

Редкостную скрытность Гумилева отмечали все.

Горячо и охотно приводил значащие для него строки Горького:

«А вы на земле проживете,

Как черви слепые живут —

Ни сказок о вас не расскажут,

Ни песен о вас не споют»[147].

Н. С.: «Ахматова вызывала всегда множество симпатий. Кто, кто не писал ей писем, не выражал восторгов. Но, так как она всегда была грустна, имела страдальческий вид, думали, что я тиранический муж, и меня за это ненавидели. А муж я был самый добродушный и сам отвозил ее на извозчике на свиданье».

«У Бальмонта есть прекрасные стихи, пришедшие из таких свежих глубин, что все простится ему».

Я сказала, что Вячеслав Иванов обладает даром Наполеона — умеет каждому дать желаемую роль. Н. С. ответил: «Да, но Наполеон и сам при этом играл немалую роль».

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

НИКОЛАЙ ГУМИЛЕВ

Из книги Литературные Воспоминания автора Чуковский Николай Корнеевич

НИКОЛАЙ ГУМИЛЕВ Я впервые увидел Николая Степановича Гумилева в Куоккале, у нас в саду, летом 1916 года, в одно из воскресений. Он тогда был мало знаком с моими родителями и приехал в черной визитке, в крахмальном воротнике, подпиравшем щеки. Стояла жара, гости пили чай в саду


Николай Гумилев

Из книги Дневник моих встреч автора Анненков Юрий Павлович

Николай Гумилев Н.С.Гумилеву На обложке — набросок лица… Это все знакомство с тобою. Но смотрю теперь без конца На твое лицо дорогое. Отчего с тех горчайших лет К этим дням протянуты нити? Ты всю жизнь — любимый поэт, Ты всегда и друг, и учитель. И стихов твоих нежный


7. Николай Гумилёв

Из книги Голоса Серебряного века. Поэт о поэтах автора Мочалова Ольга Алексеевна

7. Николай Гумилёв Летом 1916 года Н. С. Гумилев жил в ялтинском санатории возле Массандровского парка, лечился от воспаления легких, полученного на фронте. Молоденькая курсистка В. М.[113] гуляла на берегу моря с книгой Тэффи[114] в руках. К ней подсел некто в санаторном халате


5. Навсегда. Николай Гумилёв

Из книги Гении и злодейство. Новое мнение о нашей литературе автора Щербаков Алексей Юрьевич

5. Навсегда. Николай Гумилёв Дом у нас был свой и довольно большой, но места мне удобного для сосредоточенья не было. Спальня бессветная, зал — проходной, две маленькие комнатки старших сестер, остальное — тетушек. Другая часть — подсобные угодья, помещенья для прислуги.


Муза дальних странствий (Николай Степанович Гумилёв)

Из книги О том, что видел: Воспоминания. Письма автора Чуковский Николай Корнеевич

Муза дальних странствий (Николай Степанович Гумилёв) Сама фамилия поэта, от латинского humils – смиренный, указывает на его происхождение из духовенства. В XVIII веке такие фамилии было принято давать семинаристам, выходцам из семей сельских священников и дьяконов. Родовые


Николай Гумилев

Из книги Ахматова без глянца автора Фокин Павел Евгеньевич

Николай Гумилев Я впервые увидел Николая Степановича Гумилева в Куоккале, у нас в саду, летом 1916 года, в одно из воскресений. Он тогда был мало знаком с моими родителями и приехал в черной визитке, в крахмальном воротнике, подпиравшем щеки. Стояла жара, гости пили чай в саду


Николай Степанович Гумилёв, первый муж

Из книги Николай Гумилев глазами сына автора Белый Андрей

Николай Степанович Гумилёв, первый муж Валерия Сергеевна Срезневская:С Колей Гумилёвым, тогда еще гимназистом седьмого класса, Аня познакомилась в 1903 году, в Сочельник. Мы вышли из дому, Аня и я с моим младшим братом Сережей, прикупить какие-то украшения для елки, которая у


Сергей Маковский{24} Николай Гумилев 1886–1921

Из книги Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX–XX веков. Том 1. А-И автора Фокин Павел Евгеньевич

Сергей Маковский{24} Николай Гумилев 1886–1921 С Гумилевым я познакомился в первых числах января 1909 года в Петербурге, на выставке «Салон»{25}.Эта выставка — «Живописи, графики, скульптуры и архитектуры», устроенная мною в музее и «Меншиковских комнатах» Первого кадетского


Анна Гумилева{82} Николай Степанович Гумилев

Из книги Океан времени автора Оцуп Николай Авдеевич

Анна Гумилева{82} Николай Степанович Гумилев Далекой младости далекие мечты, Слетитесь вновь ко мне знакомой вереницей И разверните вновь страницу за страницей Забытой повести листы. Мне приходилось читать в печати кое-какие биографические сведения о моем покойном


Николай Оцуп{126} Н. С. Гумилев

Из книги автора

Николай Оцуп{126} Н. С. Гумилев Когда меня в начале 1918 года привели знакомиться с Н. С. Гумилевым, я сразу вспомнил, что уже где-то видел и слышал его. Где же? Сначала вспоминается мне «Привал комедиантов» в конце 1915-го или в начале 1916 года{127}. Вольноопределяющийся с


Георгий Адамович{147} Николай Гумилев

Из книги автора

Георгий Адамович{147} Николай Гумилев Гумилев считал своим учителем Валерия Брюсова, именно Брюсову, как учителю, посвятил сборник стихов «Жемчужина», положивший начало его известности. Было в его влечении к творчеству Брюсова две причины: во-первых, отсутствие каких-либо


Юрий Анненков{152} Николай Гумилев

Из книги автора

Юрий Анненков{152} Николай Гумилев Н. С. Гумилеву На обложке — набросок лица… Это все знакомство с тобою. Но смотрю теперь без конца На твое лицо дорогое. Отчего с тех горчайших лет К этим дням протянуты нити? Ты всю жизнь — любимый поэт, Ты всегда и друг и учитель. И