Глава четвертая. Синяя Поляна

Глава четвертая. Синяя Поляна

1.

— Ворота Тамерлана, — сказал начальник экспедиции Георгий Петрович Гриценко. — Мы едем к воротам Тамерлана.

Когда-то — шесть веков назад — здесь шел Тимур со своим бесчисленным войском, а сейчас бодро катил по шоссе наш старенький автобус «Кубань». Справа, невдалеке, опережая нас, стрелой летел длинный поезд…

Мне запомнились слова Георгия Петровича, запомнился этот миг потому особенно, что именно тогда только я по-настоящему осознал, что еду в экспедицию! Еду! На самом деле! Не опоздал.

Ведь при прощании в Ташкенте Жора — позвольте называть его теперь так, потому что он мой старый знакомый, простой, хороший человек и называл его в экспедиции я именно так, — при прощании в Ташкенте Жора, глядя на меня и в то же время находясь мыслями, как всегда, где-то еще, в каком-то далеком просторе, подтвердил свое приглашение и заверил, что экспедиция отправится не раньше 18 июня и что мне нужно звонить числа 13-го, а если что-то изменится, то он сам позвонит.

Я звонил из Москвы не 13-го, а 12-го, но дозвониться не смог — его не было на месте в музее, — не мог дозвониться по коду и ранним утром 13-го, но, руководствуясь какими-то смутными предчувствиями, все же заказал разговор через междугородную станцию. Около девяти утра по московскому времени телефонистка сообщила, что по номеру никто не отвечает. Я попросил перенести на час. Без десяти десять (по ташкентскому времени — без десяти час дня) я наконец услышал далекий голос Жоры:

— Завтра уезжаем, в семь утра. Понимаешь, так получилось с машиной. Директор нам…

Далее следовало что-то плохо разборчивое, да и не важное для меня.

— А как же я? — только и нашелся я спросить.

— Если успеешь завтра к семи утра, то пожалуйста. Понимаешь, мы…

— Крепс едет?

— Нет. И так народу много.

— А догнать вашу машину в пути я смогу? Перехватить где-нибудь…

Догнать — нет. Рейсов много на самолете, можно успеть…

— Хорошо, постараюсь, — сказал я и, чтобы не терять времени, повесил тотчас трубку.

Было без трех минут десять. Ничего не собрано, деньги нужно брать в сберкассе, неизвестно еще, когда самолет. К счастью, удалось быстро дозвониться в аэропорт. Осталось два рейса на Ташкент: один в четырнадцать сорок пять, другой ночной. На ночном не успеть, значит, нужно лететь в два сорок пять. Как я собирался легко себе вообразить. Вышел из дома в десять тридцать пять. То есть собрался за полчаса в экспедицию, которая отправлялась в неизведанные места на двадцать дней.

А еще сберкасса.

И билета на самолет нет.

И электричка в аэропорт оказалась неудобная — в обрез.

Но вдруг и ее отменили.

Такси не попадалось. Оставались минуты.

Слава богу, вовремя вспомнил: автобус-экспресс от метро «Каширской»! Успел.

В аэропорте тотчас пошел к начальнику перевозок. Оказалось, на Ташкент много свободных мест…

В половине одиннадцатого ночи по ташкентскому времени я был в районе улицы Виктора Малясова, где жил Гриценко с семьей и где в последний раз довелось мне быть шесть лет назад, перед экспедицией на Сырдарью. Меня окружала полная темнота — как назло, что-то случилось с электричеством в тот вечер, и света не было во всем районе. Как хорошо, что я успел бросить в рюкзак карманный фонарь!

В доме Гриценко все уже спали.

Крепко постаревший Полкан (шесть лет назад это была овчарка мужского пола во цвете лет) узнал меня, как ни странно. Но зато оглушительно лаял Смок — лайка-подросток, с которой мы только теперь были представлены друг другу заспанным начальником экспедиции. Кажется, он был мне рад, и при свете карманного фонаря мы выпили в саду на знакомом участке немного сухого вина. Меня по старой памяти положили на раскладушку под яблоней, с которой сыпались мелкие яблоки…

Около восьми утра за нами пришел автобус.

Вот так. Суток не прошло после моего звонка, а я из московской квартиры, можно даже сказать — из постели, перенесся за несколько тысяч километров, успел даже поспать под яблоней и теперь благополучно сел в экспедиционный автобус. И рюкзак был со мной со всеми фотоаппаратами, объективами, пленками. Ничего существенного я вроде бы в Москве не забыл. Ну не чудеса ли?

