Первые советские лагеря, Колыма, Севвостлаг

Здесь я сделаю отступление и приведу некоторые сведения о концентрационных лагерях в советской России, а затем и в СССР, а также о Колымских лагерях Севвостлага.

Еще в августе 1918 г. В телеграмме Ленина, посланной им в Пензенский Губисполком, говорилось:

– Необходимо произвести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города.

На самом деле, первые концентрационные лагеря были созданы по приказу Троцкого в конце мая 1918 года, когда предполагалось разоружение чехословацкого корпуса. Заключение в них было наказанием более мягким по сравнению с тюремным. Разрешалось «жить на частных квартирах и являться в лагерь для исполнения назначаемых работ».

23 июля 1918 года Петроградский комитет РКП (б) принял решение о красном терроре. В этом решении было предусмотрено и «устройство трудовых (концентрационных) лагерей». Они начали создаваться в разных городах России уже в августе. В телеграмме Ленина говорится именно об одном из только что созданных концлагерей.

Полный список ленинских лагерей никогда не был опубликован, а возможно, и не был составлен. Данные о численности как первых советских лагерей, так и интернированных в них лиц тоже остаются неизвестными – главным образом из-за того, что их создание в ряде случаев было импровизированным и не фиксировалось в документах.

15 апреля 1919 года декретом ВЦИКа «О лагерях принудительных работ» создание лагерей было упорядочено: следовало создать минимум один лагерь на 300 человек при каждом губернском городе. И уже к концу 1919 года в Советской России действовал 21 стационарный лагерь.

А к концу 1921 года в РСФСР было уже 122 лагеря. Лагеря создавались и при НКВД, и при ВЧК. В НКВД было создано 117 лагерей, и в них находилось 60 457 заключенных, в лагерях ВЧК – более 25 000 (количество лагерей я не нашёл). Так что, в это время в лагерях томилось около 100 000 человек.

От года к году число заключённых и лагерей росло. Осенью 1923 года было уже 315 исправительных лагерей, в том числе был создан один из самых известных – СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения). Он-то и послужил основой возникшей впоследствии системы трудовых лагерей ГУЛАГа.

24 апреля 1930 по приказу ОГПУ было образовано Управление лагерей.

11 июля 1929 года – Совет Народных комиссаров СССР принял постановление «Об использовании труда уголовно-заключенных».

Этим документом предписывалось «расширить существующие и организовать новые концентрационные лагеря (на территории Ухты и других отдаленных районов)». Прямо говорилось о «колонизации» отдаленных районов и «эксплуатации их природных богатств путём применения труда лишённых свободы» Все лица, осуждённые к лишению свободы на сроки от трех лет и выше, должны были направляться в эти лагеря.

После этого начались работы на Колыме по добыче золота. 4 февраля 1932 года в Нагаево (будущий город Магадан) прибыл пароход «Сахалин», доставивший на Колыму руководство треста «Дальстрой», которому были поручены эти работы, и первую группу заключенных – не менее 100 человек. Поток заключённых нарастал. В приказе было определено их число – 16 000 заключённых. Прибывающая рабсила распределялась по «командировкам» – локальным подразделениям лагерного типа, первоначально составлявшим так называемый Севвостлаг. Позднее образовалась отдельные лагерные пункты (или, собственно, лагеря).

Таким образом, был создан Северо-Восточный исправительно-трудовой лагерь ОГПУ – Севвостлаг (СВИТЛ). Он организовывался для обеспечения работ «Дальстроя» на отдалённых северо-восточных территориях страны, где постоянное население ранее практически отсутствовало.

Условия жизни в Севвостлаге описал Варлам Шаламов (1907—1982) в рассказе «Татарский мулла и свежий воздух».6 Он знал о Колыме не понаслышке. Мне кажется, что моему читателю пришло самое время прочесть вообще о концлагерях в стране Советов и, в частности, об условиях жизни заключённых в Колымских лагерях. Правда, Варлам Шаламов побывал там на двадцать лет позднее, но условия жизни и через 20 лет практически не отличались от тех, что там были в самом начале, когда туда попал дядя Миша – Михаил Иосифович Гинзбург, участник гражданской войны, воевавший в 1-й конной армии Будённого.

Приведу здесь выдержки из рассказа Варлама Шаламова:

«В лагере для того, чтобы здоровый молодой человек, начав свою карьеру в золотом забое на чистом зимнем воздухе, превратился в доходягу, нужен срок по меньшей мере от двадцати до тридцати дней при шестнадцатичасовом рабочем дне, без выходных, при систематическом голоде, рваной одежде и ночевке в шестидесятиградусный мороз в дырявой брезентовой палатке, побоях, десятников, старост из блатарей, конвоя. Эти сроки многократно проверены. Бригады, начинающие золотой сезон и носящие имена своих бригадиров, не сохраняют к концу сезона ни одного человека из тех, кто этот сезон начал, кроме самого бригадира, дневального бригады и кого-либо ещё из личных друзей бригадира. Остальной состав бригады меняется за лето несколько раз. Золотой забой беспрерывно выбрасывает отходы производства в больницы, в так называемые оздоровительные команды, в инвалидные городки и на братские кладбища.

Золотой сезон начинается пятнадцатого мая и кончается пятнадцатого сентября – четыре месяца. О зимней же работе и говорить не приходится. К лету основные забойные бригады формируются из новых людей, ещё здесь не зимовавших…

…Через пять суток их выгрузили на суровом и мрачном таежном берегу, и автомашины развезли их по тем местам, где им предстояло жить – и выжить.

Здоровый деревенский воздух они оставили за морем. Здесь их окружал напитанный испарениями болот разреженный воздух тайги. Сопки были покрыты болотным покровом, и только лысины безлесных сопок сверкали голым известняком, отполированным бурями и ветрами. Нога тонула в топком мхе, и редко за летний день ноги были сухими. Зимой все леденело. И горы, и реки, и болота зимой казались каким-то одним существом, зловещим и недружелюбным.

Летом воздух был слишком тяжел для сердечников, зимой невыносим. В большие морозы люди прерывисто дышали. Никто здесь не бегал бегом, разве только самые молодые, и то не бегом, а как-то вприпрыжку.

Тучи комаров облепляли лицо – без сетки было нельзя сделать шага. А на работе сетка душила, мешала дышать. Поднять же её было нельзя из-за комаров.

Работали тогда по шестнадцать часов, и нормы были рассчитаны на шестнадцать часов. Если считать, что подъем, завтрак, и развод на работу, и ходьба на место её занимают полтора часа минимум, обед – час и ужин вместе со сбором ко сну полтора часа, то на сон после тяжелой физической работы на воздухе оставалось всего четыре часа. Человек засыпал в ту самую минуту, когда переставал двигаться, умудрялся спать на ходу или стоя. Недостаток сна отнимал больше силы, чем голод. Невыполнение нормы грозило штрафным пайком – триста граммов хлеба в день и без баланды…

…Раз в месяц лагерный почтальон увозил накопившуюся почту в цензуру.

Письма с материка и на материк шли по полгода, если вообще шли. Посылки выдавались только тем, кто выполняет норму, остальные подвергались конфискации. Все это не носило характера произвола, отнюдь. Об этом читались приказы, в особо важных случаях заставляли всех поголовно расписываться. Это не было дикой фантазией какого-то дегенерата начальника, это был приказ высшего начальства…

…Если ко всему этому прибавить чуть не поголовную цингу, выраставшую, как во времена Беринга, в грозную и опасную эпидемию, уносившую тысячи жизней; дизентерию, ибо ели что попало, стремясь только наполнить ноющий желудок, собирая кухонные остатки с мусорных куч, густо покрытых мухами; пеллагру – эту болезнь бедняков, истощение, после которого кожа на ладонях и стопах слезала с человека, как перчатка, а по всему телу шелушилась крупным круглым лепестком, похожим на дактилоскопические оттиски, и, наконец, знаменитую алиментарную дистрофию – болезнь голодных, которую только после ленинградской блокады стали называть своим настоящим именем. До того времени она носила разные названия: РФИ – таинственные буквы в диагнозах историй болезни, переводимые как резкое физическое истощение, или, чаще, полиавитаминоз, чудное латинское название, говорящее о недостатке нескольких витаминов в организме человека и успокаивающее врачей, нашедших удобную и законную латинскую формулу для обозначения одного и того же – голода.

Если вспомнить неотапливаемые, сырые бараки, где во всех щелях изнутри намерзал толстый лед, будто какая-то огромная стеариновая свеча оплыла в углу барака… Плохая одежда и голодный паек, отморожения, а отморожение – это ведь мученье навек, если даже не прибегать к ампутациям. Если представить, сколько при этом должно было появиться и появлялось гриппа, воспаления легких, всяческих простуд и туберкулеза в болотистых этих горах, губительных для сердечника. Если вспомнить эпидемии саморубов-членовредителей. Если принять во внимание и огромную моральную подавленность, и безнадежность, то легко увидеть, насколько чистый воздух был опаснее для здоровья человека, чем тюрьма».