Персонажи чеховских произведений

Персонажи чеховских произведений

Приступая к повествованию, писатель должен прежде всего определить своих героев, или, как иногда говорят, «вывести» их – дать им имена, описать их внешность и т. д. Например, так:

«В это время в гостиную вошло новое лицо. Новое лицо это был молодой князь Андрей Болконский…»

Или так:

С героем моего романа

Без предисловий, сей же час

Позвольте познакомить вас:

Онегин, добрый мой приятель…

Теперь это сочетание слов – «Андрей Болконский», это имя – «Онегин» свяжутся в нашем сознании с определенным лицом, и мы не спутаем его с другими лицами, сколько бы их в тексте ни было.

Когда вышло в свет первое собрание сочинений Чехова, критика столкнулась с непривычной трудностью. Рассказов было так много, в них действовало или упоминалось такое множество лиц, что запомнить их не удавалось. Кроме того, они описывались не столь подробно, не столь «живописно и рельефно», как это делалось в романах. Они не задерживали внимания и как будто сливались между собою, как прохожие в городской толчее.

Стали говорить о «множестве» персонажей, о том, что у Чехова их несколько сотен или, может быть, даже тысяч. Или писали, например, так: «Если бы из всех этих мелких рассказов, из многотомного собрания его сочинений вдруг каким-нибудь чудом на московскую улицу хлынули все люди, изображенные там, все эти полицейские, акушерки, актеры, портные, арестанты, повара, богомолки, педагоги, помещики, архиереи, циркачи (или, как они тогда назывались, циркисты), чиновники всех рангов и ведомств, крестьяне северных и южных губерний, генералы, банщики, инженеры, конокрады, монастырские служки, купцы, певчие, солдаты, свахи, фортепьянные настройщики, пожарные, судебные следователи, дьяконы, профессора, пастухи, адвокаты, произошла бы ужасная свалка, ибо столь густого многолюдства не могла бы вместить и самая широкая площадь. Другие книги – например, Гончарова – рядом с чеховскими кажутся буквально пустынями, так мало обитателей приходится в них на каждую сотню страниц»[13].

Перечитывая эти строки, думаешь о том, например, как изменился с появлением Чехова литературный вкус: ведь сам Гончаров вовсе не считал свои книги пустынными! Наоборот, он писал о толпах своих персонажей, он жаловался на критику, не желавшую вникнуть в дело и связать героев его романов между собой. Он даже подсказывал критике нужное слово: синтез…

Только после Чехова могла, очевидно, возникнуть и эта несколько неожиданная, но, по-видимому, далеко не бесплодная идея: определять «плотность» повествования в относительных числах, подсчитывая, сколько персонажей приходится на каждую сотню страниц.

В этом перечне сквозит и мысль об универсальности и энциклопедичности чеховского повествования, высказанная довольно давно: «Если бы современная Россия исчезла с лица земли, то по произведениям Чехова можно было бы восстановить картину русского быта в конце XIX века в мельчайших подробностях»[14].

Но, несмотря на всю полноту этого многословного перечисления, есть в нем своя недосказанность и неточность: создается впечатление, что у Чехова собраны вообще все профессии, звания и чины и можно называть их все подряд, без всякого риска кого-нибудь недосчитаться. А это в действительности далеко не так.

Главная же беда заключается в том, что, хотя сами собою люди из чеховских рассказов «на улицу» не «хлынут», свалка уже произошла: арестанты перемешаны с поварами, богомолки с педагогами, генералы с банщиками…

В свое время автор этой книги задался следующими вопросами: если чеховские персонажи, сколько бы их ни было, представляют собою, в конце концов, особые вариации общей темы – темы человека и судьбы человека, – то сколько таких вариаций дано в целом множестве рассказов Чехова? Какими именами, титулами, словами и сочетаниями слов определяется персонаж и сколько таких словосочетаний можно найти и выписать?

Оказалось, что их очень много, гораздо больше, чем в «Человеческой комедии» Бальзака, например. Чтобы исключить выборочный, «примерный» подход к материалу, устранить литературоведческий импрессионизм, опирающийся на случайные наблюдения и ведущий к неизбежным ошибкам в суждениях о поэтике и творчестве Чехова, понадобилось заполнить восемь с половиною тысяч карт.

Учитывались только персонажи драматургии и прозы, лица, так или иначе действующие в повествовании Чехова. Не считались множественные определения (пожарные, солдаты, богомолки и т. д.), существа сказочные и мифологические, реальные имена (например, имя И. И. Лажечникова в «Неудаче»); опущены и такие главные герои нашего детства, как Белолобый, Федор Тимофеич, Каштанка. Остались в стороне фельетоны, книга «Остров Сахалин», записные книжки, письма. Можно лишь сказать, что общее число типов, характеров, лиц, живших в творческом сознании Чехова, составляет десятки тысяч.

Словарь персонажей, предлагаемый читателю на последующих страницах, включает несколько сотен основных имен и представляет собою, в сущности, своеобразную хрестоматию: в ней собраны фрагменты чеховского текста, с которыми персонаж входит в нашу память, воспринимается нами как действующее лицо, отличающееся от других лиц той же самой среды или звания, того же единого для всех чеховского художественного мира.

Для удобства пользования словарь составлен по алфавиту.

Абогин. «Это был плотный, солидный блондин, с большой головой и крупными, но мягкими чертами лица, одетый… по самой последней моде. В его осанке, в плотно застегнутом сюртуке, в гриве и в лице… сквозило тонкое, почти женское изящество. Даже бледность и детский страх, с каким он, раздеваясь, поглядывал вверх на лестницу, не портили его осанки…» («Враги», 1887).

Абогина. «Когда Абогин поднес к его глазам карточку молодой женщины с красивым, но сухим и невыразительным, как у монашенки, лицом и спросил, можно ли, глядя на это лицо, допустить, что оно способно выражать ложь, доктор вдруг вскочил, сверкнул глазами и сказал, грубо отчеканивая каждое слово:

– Зачем вы все это говорите мне?» («Враги», 1887).

Августин Михайлыч, «пожилой, очень толстый француз, служивший на парфюмерной фабрике» («Володя», 1887).

Авдотья Назаровна, старуха с неопределенной профессией. «…Счет годам потеряла… Двух мужей похоронила, пошла бы еще за третьего, да никто не хочет без приданого брать. Детей душ восемь было… Ну, дай Бог, дело мы хорошее начали, дай Бог его и кончить! Они будут жить да поживать, а мы глядеть на них да радоваться. Совет им и любовь… (Пьет.) Строгая водка!» («Иванов», 1887–1889).

Агафьюшка, «льстивая Агафьюшка», кухарка у Анны Акимовны («Бабье царство», 1894).

Адабашев, трагик, «личность тусклая, подслеповатая и говорящая в нос…

– Знаешь что, Мифа? – спросил он, произнося в нос вместо ш – ф и придавая своему лицу таинственное выражение. – Знаешь что?! Тебе нужно выпить касторки!!» («Актерская гибель», 1886).

Ажогины. «Эта богатая помещичья семья имела в уезде тысяч около трех десятин с роскошною усадьбой… Состояла она из матери, высокой, худощавой, деликатной дамы, носившей короткие волосы… на английский манер, и трех дочерей, которых, когда говорили о них, называли не по именам, а просто: старшая, средняя и младшая» («Моя жизнь», 1896).

Акулька. «Она солдатка, баба, но… Недаром Марк Иваныч прозвал ее Наной. В ней есть что-то, напоминающее Нану… привлекательное» («Шведская спичка», 1883).

Александр Иваныч (Исаак), «молодой человек лет двадцати двух, круглолицый, миловидный, с темными детскими глазами, одетый по-городски во все серенькое и дешевое»; студент горного техникума, затем школьный учитель («Перекати-поле», 1887).

Александр Тимофеич, «или попросту Саша», воспитанник Шуминых. «…Бабушка, ради спасения души, отправила его в Москву в Комиссаровское училище; года через два перешел он в училище живописи, пробыл здесь чуть ли не пятнадцать лет и кончил по архитектурному отделению… На нем был теперь застегнутый сюртук и поношенные парусинковые брюки, стоптанные внизу. И сорочка была неглаженая, и весь он имел какой-то несвежий вид. Очень худой, с большими глазами, с длинными худыми пальцами, бородатый, темный и все-таки красивый… Это странный, наивный человек, думала Надя, и в его мечтах, во всех этих садах, фонтанах необыкновенных чувствуется что-то нелепое; но почему-то в его наивности, даже в этой нелепости столько прекрасного…» («Невеста», 1903).

Алена. «…На ее жалованье кормилась дома вся семья – старухи и дети. Эта Алена, миленькая, бледная, глуповатая, весь день убирала комнаты, служила за столом, топила печи, шила, стирала, но все казалось, что она возится, стучит сапогами и только мешает в доме» («В родном углу», 1897).

Алехин Павел Константинович, «мужчина лет сорока, высокий, полный, с длинными волосами, похожий больше на профессора или художника, чем на помещика» («Крыжовник», 1898; «О любви», 1898).

Альмер, адвокат фабриканта Фролова, «пожилой мужчина, с большой жесткой головой» («Пьяные», 1887).

Аляхин, сапожник, хозяин Ваньки Жукова. «Хозяин выволок меня за волосья на двор и отчесал шпандырем за то, что я качал ихнего ребятенка в люльке и по нечаянности заснул» («Ванька», 1886).

Амаликитянский Пафнутий, протоиерей. «…Сердито помахивая жезлом, то и дело оборачивался к шедшему за ним дьячку и бормотал: «Да и дурак же ты, братец! Вот дурак!» («Упразднили!», 1885).

Ананьев Николай Анастасьевич, инженер-путеец. «Плотен, широк в плечах и, судя по наружности, уже начинал, как Отелло, «опускаться в долину преклонных лет»… По некоторым мелочам, как, например, по цветному гарусному пояску, вышитому вороту и латочке на локте, я мог догадаться, что он женат и, по всей вероятности, нежно любим своей женой» («Огни», 1888).

Андрей, «отец Андрей, соборный протоиерей… старик, худощавый, беззубый и с таким выражением, будто собирался рассказать что-то очень смешное» («Невеста», 1903).

Андрей Андреич, сын соборного протоиерея, жених Нади, «полный и красивый, с вьющимися волосами, похожий на артиста или художника… десять лет назад кончил в университете по филологическому факультету, но нигде не служил, определенного дела не имел и лишь изредка принимал участие в концертах с благотворительною целью; и в городе называли его артистом» («Невеста», 1903).

Андрей Хрисанфыч, отставной солдат, швейцар в водолечебнице доктора Б. О. Мозельвейзера, муж Ефимьи (см.). «Она его очень боялась, ах как боялась! Трепетала, приходила в ужас от его шагов, от его взгляда, не смела сказать при нем ни одного слова» («На Святках», 1899).

Аникита Николаич, городской санитарный врач.

«Поглядите, господа! Демьян Гаврилыч изволит мыло и хлеб одним и тем же ножом резать!

– От этого холеры не выйдет-с, Аникита Николаич! – резонно замечает хозяин.

– Оно-то так, но ведь противно! Ведь и я у тебя хлеб покупаю» («Надлежащие меры», 1884).

Анкет (в черновике Лантье) Алиса Осиповна, учительница французского языка, «молодая, по последней моде изысканно одетая барышня… настоящая, очень изящная француженка… По лицу, бледному и томному, по коротким кудрявым волосам и неестественно тонкой талии ей можно было дать не больше 18 лет» («Дорогие уроки», 1887).

Анна Петровна, Анюта, Аня, девушка, «которой едва минуло 18… Она вспоминала, как мучительно было венчание, когда казалось ей, что и священник, и гости, и все в церкви глядели на нее печально: зачем, зачем она, такая милая, хорошая, выходит за этого пожилого, неинтересного господина? Еще утром сегодня она была в восторге, что все так хорошо устроилось, во время же венчания и теперь в вагоне чувствовала себя обманутой и смешной» («Анна на шее», 1895).

Анна Сергеевна (фон Дидериц). «Говорили, что на набережной появилось новое лицо: дама с собачкой. Дмитрий Дмитрич Гуров, проживший в Ялте уже две недели и привыкший тут, тоже стал интересоваться новыми лицами. Сидя в павильоне у Вернье, он видел, как по набережной прошла молодая дама, невысокого роста блондинка в берете; за нею бежал белый шпиц» («Дама с собачкой», 1899).

Анфиса, нянька, старуха 80 лет, воспитавшая Андрея и сестер, которую Наташа гонит из дому: «И чтоб завтра же не было здесь этой старой воровки, старой хрычовки… этой ведьмы!.. Не сметь меня раздражать! Не сметь!» («Три сестры», 1901).

Анюта, жилица Клочкова, «маленькая худенькая брюнетка лет 25-ти, очень бледная, с кроткими серыми глазами» («Анюта», 1886).

Апломбов Егор Федорыч, жених, «молодой человек с длинной шеей и щетинистыми волосами» («Брак по расчету», 1884).

Апломбов Эпаминонд Максимович, жених. «Женитьба шаг серьезный! Надо все обдумать всесторонне, обстоятельно» («Свадьба», 1889).

Ариадна – см. Котлович.

Аркадина Ирина Николаевна, по мужу Треплева, актриса. «Вот встанемте. Станем рядом. Вам двадцать два года, а мне почти вдвое… кто из нас моложавее?.. Потому что я работаю, я чувствую, я постоянно в суете, а вы сидите все на одном мосте, не живете… И у меня правило: не заглядывать в будущее. Я никогда не думаю ни о старости, ни о смерти. Чему быть, того не миновать» («Чайка», 1896).

Артынов, «богач, высокий, полный брюнет, похожий лицом на армянина, с глазами навыкате и в странном костюме». «На нем была рубаха, расстегнутая на груди, и высокие сапоги со шпорами, и с плеч спускался черный плащ, тащившийся по земле, как шлейф. За ним, опустив свои острые морды, ходили две борзые» («Анна на шее», 1895).

Арцыбашев-Свистаковский, полицейский исправник («Шведская спичка», 1883).

Асорин Павел Андреевич, 46 лет, инженер министерства путей сообщения, оставивший службу, чтобы писать «Историю железных дорог», помещик, камер-юнкер. «Вы камер-юнкер? – спросил меня кто-то на ухо. – Очень приятно. Но все-таки вы гадина» («Жена», 1892).

Асорина Наталья Гавриловна, жена Асорина, красивая 27-летняя женщина, «первая персона во всем уезде». «Яблоне не надо беспокоиться, чтобы на ней яблоки росли – сами вырастут» («Жена», 1892).

Астров Михаил Львович, земский врач, 36–37 лет. «Русские леса трещат под топором, гибнут миллиарды деревьев, опустошаются жилища зверей и птиц, мелеют и сохнут реки, исчезают безвозвратно чудные пейзажи… Лесов все меньше и меньше… дичь перевелась, климат испорчен, и с каждым днем земля становится все беднее и безобразнее… Когда я сажаю березку и потом вижу, как она зеленеет и качается от ветра, душа моя наполняется гордостью» («Дядя Ваня», 1897).

Афанасий, повар у Беликова, старик лет 60-ти, нетрезвый и полоумный. «Этот Афанасий стоял обыкновенно у двери, скрестив руки, и всегда бормотал одно и то же с глубоким вздохом:

– Много уж их нынче развелось!» («Человек в футляре», 1898).

Ахинеев Сергей Капитоныч, учитель чистописания, «выдавал свою дочку Наталью за учителя истории и географии Ивана Петровича Лошадиных» («Клевета», 1883).

Ачмианов, купец, хозяин магазина, которому героиня повести, Надежда Федоровна, задолжала триста рублей («Дуэль», 1891).

Ачмианов, сын купца. «Он был недурен собой, одевался по моде, держался просто, как благовоспитанный юноша, но Надежда Федоровна не любила его за то, что была должна его отцу триста рублей… ей пришла в голову смешная мысль, что если бы она была недостаточно нравственной… то могла бы в одну минуту отделаться от долга» («Дуэль», 1891).

Бабакина Марфа Егоровна, «молодая вдова-помещица, дочь богатого купца». «…Одно только звание, что вдова, а вы любой молодой девице можете десять очков вперед дать» («Иванов», 1887–1889).

Балбинский Алексей Тимофеевич, прокурор Хламовского окружного суда. «Видали ли вы когда-нибудь, как навьючивают ослов? Обыкновенно на бедного осла валят все, что вздумается, не стесняясь ни количеством, ни громоздкостью… Нечто подобное представлял из себя и прокурор» («Стража под стражей», 1885).

Бахромкин, инженер, статский советник, на пятьдесят втором году жизни открывший в себе талант художника. «Вот он, художник или поэт, темною ночью плетется к себе домой… Лошадей у талантов не бывает: хочешь не хочешь, иди пешком… Идет он жалкенький, в порыжелом пальто, быть может, даже без калош… Бахромкин покрутил головой, повалился в пружинный матрац и поскорее укрылся пуховым одеялом» («Открытие», 1886).

Бедный, Лука, старик («седьмой десяток»), «тощий, в рваной сермяге и без шапки». «Ежели одно дерево высохнет или, скажем, одна корова падет, и то жалость берет, а каково, добрый человек, глядеть, коли весь мир идет прахом?» («Свирель», 1887).

Белавин Сергей Борисыч, доктор, владелец нескольких доходных домов, отец Юлии. «…Полный, красный, в длинном, ниже колен сюртуке и, как казалось, коротконогий… Седые бакены у него были растрепаны, голова не причесана… И кабинет его с подушками на диванах, с кипами старых бумаг по углам и с больным грязным пуделем под столом производил такое же растрепанное, шершавое впечатление, как он сам» («Три года», 1895).

Белебухин, казначей сиротского суда. «Господин Белебухин, выходи к свиньям собачьим! Что рыло наморщил?..» («Маска», 1884).

Беликов, учитель греческого языка в городской гимназии. «Своими вздохами, нытьем, своими темными очками на бледном, маленьком лице, – знаете, маленьком лице, как у хорька, – он давил нас всех… Мы, учителя, боялись его. И даже директор боялся. Вот подите же, наши учителя народ все мыслящий, глубоко порядочный, воспитанный на Тургеневе и Щедрине, однако же этот человечек, ходивший всегда в калошах и в зонтике, держал в руках всю гимназию целых пятнадцать лет! Да что там гимназию? Весь город!.. Беликова похоронили, а сколько еще таких человеков в футляре осталось, сколько их еще будет!» («Человек в футляре», 1898).

Белокуров Петр Петрович, помещик, молодой человек, «который вставал очень рано, ходил в поддевке, по вечерам пил пиво и все жаловался мне, что он нигде и ни в ком не встречает сочувствия» («Дом с мезонином», 1896).

Бибулов, князь. «Не идти же голым к князю Бибулову! – думал он. – Там будут дамы! Да к тому же воры вместе с брюками украли и находившийся в них канифоль!» («Роман с контрабасом», 1886).

Бибулова, княжна. «…Он увидел красивую девушку, сидевшую на крутом берегу и удившую рыбу. Он притаил дыхание и замер от наплыва разнородных чувств: воспоминания детства, тоска о минувшем, проснувшаяся любовь… Боже, а ведь он думал, что он уже не в состоянии любить!» («Роман с контрабасом», 1886).

Битный-Кушле-Сувремович, инженер, «очень полный мужчина лет сорока пяти, с бакенами и с широким тазом, одетый в ситцевую рубаху навыпуск и плисовые шаровары» («Расстройство компенсации», 1890-е гг.).

Битюгов Никодим Александрыч, чиновник, «маленький лысый человек, зачесывавший волосы на виски и очень смирный» («Дуэль», 1891).

Битюгова Марья Константиновна, пожилая дама, жена чиновника, «добрая, восторженная и деликатная особа, говорившая протяжно и с пафосом». «До 32 лет она жила в гувернантках, потом вышла за чиновника Битюгова… До сих пор она была влюблена в него, ревновала, краснела при слове «любовь» и уверяла всех, что она очень счастлива» («Дуэль», 1891).

Благово Анюта, дочь товарища председателя суда. «Иногда у могилы я застаю Анюту Благово. Мы здороваемся и стоим молча или говорим о Клеопатре, о том, как грустно жить на этом свете. Потом, выйдя из кладбища, мы идем молча, и она замедляет шаг – нарочно, чтобы подольше идти со мной рядом» («Моя жизнь», 1896).

Благово Владимир, военный врач, брат Анюты, «по наружному виду… еще совсем студент». «…Он служил где-то в полку… У него уже была своя семья – жена и трое детей; женился он рано, когда еще был на втором курсе, и теперь в городе рассказывали про него, что он несчастлив в семейной жизни и уже не живет с женой» («Моя жизнь», 1896).

Блистанов, актер в роли Синей Бороды.

«– Купи! – говорил Синяя Борода. – Сам купил в Курске по случаю за восемь, ну, а тебе отдам за шесть… Замечательный бой!

– Поосторожней… Заряжен ведь!» («Сапоги», 1885).

Блудыхин Анисим Иваныч, коммерции советник, «розовый, сияющий» («Тряпка», 1885).

Бобов Миша, секретарь и дальний родственник крупного чиновника.

«– Жену благодари, – сказал еще раз Иван Петрович. – Она упросила… Ты ее так разжалобил своей слезливой рожицей» («Благодарный. Психологический этюд», 1883).

Борцов Семен Сергеевич, разорившийся помещик. «Мученик несчастный… Оборванный! Пьяный!.. Крепостными у его отца были… Господин был большой, богатый, тверезый… Пять троек держал» («На большой дороге», 1885).

Борцова Марья Егоровна, жена Борцова. «Полюбил он, сердешный, одну городскую, и представилось ему, что краше ее на свете нет… Полюбилась ворона пуще ясна сокола… Не то чтоб какая беспутная или что, а так… вертуха… хвостом – верть! верть! Глазами – щурь, щурь!» («На большой дороге, 1885).

Брагин Иван Иваныч, помещик, доживающий свой век в патриархальном имении. «Когда-то он был очень деятелен, болтлив, криклив и влюбчив и славился своим крайним направлением и каким-то особенным выражением лица, которое очаровывало не только женщин, но и мужчин; теперь же он совсем постарел, заплыл жиром… трудно было узнать того стройного, интересного краснобая, к которому когда-то уездные мужья ревновали своих жен» («Жена», 1892).

Брама-Глинский, по паспорту Гуськов. «Даровитый артист был в прюнелевых полусапожках, имел на левой руке перчатку, курил сигару и даже издавал запах гелиотропа, но тем не менее сильно напоминал путешественника, заброшенного в страну, где нет ни бань, ни прачек, ни портных» («Актерская гибель», 1886).

Бризжалов, статский генерал. «…Старичок, сидевший… в первом ряду кресел, старательно вытирал свою лысину и шею перчаткой и бормотал что-то» («Смерть чиновника», 1883).

Брыкович, «когда-то занимавшийся адвокатурой, а ныне живущий без дела у своей богатой супруги, содержательницы меблированных комнат «Тунис» («Жилец», 1886).

Бубенцов, бывший мировой судья. «…Разбирал дела только раз в месяц и, разбирая, заикался, путал законы и нес чепуху» («Весной», 1886).

Бугров Иван Петрович. «В гостиную вошел высокий, широкоплечий малый, лет тридцати, в чиновничьем вицмундире… Только стук стула, за который он зацепился у двери, дал знать любовникам о его приходе и заставил их оглянуться. Это был муж» («Живой товар», 1882).

Бугров Тимофей Гордеевич, купец.

«– Что лучше для травы, Тимофей Гордеич, климат или атмосфера?

– Все хорошо, Николай Иваныч, только для хлеба дождик нужней… Что толку с климата, если дождя нет? Без дождя он и гроша медного не стоит» («Безотцовщина», 1877–1881).

Булдеев, генерал-майор, «раб Божий Алексий» («Лошадиная фамилия», 1885).

Булдеева, генеральша.

«– Пошли, Алеша! – взмолилась генеральша. – Ты вот не веришь в заговоры, а я на себе испытала» («Лошадиная фамилия», 1885).

Буркин, учитель гимназии, «человек небольшого роста, толстый, совершенно лысый, с черной бородой чуть не по пояс». «Ах, свобода, свобода! Даже намек, даже слабая надежда на ее возможность дает душе крылья, не правда ли?» («Человек в футляре», 1898; также «Крыжовник», 1898; «О любви», 1898).

Бурст фон. «Например, Хандриков и фон Бурст всякий раз, когда у них не бывает денег, учитывают фальшивые векселя родителей или знакомых и потом, получив из дому, выкупают их до срока» («Задача», 1887).

Бутронца Франческо, молодой художник, итальянец. «Франческо Бутронца, в шляпе a la Vandic и в костюме Петра Амьенского, стоял на табурете, неистово махал муштабелем и гремел» («Жены артистов», 1880).

Быковский Евгений Петрович, прокурор окружного суда. «…Не мог не подумать о том, что наказание очень часто приносит гораздо больше зла, чем само преступление… как еще мало осмысленной правды и уверенности даже в таких ответственных, страшных по результатам деятельностях, как педагогическая, юридическая, литературная» («Дома», 1887).

Быковский Сережа, семилетний сын прокурора, застигнутый гувернанткой за курением. «Это был человек, в котором только по одежде и можно было угадать его пол: тщедушный, белолицый, хрупкий… Он был вял телом, как парниковый овощ, и все у него казалось необыкновенно нежным и мягким… движения, кудрявые волосы, взгляд, бархатная куртка» («Дома», 1887).

Ванценбах, «худенькая женщина с длинным подбородком… Луиза, лютеранка, некоторым образом»; жена тонкого («Толстый и тонкий», 1883).

Ваня, «мальчик лет шести, с носом, похожим на пуговицу».

«– Кошка ихняя мать, – замечает Ваня, – а кто отец?» («Событие», 1886).

Варвара. «На пороге сидела жена садовника Варвара и ее четверо маленьких ребятишек с большими стрижеными головами… Варвара, беременная уже в пятый раз и опытная, глядела на свою барыню несколько свысока и говорила с нею наставительным тоном» («Именины», 1888).

Варвара Павловна, Варя, подруга Лосевой, «великолепным грудным голосом» читавшая «Железную дорогу» Некрасова. «Как эта Варя, уже седая, затянутая в корсет, в модном платье с высокими рукавами, Варя, вертящая папиросу длинными, худыми пальцами, которые почему-то дрожат у нее, Варя, легко впадающая в мистицизм, говорящая так вяло и монотонно, – как она не похожа на Варю-курсистку, рыжую, веселую, шумную, смелую» («У знакомых», 1898).

Варварушка. «…Худая, тонкая, высокая, выше всех в доме, одетая во все черное, пахнущая кипарисом и кофеем, в каждой комнате крестилась на образа и кланялась в пояс, и при взгляде на нее почему-то всякий раз приходило на память, что она уже приготовила себе к смертному часу саван и что в том же сундуке, где лежит этот саван, спрятаны также ее выигрышные билеты… Иван Иваныч и Варварушка – оба святой жизни – и Бога боялись, а все же потихоньку детей рожали и отправляли в воспитательный дом» («Бабье царство», 1894).

Варламов Семен Александрыч, миллионер, землевладелец, хозяин несметных степных богатств, «малорослый серый человечек, обутый в большие сапоги… хоть и русский, но в душе он жид пархатый» («Степь», 1888).

Варька – см. Степанова.

Варя, приемная дочь Любови Андреевны Раневской, девушка 24 лет; подумывают о ее браке с Лопахиным. «Все говорят о нашей свадьбе, все поздравляют, а на самом деле ничего нет, все как сон» («Вишневый сад», 1904).

Василий Сергеич, барин, «из князей или баронов, а может, и просто из чиновников…» «…Чтоб барыне веселей было, завел он знакомство с чиновниками и с шушерой всякой… чтоб и фортепьян был и собачка лохматенькая на диване, – чтоб она издохла… Роскошь, одним словом, баловство. Прожила с ним барыня недолго» («В ссылке», 1892).

Васильев Григорий, Гриша, Григорианц, Гри-Гри, студент-юрист. «Кто-то из приятелей сказал про Васильева, что он талантливый человек. Есть таланты писательские, сценические, художнические, у него же особый талант – человеческий. Он обладает тонким, великолепным чутьем к боли вообще» («Припадок», 1888).

Вася, «ученик V класса. Вид у него заспанный, разочарованный. «Это возмутительно! – думает он… – Разве можно давать детям деньги? И разве можно позволять им играть в азартные игры?» («Детвора», 1886).

Везувиев, высокий и тощий чиновник, сослуживец Понимаева, Велелептова и Черносвинского («Либерал», 1884).

Велелептов, начальник Понимаева, «высокий пожилой мужчина в медвежьей шубе и золотой треуголке». «При входе его Егор, Везувиев и Черносвинский проглотили по аршину и вытянулись. Понимаев тоже вытянулся, но усмехнулся и крутнул один ус» («Либерал», 1884).

Великопольский Иван, студент духовной академии, сын дьячка, 22 года. «Студент вспомнил, что, когда он уходил из дома, его мать, сидя в сенях на полу, босая, чистила самовар, а отец лежал на печи и кашлял; по случаю Страстной пятницы ничего не варили, и мучительно хотелось есть. И теперь, пожимаясь от холода, студент думал о том, что точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре и что при них была точно такая же лютая бедность, голод» («Студент», 1894).

Венгерович Абрам Абрамович, владелец 63 кабаков, недруг Платонова. «За сколько ты возьмешься искалечить этого учителя?…побить так, чтобы всю жизнь помнил… Поломай ему что-нибудь, на лице уродство сделай… Что возьмешь?» («Безотцовщина», 1877–1881).

Венгерович Исаак Абрамович, сын кабатчика и ростовщика, студент Харьковского университета. «…Между тем сколько у нас настоящих поэтов, не Пушкиных, не Лермонтовых, а настоящих: Ауэрбах, Гейне, Гёте» («Безотцовщина, 1877–1881).

Вера Гавриловна, 29 лет. «…Из графини стала княгиней и уже успела разойтись с мужем… «Все, что есть на десятках тысяч ваших десятин здорового, умного и красивого, все взято вами и вашими прихлебателями в гайдуки, лакеи и кучера. Все это двуногое живье воспиталось в лакействе» («Княгиня», 1889).

Вера Никитична, экономка генерала, «баба… скверная, ядовитая, сатаной глядит». «Тайный советник, Белого Орла имеет, начальства над собой не знает, а бабе поддался» («Женское счастье», 1885).

Вершинин Александр Игнатьевич, подполковник, батарейный командир. «…Может статься, что наша теперешняя жизнь, с которой мы так миримся, будет со временем казаться странной, неудобной, неумной, недостаточно чистой, быть может, даже грешной» («Три сестры», 1901).

Вихленев Павел Сергеевич, «человек молодой, но старообразный и болезненный». «Вечно я со своими чертежами, фильтром да с почвой. Ни поиграть, ни потанцевать, ни побалагурить» («Ниночка», 1885).

Вихленева Ниночка, жена Вихленева. «Застаю я Ниночку за ее любимым занятием: она сидит на диване, положив нога на ногу, щурит на воздух свои хорошенькие глазки и ничего не делает» («Ниночка», 1885).

Владимир Иванович, отставной лейтенант флота, поступивший лакеем к Орлову «ради его отца, известного государственного человека», которого считал «серьезным врагом своего дела». «Мне хотелось душевного покоя, здоровья, хорошего воздуха, сытости. Я становился мечтателем и, как мечтатель, не знал, что? собственно мне нужно. То мне хотелось уйти в монастырь, сидеть там по целым дням у окошка и смотреть на деревья и поля; то я воображал, как я покупаю десятин пять земли и живу помещиком; то я давал себе слово, что займусь наукой и непременно сделаюсь профессором какого-нибудь провинциального университета». «Похоже было на то, как будто я только впервые стал замечать, что, кроме задач, составляющих сущность моей жизни, есть еще необъятный внешний мир с его веками, бесконечностью и с миллиардами жизней в прошлом и настоящем» («Рассказ неизвестного человека», 1893).

Владимир Иваныч, барин, граф. «…Кричать, говорит, всякий может. Не так, говорит, важен голос, как ум» («Певчие», 1884).

Власич Григорий, офицер в отставке, помещик, «41 год… тощий, сухопарый, узкогрудый, с длинным носом». «…Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее» («Соседи», 1892).

Власов, городовой. «Солнце не в моем участке» («Злоумышленники», 1887).

Войницев Сергей Павлович, сын генерала Войницева от первого брака. «А я? Что я?.. Больной, недалекого ума, женоподобный, сентиментальный, обиженный Богом… С наклонностью к безделью, мистицизму, суеверный» («Безотцовщина», 1877–1881).

Войницева Анна Петровна, молодая вдова генерала Войницева. «Вот она где самая-то и есть эмансипация женская! Ее в плечико нюхаешь, а от нее порохом, Ганнибалами да Гамилькарами пахнет! Воевода, совсем воевода! Дай ей эполеты, и погиб мир!» («Безотцовщина», 1877–1881).

Войницева Софья Егоровна, жена Войницева, молодая, увлеченная книгами женщина. «Я освещу путь твой! Ты воскресил меня, и вся жизнь моя будет благодарностью… Я сделаю из тебя работника!.. Мы будем есть свой хлеб, мы будем проливать пот, натирать мозоли… Я буду работать…» («Безотцовщина», 1877–1881).

Войницкая Марья Васильевна, вдова тайного советника, мать первой жены профессора Серебрякова («Леший», 1889; «Дядя Ваня», 1897).

Войницкий Егор Петрович, прообраз Ивана Петровича Войницкого в пьесе «Дядя Ваня» («Леший», 1889).

Войницкий Иван Петрович, дядя Ваня, управляющий имением Серебрякова, доставшимся ему в наследство по смерти жены, сестры Войницкого. «Я обожал этого профессора, этого жалкого подагрика, я работал на него, как вол!.. Все, что он писал и изрекал, казалось мне гениальным… из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский» («Дядя Ваня», 1897).

Володя, «семнадцатилетний юноша, некрасивый, болезненный и робкий… сидел он в шестом классе два года и имел годовую отметку по алгебре 2 3/4» («Володя», 1887).

Волчанинова Евгения, Мисюсь. «…Ей было 17–18 лет… с большим ртом и большими глазами… И я вернулся домой с таким чувством, как будто видел хороший сон» («Дом с мезонином», 1896).

Волчанинова Екатерина Павловна, «сырая не по летам, больная одышкой, грустная». Мать Лидии и Мисюсь («Дом с мезонином», 1896).

Волчанинова Лидия. «Таких днем с огнем поискать, хотя, знаете ли, я начинаю немножко беспокоиться. Школа, аптечки, книжки – все это хорошо, но зачем крайности? Ведь ей уже двадцать четвертый год, пора о себе серьезно подумать. Этак за книжками и аптечками и не увидишь, как жизнь пройдет… Замуж нужно» («Дом с мезонином», 1896).

Вонмигласов Ефим Михеич, дьячок, «высокий коренастый старик в коричневой рясе и с широким кожаным поясом» («Хирургия», 1884).

Воротов. «…Выйдя из университета со степенью кандидата, занялся маленькой научной работкой… пухл, тяжел и страдает одышкой…» Берет уроки французского языка у Алисы Осиповны Анкет («Дорогие уроки», 1887).

Восьмистишиев, отец Паисий, протоиерей («Брожение умов», 1884).

Вратоадов, дьякон («Брожение умов», 1884).

Вронди, учитель танцев, «старец, очень похожий на Оффенбаха» («Ворона», 1885).

Вывертов, отставной прапорщик. «Ежели я теперь не прапорщик, то кто же я такой? Никто? Нуль?» («Упразднили!», 1885).

Вывертова Арина Матвеевна, жена «упраздненного прапорщика». «Да будет тебе мурлыкать!.. Стонет, словно родить собирается!» («Упразднили!», 1885).

Выходцев Павел Иванович, дачник, «человек семейный и положительный» («На даче», 1886).

Гагин Василий Прокофьич, Базиль, товарищ прокурора. «Муха средней величины забралась в нос… надворного советника Гагина» («В потемках», 1886).

Гагина Марья Михайловна, супруга товарища прокурора, «крупная, полная блондинка» («В потемках», 1886).

Гаев Леонид Андреевич, брат Раневской, помещик. «Я человек восьмидесятых годов… Не хвалят это время, но все же, могу сказать, за убеждения мне доставалось немало в жизни. Недаром меня мужик любит. Мужика надо знать!..»; «Боже мой! Боже, спаси меня! и сегодня я речь говорил перед шкапом… так глупо! И только когда кончил, понял, что глупо» («Вишневый сад», 1904).

Галактионов. «…Из ответов своей матери Пашка узнал, что зовут его не Пашкой, а Павлом Галактионовым, что ему семь лет» («Беглец», 1887).

Галактионова, крестьянка, мать семилетнего Пашки.

«– У парнишки болячка на локте, батюшка, – ответила мать, и лицо ее приняло такое выражение, как будто она в самом деле ужасно опечалена Пашкиной болячкой» («Беглец», 1887).

Гауптвахтов, «когда-то ловкий поручик, танцор и волокита, а ныне толстенький, коротенький и уже дважды разбитый параличом помещик» («Забыл!», 1882).

Гейним. «…В комнатку тихо вошел седой, плешивый старик в рыжем, потертом пальто, с красным, помороженным лицом и с выражением слабости и неуверенности, какое обыкновенно бывает у людей, хотя и мало, но постоянно пьющих…»; «Того не понимаете, что я, может, когда сочинял эту рекламу, душой страдал. Пишешь и чувствуешь, что всю Россию в обман вводишь» («Писатель», 1885).

Геликонский, народный учитель, «молодой человек, в новом мешковатом сюртуке и с большими угрями на испуганном лице» («У предводительши», 1885).

Гернет, поручик. «…Сказал, что если бы Пушкин не был психологом, то ему не поставили бы в Москве памятника» («Учитель словесности», 1894).

Глаголев Аким Иваныч, заводчик, отец Анны Акимовны. «Она ясно представила себе то далекое время, когда ее звали Анюткой… а отец… не обращая никакого внимания на тесноту и шум, паял что-нибудь около печки, или чертил, или строгал» («Бабье царство», 1894).

Глаголева Анна Акимовна, хозяйка завода. «Она думала с досадой: ее ровесницы – а ей шел двадцать шестой год – теперь хлопочут по хозяйству… она одна почему-то обязана, как старуха, сидеть за этими письмами… И все знакомые будут говорить за глаза и писать ей в анонимных письмах, что она миллионерша, эксплуататорша, что она заедает чужой век и сосет у рабочих кровь» («Бабье царство», 1894).

Глагольев 1, Порфирий Семенович, помещик. «Дружба в наше время не была так наивна и так ненужна. В наше время были кружки, арзамасы» («Безотцовщина», 1877–1881).

Глагольев 2, Кирилл Порфирьевич, сын и наследник Глагольева 1, только что вернувшийся из Парижа. «Какой в России, однако же, воздух несвежий! Какой-то промозглый, душный… Терпеть не могу России!» («Безотцовщина», 1877–1881).

Гнеккер Александр Адольфович, жених Лизы, дочери старого профессора. «Это молодой блондин, не старше 30 лет, среднего роста, очень полный, широкоплечий, с рыжими бакенами около ушей и с нафабренными усиками, придающими его полному, гладкому лицу игрушечное выражение… никто в моей семье не знает, какого он происхождения, где учился и на какие средства живет… имеет какое-то отношение и к музыке и к пению, продает где-то чьи-то рояли» («Скучная история», 1889).

Гребешков Федор, театральный парикмахер. «Представьте вы себе высокую костистую фигуру со впалыми глазами, длинной жидкой бородой и коричневыми руками, прибавьте к этому поразительное сходство со скелетом, которого заставили двигаться на винтах и пружинах, оденьте фигуру в донельзя поношенную черную пару, и у вас получится портрет Гребешкова» («Средство от запоя», 1885).

Грекова Марья Ефимовна, помещица, девушка 20 лет. «Вам всем кажется, что он на Гамлета похож… Ну и любуйтесь им! Дела мне нет…»; «Мне все одно… Мне ничего не нужно… Ты только и… человек. Не хочу я знать других! Что хочешь делай со мной… Ты… ты только и человек! (Плачет.)» («Безотцовщина», 1877–1881).

Григорий. «…Отец Григорий, еще не снимавший облачения… сердито мигает своими густыми бровями» («Панихида», 1886).

Громов Иван Дмитрич, «мужчина лет тридцати трех, из благородных, бывший судебный пристав и губернский секретарь, страдает манией преследования». «Мне нравится его широкое, скуластое лицо, всегда бледное и несчастное, отражающее в себе, как в зеркале, замученную борьбой и продолжительным страхом душу» («Палата № 6», 1892).

Григорьев Денис, «маленький, чрезвычайно тощий мужичонко в пестрядинной рубахе и латаных портах». «Его обросшее волосами и изъеденное рябинами лицо и глаза, едва видные из-за густых, нависших бровей, имеет выражение угрюмой суровости. На голове целая шапка давно уже нечесанных, путаных волос, что придает ему еще большую, паучью суровость. Он бос» («Злоумышленник», 1885).

Гронтовский, «главный конторщик при экономии госпожи Кандуриной… высокая жидкая фигура с длинным овальным лицом, в потертом пиджаке, в соломенной шляпе и в лакированных ботфортах» («Пустой случай», 1886).

Грохольский Григорий Васильевич, помещик, «избалованный женщинами, любивший и разлюбивший на своем веку сотни раз» («Живой товар», 1882).

Грузин, «сын почтенного ученого генерала, ровесник Орлова, длинноволосый и подслеповатый блондин в золотых очках». «Мне припоминаются его длинные бледные пальцы, как у пианиста… да и во всей его фигуре было что-то музыкантское, виртуозное… Он кашлял и страдал мигренью, вообще казался болезненным и слабеньким. Вероятно, дома его раздевали и одевали, как ребенка… Он служил в отделении Орлова, был у него столоначальником» («Рассказ неизвестного человека», 1893).

Грыжев Гурий Петрович, именитый купец, оскорбленный стилем газетной статьи. «Последний обещал… Кто это последний?» («Корреспондент», 1882).

Гундасов Иван Архипович, тайный советник, «тоненький маленький франт в белой шелковой паре и белой фуражке» («Тайный советник», 1886).

Гуров Дмитрий Дмитрич, «москвич, по образованию филолог, но служит в банке; готовился когда-то петь в частной опере, но бросил, имеет в Москве два дома». «…Ему не было еще сорока, но у него была уже дочь двенадцати лет и два сына-гимназиста. Его женили рано, когда он был еще студентом второго курса, и теперь жена казалась в полтора раза старше его» («Дама с собачкой», 1899).

Гурова, жена Дмитрия Дмитрича, «женщина высокая, с темными бровями, прямая, важная, солидная и, как она сама себя называла, мыслящая» («Дама с собачкой», 1899).

Гурова, двенадцатилетняя дочь Дмитрия Дмитрича. «С ним шла дочь, которую хотелось ему проводить в гимназию, это было по дороге» («Дама с собачкой», 1899).

Гусев, «бессрочно-отпускной рядовой». «…Возвращается в лазарет и ложится на койку. По-прежнему томит его неопределенное желание, и он никак не может понять, что ему нужно. В груди давит, в голове стучит… Он дремлет и бредит и, замученный кошмарами, кашлем и духотой, к утру крепко засыпает. Снится ему, что в казарме только что вынули хлеб из печи… Спит он два дня, а на третий в полдень приходят сверху два матроса и выносят его из лазарета» («Гусев», 1890).

Гусев Федор Никитич, статский советник, прокурор. «…Изображал из себя высокого жилистого человека лет пятидесяти, со стиснутыми чиновничьими губами и с синими жилками, беспорядочно бегавшими по его носу и вискам» («Ночь перед судом», 1886).

Гусева Зиночка, жена прокурора. «Из-за ширмы глядела на меня женская головка с распущенными волосами… на щеках играли хорошенькие ямочки» («Ночь перед судом», 1886).

Гыкин Савелий, дьячок. «Робкий свет лампочки осветил его волосатое, рябое лицо и скользнул по всклокоченной жесткой голове» («Ведьма», 1886).

Гыкина Раиса Ниловна, дьячиха. «Жестяная лампочка, словно робея и не веря в свои силы, лила жиденький, мелькающий свет на ее широкие плечи… рельефы тела, на толстую косу, которая касалась земли… Ни желаний, ни грусти, ни радости – ничего не выражало ее красивое лицо с вздернутым носом и ямками на щеках» («Ведьма», 1886).

Дарьюшка, кухарка у доктора Рагина. «Изредка поскрипывает кухонная дверь, и показывается из нее красное, заспанное лицо Дарьюшки» («Палата № 6», 1892).

Двоеточиев Иван Иваныч, инспектор духовного училища. «Инспектор пошевелил в воздухе пальцами и изобразил на лице какое-то кушанье, вероятно очень вкусное, потому что все… облизнулись» («Невидимые миру слезы», 1884).

Двоеточиева, жена инспектора. «Один только я такой несчастный, что ты у меня Ягой на свет уродилась» («Невидимые миру слезы», 1884).

Дегтярев, чиновник, «густой, сочный бас». «Какая же, однако, каналья этот Дегтярев!.. Когда встречается на улице, таким милым другом прикидывается… а за глаза я у него и индюк, и пузан» («Месть», 1886).

Дездемонов Сеня, протестующий чиновник. «Мы… не холуи и не плебеи! Мы не гладиаторы!» («Депутат, или Повесть о том, как у Дездемонова 25 рублей пропало», 1883).

Денисов Ефрем, мужик. «Ехал Ефрем из своего родного села Курской губернии собирать на погоревший храм» («Встреча», 1887).

Деревяшкин Осип, полицейский писарь, певчий, «славянофил своей родины» («Из огня да в полымя», 1884).

Дидериц фон, муж Анны Сергеевны, «молодой человек с небольшими бакенами, очень высокий, сутулый». «…Он при каждом шаге покачивал головой и, казалось, постоянно кланялся» («Дама с собачкой», 1899).

Додонский, учитель словесности. «…Объяснял гостям случаи, когда часовой имеет право стрелять в проходящих» («Клевета», 1883).

Докукин, помещик, отставной штаб-ротмистр, брат Олимпиады Егоровны Хлыкиной. «Грешно не иметь к родной сестре родственных чувств, но – верите ли? – легче мне с разбойничьим атаманом в лесу встретиться, чем с нею» («Последняя могиканша», 1885).

Должиков Виктор Иваныч, инженер-путеец, сын ямщика. «…Полный, здоровый, с красными щеками, с широкой грудью, вымытый, в ситцевой рубахе и шароварах, точно фарфоровый, игрушечный мужик… Он всех простых людей почему-то называл Пантелеями» («Моя жизнь», 1896).

Должикова Мария Викторовна, дочь инженера, жена Мисаила Полознева, «не молода, лет тридцати на вид… красивая полная блондинка, одетая, как говорили у нас, во все парижское» («Моя жизнь», 1896).

Дорн Евгений Сергеевич, врач. «Во мне любили главным образом превосходного врача. Лет 10–15 назад, вы помните, во всей губернии я был единственным порядочным акушером. Затем всегда я был честным человеком» («Чайка», 1896).

Драницкая, графиня. «…Черные бархатные брови, большие карие глаза и выхоленные… щеки с ямочками, от которых, как лучи от солнца, по всему лицу разливалась улыбка» («Степь», 1888).

Дронкель, барон, «свежевымытый и слишком заметно вычищенный человек в синем пальто и синей шляпе» («В ландо», 1883).

Дуняша, горничная. «Я стала тревожная, все беспокоюсь. Меня еще девочкой взяли к господам, я теперь отвыкла от простой жизни, и вот руки белые, белые, как у барышни. Нежная стала, такая деликатная, благородная, всего боюсь… Страшно так. И если вы, Яша, обманете меня, то я не знаю, что будет с моими нервами» («Вишневый сад», 1904).

Дымба Харлампий Спиридонович, «иностранец греческого звания по кондитерской части» («Свадьба с генералом», 1884); «грек-кондитер» («Свадьба», 1889).

Дымов Николай, Микола, «русый, с кудрявой головой, без шапки и с расстегнутой на груди рубахой». «…Казался красивым и необыкновенно сильным; в каждом его движении виден был озорник и силач, знающий себе цену» («Степь», 1888).

Дымов Осип Степаныч, 31 год. «…Был врачом и имел чин титулярного советника. Служил он в двух больницах: в одной сверхштатным ординатором, а в другой – прозектором… Частная практика его была ничтожна, рублей на пятьсот в год…»; «…Это был такой ученый, какого теперь днем с огнем не найдешь… Служил науке и умер от науки. А работал, как вол, день и ночь» («Попрыгунья», 1892).

Дырявин, учитель математики в частном пансионе мадам Жевузем. «Учитель давно уже дал урок, и ему пора уходить, но он остался, чтобы попросить у начальницы прибавки. Зная скупость «старой шельмы», он поднимает вопрос о прибавке не прямо, а дипломатически» («В пансионе», 1880).

Дядечкин Захар Кузьмич, отец семейства. «…С ненавистью глядит на часы и, походив немного, подвигает большую стрелку дальше на пять минут» («Мошенники поневоле», 1882).

Евлампий, «или, как называли его почему-то актеры, Риголетто».

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ЛИТЕРАТУРНЫЕ И МИФОЛОГИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ

Из книги Ленин. Человек — мыслитель — революционер автора Воспоминания и суждения современников

ЛИТЕРАТУРНЫЕ И МИФОЛОГИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ Дон Кихот—персонаж романа испанского писателя М. Сервантеса «Дон Кихот». — 338—340Гулливер — персонаж романа английского писателя Дж. Свифта «Путешествия Гулливера». — 167, 168Колупаевы и Разуваевы — типы кулаков, созданные М. Е.


Анатолий Найман[181] Персонажи в поисках автора

Из книги Малоизвестный Довлатов. Сборник автора Довлатов Сергей

Анатолий Найман[181] Персонажи в поисках автора Никто не знал, чего кто стоит. И в первую очередь, чего ты сам стоишь. Заклинанием звучали слова «гамбургский счет». Даже те, кто не читал книгу Шкловского, твердили к месту и не к месту: «По гамбургскому счету…» Как правило, по


ЛОНДОН. НОВЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, НОВЫЕ ПЕРСОНАЖИ

Из книги "Кинофестиваль" длиною в год. Отчет о затянувшейся командировке автора Битов Олег Георгиевич

ЛОНДОН. НОВЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, НОВЫЕ ПЕРСОНАЖИ Так, и только так!— Ну вот, Дэвид, — сказал Уэстолл меланхолично, — вы опять прошлись босиком по раскаленной проволоке. Зачем вам это надо? Нервы пощекотать?— Что вы имеете в виду? Танжер?— Как раз нет. Танжер, если хотите


Отдельные персонажи

Из книги Гражданская война в России: Записки белого партизана автора Шкуро Андрей Григорьевич

Отдельные персонажи Неподалеку гарцевал на недурной лошади всадник. Грязная-грязная рубаха, разорванная сверху донизу и связанная внизу узлом. Изодранные шаровары. На босу ногу чевяки.Все вооружение у него — сбоку шашка. В прорехи просвечивает голое тело — грязное,


Женщины Хемингуэя. Прототипы и персонажи

Из книги Женщины Хемингуэя. Прототипы и персонажи автора Ефимова Марина Михайловна

Женщины Хемингуэя. Прототипы и персонажи Друзья Хемингуэя говорили, что для каждого нового произведения ему была нужна новая женщина. Если это была шутка, то она недалека от истины.Его первая любовь и его последняя любовь породили героинь романов «Прощай, оружие!» и «За


Корпорация и ее персонажи[154]

Из книги Хроники Фрая автора Фрай Стивен

Корпорация и ее персонажи[154] Сколько помню себя, я любил радио, особенно разговорные передачи, которые можно было услышать только по «Национальному вещанию Би-би-си», получившему позже название «Радио-4». На протяжении всей моей бессонной юности я каждый день слушал этот


Персонажи, упомянутые в книге

Из книги Как я украл миллион. Исповедь раскаявшегося кардера автора Павлович Сергей Александрович

Персонажи, упомянутые в книге Роман Степаненко (Вега) — в 2003 году вместе с Liratto был задержан на Кипре и экстрадирован в США. В настоящее время находится в нью-йоркской тюрьме Metropolitan Detention Center. Следствие длится уже девять лет, суда еще не было. Многие полагают, что в Америке


Из произведений Хайдеггера

Из книги Хайдеггер автора Стретерн Пол

Из произведений Хайдеггера Хайдеггер приводит несколько примеров досократовской философии, которой он стремился подражать и которую хотел возродить. Например, цитирует поэму Парменида «О природе»: Познай же как должно И кругловидную Истину с сердцем незыбким, и


Из произведений Гегеля

Из книги Гегель автора Стретерн Пол

Из произведений Гегеля Что разумно, то действительно; и что действительно, то разумно[9]. Философия права. Предисловие Итак, понятие философии возникает даже в нашем обыденном мышлении, которое начинается с наших непосредственных ощущений и желаний. Однако вскоре мы


Из произведений Кьеркегора

Из книги Кьеркегор автора Стретерн Пол

Из произведений Кьеркегора Первое, что необходимо понять: вы ничего не понимаете.ДневникиС самого рождения мы пускаемся в путешествие, не зная, куда плывем.ДневникиЧем больше человек способен забыть, тем большим трансформациям подвержена его жизнь; чем больше он


Из произведений Ницше

Из книги Ницше автора Стретерн Пол

Из произведений Ницше Афоризмы и популярные фразы: Бог умер. Живи в опасности. Что является лучшим выходом? Победа. Утренняя заря Нет вовсе моральных феноменов, есть только моральное истолкование феноменов[18]. По ту сторону добра и зла Лучшее лекарство от любви – это все


Из произведений Шопенгауэра

Из книги Шопенгауэр автора Стретерн Пол

Из произведений Шопенгауэра Когда мы воспринимаем и рассуждаем о таких вещах, как существование жизни, деятельность любого живого существа, например животного, нам кажется, – несмотря на все, что мы знаем из курса зоологии и сравнительной анатомии, – что есть во всем


Из произведений Аристотеля

Из книги Аристотель автора Стретерн Пол

Из произведений Аристотеля …Ведь мы… и войну ведем, чтобы жить в мире[5]. Никомахова этика Цель жизниВсякое искусство и всякое учение, а равным образом поступок и сознательный выбор, как принято считать, стремятся к определенному благу. Поэтому удачно определяли благо


Актеры — основные персонажи

Из книги Во все тяжкие [История главного антигероя] автора Тушин Вадим Тиберьевич

Актеры — основные персонажи Брайан Крэнстон — Уолтер Уайт — главное действующее лицо сериала, химик по профессии, преподает химию в средних классах. В начале сериала Уайту исполняется 50 лет, и ему диагностируют неоперабельный рак легких в терминальной стадии. Ради


Актерский состав и персонажи приквела

Из книги По тонкому льду. О нравах в хоккее автора Кожевников Александр Викторович

Актерский состав и персонажи приквела Боб Оденкерк в роли Сола Гудмана, настоящее имя которого Джимми Макгилл, мелкого адвоката, ищущего свое предназначение. Готовясь к роли Сола в «Во все тяжкие», Оденкерк создавал свой персонаж на основе жизни кинопродюсера Роберта


Персонажи «мертвого царства»

Из книги автора

Персонажи «мертвого царства» Наша трагедия в том, что перестали генерировать идеи. Инициировать новое, перспективное. Я говорю, меня просто «убила» тренировка сборной накануне олимпийской встречи с финнами. Ну что это такое?! Убожество. Подумал в тот момент: добра ждать