Встречаться с людьми, объединенными с тобой одним интересом, всегда приятно. А именно такие ехали в экспедицию. И с некоторыми из них я был давно знаком. Ботаник Елена Леонидовна Богданова, ставшая теперь кандидатом наук, зоолог Вера Григорьевна, весьма эрудированная женщина, всегда в курсе новинок литературы что и было, как правило, предметом наших разговоров в прошлой экспедиции; таксидермист (изготовитель чучел) Тахир, все такой же стройный и загорелый, как раньше, но… заметно посерьезневший — отец многочисленного семейства… Выросла за шесть лет и стала стройной и симпатичной шестнадцатилетней девушкой дочь Георгия Петровича Гриценко, Оля. С независимой, но приветливой улыбкой вошла в автобус Елена Алексеевна Загорская, географ экспедиции…

Вот так, встречаясь с людьми после большого перерыва, особенно начинаешь осознавать течение времени. И смысл его. Что вынесем мы из жизни? Результаты своих трудов — твой след в истории человечества и воспоминания о пережитом — след жизни всех в тебе. Тут особенно начинаешь понимать плодотворность, оправданность именно этих двух сторон бытия. Плоды трудов. И крупицы радости, которые ты сумел уловить и оставить. Остальное — то, что называем мы суетой. Отходы жизни, шлак, ничто. «Есть только одна непобедимая сила в жизни, и эта сила — Радость, — говорят мудрецы Востока. — Жизнь, вся жизнь Вселенной, всегда утверждение. Строить можно, только утверждая».

Все проходит, лица и тела стареют, горести забываются, уносятся в небытие. И только одно остается с человеком — Радость. Та Радость, что он когда-то принес другим. И та, которую сумел уловить для себя самого.

…А еще с нами ехали: двенадцатилетний сын Веры Григорьевны, Олежка — светловолосый, с курносым носиком-пуговкой, в больших темных очках; художник Рафаэль (25 июня ему исполнилось ровно тридцать), среднего роста, худощавый, красивый; узбечка Мамура, смешливая длинноволосая девушка, которая принесла с собой множество помидоров и огурцов, и, наконец, шофер Саидазим, молодой и какой-то округлый, мягкий парень, лицо которого временами становилось совершенно детским… Всего нас было одиннадцать. Нам предстояло провести вместе по крайней мере недели две. Мы уже составляли замкнутый коллектив.

По пути заехали в дом Тахира — с глиняными стенами, глинобитным домиком в глубине двора, множеством детей разного возраста… Нас провожала очаровательная дочка Тахира, десятилетняя Фируза.

Потом жара, пыль, ослепительное солнце в окна, хаос экспедиционных вещей, и, наконец, слова Жоры:

— Ворота Тамерлана…

После этих слов я наконец по-настоящему осознал, где нахожусь. Еще вчера утром спокойно спал в Москве, никуда не собираясь. И вот…

Опять за Аполлоном? Сорвался внезапно, даже не отдавая себе отчета зачем, почему… Благо, что была возможность.

Да, за Аполлоном! «Есть только одна непобедимая сила в жизни»…

Итак, что же это была за экспедиция, каковы ее задачи?

Ташкентский музей природы, как я уже говорил, существует более ста лет, и, как каждый музей такого рода, он обязан ежегодно пополнять свои фонды. По словам Жоры, регулярные экспедиции организуются музеем почти во все районы Средней Азии, не только в Узбекистане. Энтомологическая систематическая коллекция музея особенно богата — она включает практически все отряды насекомых и является единственной таковой в Средней Азии. В этом большая заслуга моих знакомых, опытных энтомологов. Есть здесь и весьма богатая коллекция тропических видов, собранная энтузиастами прошлого. Особенно ошеломляют, конечно, бабочки: синие, перламутрово-голубые морфо из Латинской Америки. И большие зеленые жуки с острова Калимантан.

Теперь работники музея ведут большую практическую работу: целью первой для меня экспедиции в сырдарьинские тугаи, например, было изучить насекомых — опылителей тугайных растений, с тем чтобы узнать, какие из них смогут опылять бахчевые культуры, если их станут выращивать в тех местах.

Задачей теперешней экспедиции было изучение географических, геологических, биологических характеристик Западного Гиссара, и в частности районов Кызылсуйского и Миракинского государственных заповедников. В связи с резкой интенсификацией хозяйственной деятельности за последнее время природа понесла весьма существенные потери: только площадь, занятая арчой, этим типичным деревом среднеазиатских гор, составляющим главную основу всей их экосистемы, за последние двадцать лет сократилась больше чем вдвое… Очень пострадали водоемы и реки, главным образом из-за сбросов с полей, насыщенных минеральными удобрениями, пестицидами…

Ехали мы по направлению к Яккабагу, где располагалась дирекция Кызылсуйского заповедника, несколько кружным путем — через Самарканд, Карши, потому что одновременно в задачу экспедиции входила инспекция местных музеев краеведения.

В пути нам предстояло провести три дня. А потом недели две в заповедниках.

2.

Долгий, долгий путь по сухим, выжженным солнцем адырам, то есть предгорьям. Вспоминаю, как совсем недавно летел на самолете в Самарканд и смотрел на землю, и трудно было представить, что на буро-рыжей этой поверхности, всхолмленной кое-где, образующей столь же мертвый сверху Зеравшанский хребет, может быть какая-то жизнь. Но она, конечно, есть, хотя и подавленная, ослепленная бесконечным солнцем.

Мы изнываем в автобусе, несмотря на то, что открыты окна и клапан в потолке и ветер гуляет, но он сух, горяч и насыщен пылью. Киснут, вянут мысли, расслабленно и вяло страдает плоть.

Наконец Самарканд. Оазис зелени, кипучей жизни среди полубезжизненных однообразных холмов. Древнейший город, столица процветавшей когда-то страны с красивым названием Согдиана. Всего лишь несколько дней назад я был здесь впервые — ходил очарованный, восхищаясь искусством множества талантливых людей, которые творили сказочные мечети, медресе, мавзолеи, несмотря на сумасшедшую эту жару, вложили усилия своих умов и рук, свое дыхание в эти прекрасные формы, в чарующие сине-голубые цвета. Их кости давно истлели… Но они передали нам застывшие, победившие время результаты своих усилий — отзвуки представлений о Красоте. И о Вечности. Гур-Эмир, Шахи-Зинда, Регистан… И среди новой — совсем иной — жизни они высятся как представители тех, ушедших поколений. Заповедники человеческого духа. Крупицы радости, вложенные в эти строения, в бирюзово-лазурные орнаменты стен…

Больше всего мне понравился мемориальный ансамбль Шахи-Зинда. Переводится это как «живой царь». Почему? Может быть, потому, что мавзолеи символизировали «вечную жизнь»? Но не может быть вечной жизнь тела, и странно, что древние, верившие в жизнь души вне тела и в переселение душ, придавали все-таки огромное значение именно телу. И его бренным останкам. Мавзолеи ансамбля сравнительно невелики, никакой из них не претендует на абсолютное первенство, создатели каждого лишь пытались сделать его как можно более красивым независимо от других и в гармоничном сочетании с другими. И в этом-то и заключалось очарование. Это именно ансамбль, в котором каждый участник имеет право голоса, что так хорошо согласуется с одним из главных законов природы. Похоронены были здесь знатные люди, родственники царя, погибшие воины, многочисленные жены Тимура. Около одного из мавзолеев я стоял дольше всех. Ослепительно лазурные, вопиюще лазурные эмалевые плитки покрывали его, а письмена арабской вязью воспевали красоту той, что покоилась здесь. Туман-ока, двадцатилетняя, красивейшая из жен Тимура… Почему она умерла так рано? Этот мавзолей неожиданно отличался от всех других — художник явно выбился из общего стиля и вложил в его украшение огонь собственной души. Не сановнику, не воину был отдан огонь — молодой и прекрасной женщине. Вспомнился в связи с этим один из самых впечатляющих памятников любви мужчины к женщине — мавзолей Тадж-Махал в Агре, в далекой Индии. Настоящее чудо архитектуры и художественного вкуса…

Знаменитая мечеть Самарканда Биби-Ханым, которую называли когда-то «восточной жемчужиной», разрушается. Она вся в строительных лесах — говорят, что реставраторы пытаются приостановить разрушения, хоть как-то законсервировать то, что осталось. Говорят также, что была серьезная ошибка в проекте мечети, почему и не выдержала она испытания временем в отличие от великолепно сохранившихся до сих пор мавзолея Гур-Эмир, ансамбля Шахи-Зинда, величественных медресе Регистана. В последних даже устраивают концерты, и Ташкентское телевидение регулярно ведет их трансляцию…

Как-то странно было смотреть из автобуса на полуразвалившуюся, умирающую, оплетенную лесами Биби-Ханым, спокойно стоящую среди суеты вполне современного самаркандского базара.

В Самарканде мы пробыли недолго. На этот раз все было прозаически: поели в столовой, купили на рынке урюк и вишню и отправились дальше…

Опять зной и пыль, но постепенно приближается вечер, а с ним и прохлада. Совсем недалеко от шоссейной дороги — пока еще невысокие, но уже настоящие отроги Зеравшанского хребта. Нам предстоит выбрать место первого ночлега. Сворачиваем там, где есть какое-то подобие грунтовой дороги, вползаем по ней в небольшое ущелье, видим дорожную табличку: «Сарыкуль». Кажется, это переводится как «желтое озеро». Но озера что-то не видно. Зато появляется все больше и больше растительности, даже небольшие деревца, а вот и селение Сарыкуль.

Но селение нам не нужно, нам нужно уютное местечко среди гор, и Жора с Тахиром отправляются расспрашивать местных жителей. Возвращаются, решительно садятся и говорят Саидазиму, чтобы он ехал дальше. И выше. Миниатюрные домики селения быстро кончаются, но ехать еще вполне можно, и наконец мы оказываемся в весьма уютной долине с густыми зарослями ксерофитов, небольшими деревцами и высокой, зеленой, густой травой в сухом русле бывшего ручейка, что определенно свидетельствует о близкой воде.

Дружно выскакиваем из автобуса и направляемся на разведку. Есть! Есть прекрасный родничок в кущах травы, а поблизости плоское место для стоянки. Не подвело чутье нашего опытного командира в тот момент, когда он приказал сворачивать с шоссейной дороги! И прохладно стало. Деловито и радостно разбиваем наш первый лагерь — то есть вытаскиваем из автобуса спальные мешки, раскладушки, котел и чайник, миски, кружки, ложки, складные стульчики, дрова (их мы тоже на всякий случай взяли с собой)…

Аполлонов здесь, конечно, быть не может (хотя мало ли…), но вполне могут встретиться какие-то необычные бабочки.

Насекомыми в экспедиции будет заниматься Георгий Петрович Гриценко, но сейчас он весь в организационных и хозяйственных заботах: на повестке дня дело чрезвычайной важности — ужин. А вот у кого, как и у меня, разбежались глаза, так это у ботаника Лены Богдановой.

— Посмотрите, какие великолепные травы! — как всегда несколько нараспев и с очарованно-удивленной улыбкой говорит Лена. — Просто прекрасное место вы выбрали, Георгий Петрович. Эта, с лиловенькими цветочками, — перовския. А сухие скелеты — ферула ассафетида. Полыни много, а еще, смотрите-ка, астрагалы! И разные! Здесь ферульно-перовскиевый склон, можно так сказать… Вы чувствуете, какой аромат? Спать будет просто изумительно!

Действительно, аромат чувствуется — сухой и пряный аромат степей. Вот уж где воздух так воздух. Но бабочек я что-то не вижу. Очевидно, поздно. Дневные бабочки вообще имеют обыкновение отходить ко сну очень рано, когда совсем светло. То ли устают за день, то ли реагируют на вечернее похолодание. И все-таки не мешало бы походить по окрестностям. Видя, как горят глаза у меня и у Лены, Жора великодушно отпускает нас, а также Веру Григорьевну с сыном. Они втроем идут в одну сторону, а я в другую. Мне хочется побеседовать по душам с долиной, с которой я — это уж наверняка — никогда больше не увижусь, если не считать завтрашнего утра.

Солнце медленно опускается, краснеет. Соответственно наливается багрянцем небо. Мутная дымка окутывает дали. Наша беседа заключается в том, что я просто сижу на теплом камне, смотрю и слушаю тишину. Необычайное, величественное спокойствие воцаряется в окрестных горах и долинах. Оно передается и мне.

Спим мы в спальных мешках, положенных на раскладушки, прямо под большими южными звездами.

3.

Утром, едва рассвело, Лена и Тахир отправляются в горы уже основательно, берут с собой гербарные папки, тяпку и маленький топорик. Я тоже иду в горы, но мне нужно ждать, когда солнце согреет воздух. И бабочек. Завтрак что-то около девяти, а потом отъезд.

Интересующих меня бабочек здесь, похоже, нет, если не считать сатиров разных видов, но я к ним равнодушен.

Зато растения действительно интересны. Обращает на себя внимание то, что каждое из них своего рода «личность». Выжить в условиях сухости и резких перепадов температур непросто, здесь не котируются изнеженность и нецелесообразность. Растения крепки, цепки, выносливы. Все в них соответствует предназначению: разветвленные, глубоко проникающие в жесткую почву корни чутко улавливают каждую капельку влаги, аккуратно распределяют ее по всей системе сосудов и одновременно надежно удерживают растение, не позволяя ветру сорвать его с места, скрепляя мочками растресканную сыпучую землю; зеленые листья обильно покрыты волосками, а то и колючками, чтобы препятствовать излишнему испарению влаги и спасти живые нежные клетки от перепадов температуры, от жгучих дневных лучей, от поедания всеми подряд травоядными; внутренняя живительная жидкость растения, «кровь» его, сильно концентрирована, не то что разжиженный сок избалованных влагой, она насыщена солями и биологически активными веществами, почему и душиста, почему, как правило, и лекарственна; цветы не так крупны и эффектны, как у изнеженных, но по-своему тоже красивы, душисты, многочисленны; стволики, веточки и стебли у них жестки, гибки, упруги,

И вот, пожалуйста: среди острых то раскаленных, то стылых камней, среди зноя и холода, под иссушающими ветрами и беспощадными солнечными лучами, на обезвоженной, каменно-жесткой почве эти приученные ко всему, великолепно натренированные суровой жизнью существа процветают! Они не вызывают жалости, сочувствия. Они заставляют любоваться собой. Они учат мужеству!

Вот перовския. Довольно высокий, весьма разветвленный кустик с мелкими листочками и прямо-таки усыпанный множеством лилово-сиреневых очаровательных, хотя и мелких цветков. Каждый кустик сам по себе, каждый держится независимо, хотя и не возражает против соседства другого, но не приникает в бессилии ни к земле, ни к соседу, ничего не просит ни у кого, а только дает. Дает аромат, нектар опылителям, тень нуждающимся, скрепляет землю корнями, удерживает в себе влагу, которая немедленно улетучилась бы. До чего же достойный пример!

Или ферула. Это не та ферула, что была на хребте Каржантау, в райской долине речки, на Поляне Максимова или на «Эльдорадо». Это другой вид — ферула-ассафетида, что означает «вонючая». Что же оттого? Зато она полезна как лекарство для нас, несмотря на то что мы окрестили ее столь неблагозвучным названием. Она стройна и по-своему эффектна: этакое небольшое деревце с толстым стволиком, но не деревянистым, а сравнительно мягким, как у капусты-кольраби, и с длинными, как лучи, листьями, вольно раскинутыми во все стороны. Сейчас эти своеобразные деревца высотой от полуметра до метра были совершенно сухие — они отжили свой короткий век еще в апреле-мае, но и высохшие они украшали долину.

А полынь? Ей вообще можно посвящать оды, ибо именно ей обязаны многие бесплодные земли своим растительным живым покровом, она основа экосистем безводных степей. Горькая? Да ведь и жизнь ее не сладка — с нашей, конечно, точки зрения. Только с нашей, потому что, глядя на ее могучие, серо-серебристые заросли, этого не скажешь. А аромат? Разве можно себе представить сухую степь без горького — но ведь прекрасного же! — аромата полыни?

Я любовался растениями долины и, конечно, фотографировал их. Что же касается Лены Богдановой, то ее восторг трудно и описать. Когда мы сворачивали с шоссейной дороги в поисках места для ночлега, она, ничего особенного для себя не ожидая, встретила, по ее словам, множество приятных неожиданностей. Особенно восхитили ее астрагалы, а утренний ранний поход принес даже открытие. Она нашла растение, которого не встречала никогда раньше, — «изящный», по ее словам, травянистый многолетник с сиренево-розовыми цветками. Ясно было, что он относится к семейству крестоцветных. И род можно было определить: строгановия. Но вот вид…

Волнующий холодок ощутила она в груди. Неужели?.. Осторожно выкопали с Тахиром весь кустик, бережно спрятали в гербарную папку. Только потом, в Ташкенте, окончательно выяснилось, что да, действительно, это был совершенно новый вид, неизвестный ранее. В 1937 году подобное растение было найдено одним ботаником, помещено в гербарий, но определено и описано не было, с тех пор сильно осыпалось, стало почти неузнаваемым… И вот теперь оно снова открыто, описано, ему дано имя: строгановия зеравшанская. Так и совершаются ботанические открытия даже в XX веке. Нужно быть внимательным, заинтересованным, не бояться ночевать под открытым небом в диких местах и рано вставать!

И ведь кто знает, может быть, строгановия зеравшанская обладает какими-то особенно привлекательными, с нашей точки зрения, свойствами, которые со временем окажут услугу человечеству? Всего можно ждать, тем более от растений-«личностей».

Бабочек, которые заинтересовали бы меня, я по-прежнему не нашел, пришло время нам свертывать лагерь и ехать дальше. Путь предстоял немалый.

Мимо селения Сарыкуль вернулись на шоссейную дорогу, и опять продолжалось вчерашнее — пыль, зной, сухой ветер. И наш ночлег, долина, открытие Лены унеслись в прошлое. Теперь хребет и адыры остались на горизонте, а мы катили по совершенно ровной Каршинской степи. Казалось бы, ну как можно жить, что можно взять у этого бескрайнего сухого пространства? Но дорога была вполне современная, асфальтовая, и вскоре мы увидели нефтяные вышки, а потом и хлопковые поля. Забавным, веселым сюрпризом показался нам внезапно выросший на пути, рядом с дорогой, миниатюрный домик ГАИ, построенный в национальном духе, как медресе — с куполами, балкончиками для наблюдения за дорогой (этаким раскаленным солярием), зеленым газоном вокруг, на котором цвели темно-красные розы. Саидазим остановил автобус, чтобы засвидетельствовать свое почтение обитателям домика, но таковых не оказалось. Возможно, был как раз обеденный перерыв.

— На штрафы построено, — пошутил Жора. — С нарушающих понабирали, понимаете ли. И выстроили.

Все мы радостно посмеялись и подумали о том, как хорошо, что и в сухой степи работает веселый человек, понимающий, что жизнь — это не только унылое исполнение предписанных правил, пусть даже и очень серьезных и обязательных.

И уж совсем неожиданным было увидеть вывеску «Бар» на фронтоне невысокого белого здания, также обсаженного цветущими и благоухающими кустами роз. Вокруг этого очередного оазиса цивилизации расстилались бескрайние знойные пространства.

И вот наконец город Карши, центр Кашкадарьинской области. Здешний Музей природы располагался в старинном медресе. Директором музея был симпатичный человек, араб по национальности. Я с удовольствием сфотографировал директора и его совершенно очаровательную дочку лет пяти с красивым именем Лола.

Посетили мы и каршинский шумный базар, а затем опять ехали по знойным пространствам, но вскоре начались адыры, стало встречаться гораздо больше зелени рядом с дорогой, которая постепенно шла на подъем.

Селение Яккабаг и вовсе было окружено садами, здесь мы отыскали контору заповедника Кызылсуйский, однако по случаю вечера, да еще и воскресенья, здесь никого не было, кроме сторожа. Тем не менее сторож отвел нам прекрасное место для ночлега — среди густой зелени деревьев обширный деревянный настил с навесом в непосредственной близости от бурной и мутной реки Кызылдарьи.

Здесь было ее нижнее течение, а в верхнем она имеет название Кызылсу, что в сущности одно и то же: «дарья» означает река, «су» — вода, а «кызыл» — красная.

Красная река. Красная вода.

По ней и назван заповедник Кызылсуйский, ибо Кызылсу — главная его артерия. Так что теперь нам предстоял путь вверх по долине.

4.

Утром, пока мы ждали директора, я основательно, в разных ракурсах, сфотографировал стрекозу красотку блестящую в густых зарослях трав у ручья, впадающего в Кызылдарью.

Стрекозы красотки водятся во множестве и в средней полосе, вернее, раньше водились во множестве, потому что теперь их стало мало и они уже подлежат охране. Это поистине сказочные создания с темно-синими хрупкими крылышками, чрезвычайно изящными тоненькими телами, отливающими металлическим блеском, длинными грациозными ножками и огромными глазами — не случайно же весь род этих стрекоз назван красотками. А наиболее распространенные виды — красотка блестящая и красотка девушка. Но волшебно синими крылышками обладают только самцы, у самок они прозрачны, хотя и с зеленоватым, а то и красноватым отливом. Кто не наблюдал за этими очаровательными, медленно порхающими созданиями, садящимися на тоненькие травинки над самой водой! Именно они придают незабываемое очарование лесному ручью, тихой маленькой речке, затерянному в чаще леса озеру… