2. Вячеслав Иванов

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

2. Вячеслав Иванов

В Староконюшенном пер[еулке], д[оме] 4, в помещении, предоставленном Ив[аном] Моисеевичем] Дегтеревским, в 1919 году был организован И. М. Дегтеревским, Е. Н. Елеонской и А. А. Дилевской [18] пушкинский семинар под руководством Вячеслава Иванова. Заседания проходили по средам. В то время городской транспорт действовал слабо, зима была лютая и снежная, но среды посещались дружно. Одна из участниц семинара приходила пешком из Сокольников, я приходила пешком с Филей. Но уже и до сред я была знакома с Вячеславом Ивановичем и беседовала с ним в его квартире в Бол[ьшом] Афанасьевском переулке]. Я слушала лекции В. Ив. «О поэтике» в МОНО[19], была участницей кружка поэзии при ГИСе под его руководством[20] и простилась с ним в Доме ученых[21], где он останавливался, вернувшись из Баку и направляясь в Италию, в 1924 году.

То, что помнится из высказываний.

«Последующее поколение как бы устало от широкого круга тем символистов. У Ахматовой — флирт, у Гумилева — спорт».

«Настоящее изящество было у Зинаиды Гиппиус, Ахматовой далеко до нее. Она много болела, страдала, глубокая и узкая, как колодец».

«Я вас учу белой магии».

«Надоело быть человеком. Быть камнем, водой».

«Никакой педагогики нет. Есть — личный пример».

«„Полтава“ Пушкина далеко не на высоте».

«„Поэтическое хозяйство Пушкина“[22] (название одной из вышедших книг) — звучит кухонно».

«„Тьмы низких истин мне дороже

Нас возвышающий обман“[23]. —

Но „возвышающий обман“ — не обман!»

«Любил повторять: „Das H?chste kommt an leichten F?ssen“»[24].

«Признак гениальности — всеобъемлемость».

«То и хорошо, что теперь нет ухаживаний с букетами и конфетами, со всем тем, что прикрывает скверное наслаждение».

«Ася Цветаева — московская барышня» (говорили об ее книге «Дым»)[25].

«Существует гумилевско-лермонтовский бретёрский темперамент».

«Хорошо, что вы предпочитаете немецкую литературу французской».

«Очень люблю Platen’a „Nachtlich Lispeln am Busento“»[26].

«Лучшее Женское имя — Елена».

«Как характерно, что даже старики, увидав Елену, согласились, что она была достойной причиной гибели Трои».

«Каждый профессор, которого вы находите скучным, заслуживает глубокого уважения».

«Мое презрение к людям безгранично, и все же остановиться на этом — нельзя».

«В книге Бальмонта „Поэзия, как волшебство“[27] — много мыслей и образов дурного вкуса».

«То, чем незаменима Греция — чувство меры».

«Придаю большое значение женской интуиции, иногда поражаюсь ее дальновидности».

В. Ив. всегда подчеркивал: «Слова поэта — дела его».

«Ко мне ходят только поэты».

«Милый дом Чулковых — дом Филемона и Бавкиды»[28].

«Некий посвященный был наказан за то, что в момент нужного поступка на земле — был на седьмом небе».

«Вот попадете к Брюсову из моего мягкого климата, тогда узнаете, как разговаривают с начинающими».

«Девушки, которых выдавали замуж насильно, по соображениям родителей, совершали умный подвиг — научались любить своих мужей».

О сыне (Диме 7 лет): «Все мальчики, играющие с Димой, ясны, и видно, что из них получится, один Дима — в тумане»[29].

Отзывался о девушке М.: «В ней грация страсти».

«Ценю дневник Марии Башкирцевой[30] гораздо больше дневника Елизаветы Дьяконовой[31]. Какая трогательная влюбленность в Бастьен-Лепажа!»[32]

«Деревья растут из будущего в прошлое».

«К Гумилеву относиться небрежно нельзя, это — настоящий художник».

«Пушкину некого было любить. Оленина[33] ему отказала».

«Прекрасен внутренний мир Татьяны»:

«Где полка книг, где дикий сад,

Где нынче крест и тень ветвей

Над бедной нянею моей»[34].

«Заслуживает глубокого признанья тот, кто болен святой гражданской тоской».

«Истинное блаженство — ходить среди вещей, как среди трав и деревьев, которые ничьи».

«Истинный капитал — талант. А у других его нет. Что делать с этой несправедливостью?»

«Поэт видит море и в капле воды».

О строчках Анны Костенской[35]: «Как хорошо сказано»:

«И ему я полной чарой

Нежность верную отдам».

«В жизни украшайтесь и наряжайтесь, как только хотите, но в стихах нарядничанье исключено».

«Если считать, что ад — есть желанье и невозможность любить, то Пушкин был в аду на земле».

«Я боялся старости. Но сегодня был умилен рассказом Н., как романтично его любит старушка-мать. Когда он уходит из дома, она жалобно кричит в окошко: „Николай! Николай!“»

«Достаточно того, чтобы каждым утром прочесть со вниманием „Отче наш“».

«Прежде всего Евангелие должно нравиться безотчетным чувством: „Все так… Мне здесь в полной мере хорошо“».

«Подумав о Христе, поймешь, как поступить в каждом случае».

«Мир держится и спасается молитвами безвестных и уединенных старцев».

«Кто принял страсть, тот принял смерть… Подписал смертный приговор всему живущему».

«В Христе — предельное дерзанье».

«Вера — признак здоровой души».

У Вячеслава Ивановича до Зиновьевой-Аннибал[36] была жена[37], от которой осталась дочь. Они жили в другом городе. Дочь душевнобольная. В. Ив. вспоминал: «Моя чудесная первая нежность. Я был студентом, когда мы целовались в темном коридоре».

«До встречи с Лидией Дмитриевной я не знал, чем может быть чувство. Она очень мучительно умирала, задыхалась»[38]. (Взволнованно ходит по комнате.)

«И я, и она после нашей встречи увлекались другими. По закону всемирного тяготенья в круг больших светил попадает много мелких планет».

«Прощаясь на ночь с дочерью, мы говорим: „Мама с тобой“».

Вера Константиновна[39] (третья жена В. Ив.) приезжала ко мне на Фили, смотрела снятую мною для них дачу. Она тогда была стриженая, бледная, больная туберкулезом. Осенью она умерла[40]. В. Ив., как было у них условлено, вымыл ей ноги после смерти, как бы символично готовя ее к дальней дороге.

Вера Константиновна говорила: «Я видела много стран, Россия — красива щедростью широты». Она рассказывала, как в лыжном пробеге получила первый приз. Как у них жила молодая англичанка, требовавшая обильного и разнообразного menu. Это было трудно, «зато живая Англия».

Дочь Лидия[41] — композитор и преподаватель гармонии в Римской консерватории. Исполнялись ее симфонии на концертах, шла ее опера «Похищение свекрови».

В. Ив. говорил: «Со взрослой дочерью приятно пройти по улице рядом».

Гумилев говорил: «В. Ив. стеснялся своего брака с падчерицей и, когда она ждала ребенка, уехал в Италию[42]. Но мы и не думали осуждать его».

Вячеслав Иванович принадлежал к ряду людей, чья красота расцветает к старости. В зрелом возрасте он был массивен, рыжеволос. В более поздние годы он сохранил внушительность в соединении с тонким изяществом. Черты его лица обострились и приобрели особую выразительность. Голос его доставлял чисто музыкальное удовольствие, он отличался светлой тональностью, гибкостью и, если это понятно, — высокой целеустремленностью. Замечательна была игра его жестов и поз. То женственно-нежные движенья, то младенчески-беспомощные, то передающие оттенки иронии и язвительности, то непроницаемо-сдержанные. По словам знакомых, он чрезвычайно мужественно и благородно переносил горе утраты Зиновьевой-Аннибал, не падал духом, не жаловался, не изменял высокой вере.

«На безнадежное свиданье

Иду с надеждой, все земной, —

Хоть знаю: на мое рыданье

Зов не откликнется родной.

Но розу алую, живую

Кладу к подножию креста.

И чьи-то, мнится, поцелую

В земле ответствуют уста».

«Сог ardens»[43].

Он прелестно сердился. Вся живость возмутившего его впечатления переливалась в легкую игру быстрой и колкой мысли.

Он восклицал: «Удивительный народ женщины! Они обижаются, ревнуют, соперничают… У мужчин этого нет».

«Мы столкнулись в темноте на узком тротуаре со старичком в золотых очках, и оба посмотрели друг на друга сердитыми круглыми глазами».

М. О. Гершензон[44] сказал мне: «Я заметил, что вас огорчило известие о том, что в Баку Вячеслав Иванович увлекается кавказским вином. Нет, это ничего, тут ему не грозит опасность. Гораздо хуже „жизни мышья беготня“»[45].

На одном из собраний некий Левит[46] позволил себе грубую выходку против В. Ив. Разговор касался стиховедческих тонкостей. Левит был чрезвычайно начитанным молодым человеком, обладавшим блестящей памятью. Он позволил себе задеть возраст нашего руководителя. В. Ив., оставаясь на высоте самообладания, ответил Левиту такой тучей учености, что мы все утонули, а между прочим, сказал просто и прямо: «Но мы не дураки, хотя и старики».

Говорили, что в деревне В. Ив. боялся стаи гусей. Но я была свидетельницей такого случая. В кабинете В. Ив. на окне нашли бутылочку с прозрачной бесцветной жидкостью. Надпись — poison[47]. Все колебались: что предпринять? В. Ив. взял сосуд в руки и сделал первый глоток. Оказалось — спирт. Но ведь никто не знал, что там за влага.

Говорили, что тех, кого хвалил В. Ив., постигала творческая неудача, а из тех, кого он порицал, получались известные писатели. Так из хваленого Зенкевича[48] не вышло поэта, а из порицаемого Алексея Толстого вырос крупный писатель.

Гумилев говорил, что был свидетелем бесед В. Ив. в его Tunis ?burnea[49]: «Он призовет кого-нибудь из поэтов, беседует с ним долго и проникновенно, разбирает его стихи, видит в них замыслы и глубины, которых не подозревал сам автор, и так убедительно показывает ему его внутреннее прекрасное лицо, что поэт уходит, не чуя под собой ног. Но, провожая его в переднюю, хозяин быстро и легко срывает пленительный покров с возвышенного образа и говорит слова такой едкой уничижительности, так метко и беспощадно попадая в слабые места, что гость, падая с неба, разбит, расколот, сожжен».

В. Ив. великолепно выслушивал каждого и располагал к высказыванию. Он давал возможность говорить о своих переживаниях в полный размах, не перебивая своим личным опытом и отношением к теме, не ставя в связь чужое трепетное чувство с тем, как «у всех» и «у других тоже». Вместе с тем он безболезненно находил вещам свое место. Умел сказать автору полную правду, ничего не смягчая, но и ничем не обижая.

«В вашем докладе туго натянутая струна поклонения Достоевскому, но ведь вы не внесли ничего нового в понимание его. Заметили ли вы это? Ваш доклад строго взвешен, насыщен фактами, но душноват» (Скалдину)[50].

Умел видеть в чужих словах такую бездну обязательного значения, что поэт пугался высказанного им. Иногда критиковал так: «В вашем стихотворении сказано, что в комнате жарко, тогда как всё переживание требует атмосферы легкого убывающего тепла».

«У вас могут быть любые ошибки суждения, но у вас нет ошибок вкуса, с чем вас и поздравляю, радость моя».

«Говорят, что художественное произведение не исчерпывается одной идеей. Одной — не исчерпывается, а двумя или несколькими — исчерпывается».

Перед отъездом в Италию (1926 год)[51] В. Ив. читал оперетку «Любовь — мираж»[52]. Глубины чувства, благородство человеческих образов были преподнесены без уступки в легкой сценической форме.

Некоторое время за В. Ив. ходил маленький забавный поклонник, 10-летний поэт Миша. Неизвестно, откуда он взялся, но был очень важен. В. Ив. на собраниях поэтов говорил ему с нежностью и досадой: «Ну, читай опять свою „Рябину“».

Как-то В. Ив. 4 часа говорил с Ярхо[53] о сонете.

«Когда я долго не виделся с Юр[ием] Ник[андровичем] Верховским[54] и, наконец, садился писать ему письмо, то, чтобы сразу ввести его в круг своей жизни, описывал с утра до ночи последний день».

В гимназические годы к В. Ив. приводили на укрощение буйных и вспыльчивых кавказцев, тоже гимназистов, которые метались с ножом в зубах. Он усмирял их словом.

Вячеславу Иванову

«Как виноградная лоза,

Змеен.

Как юность первого дня,

Древен».

Залетным переливом соловья

Он высылал вперед себя свой голос.

Порою остр, с оттенком лезвия,

Но чаше звук был светел, нерасколот.

Затем весь облик выступал ясней:

Извилистая длинных губ улыбка,

Высоты мудрой седины, пенсне,

Движений женственная зыбкость.

Завесы, пурпур, жезлы, рамена,

Подземный храм, сплетенные ехидны,

Зал малахитовый под блеском дня —

На будничной земле казались очевидны.

Чудесное чудовище пещер

В ученейшем скрывалось человеке

Страны других весов, особых мер,

Куда текут, не возвращаясь, реки.

Томим бессмертной давностью времен,

Он, не желая, слишком много помнил.

Прошедшее не проходило в нем,

Как после пира вяжущая томность.

Но почему его тончайший слух

И гений, словно свет, мгновенный.

Дар превращенья, устремленный дух

Не овладели властно поколеньем?

В нем есть вина. Пещеры тайный мрак

Скрывал порой не россыпи алмазов.

В нем различает напряженный зрак

 Сомнительную двойственность соблазнов.

Но за вину кем может быть судим

Чудесный образ, близкий Леонардо?

Не виноват ли также перед ним

Род неотзывчивый, род безотрадный?

Былое восхищение храня,

Мы все забвению не уступаем

Заливы рек, блаженные моря,

Которые его, лелея, обтекали[55].

Данный текст является ознакомительным фрагментом.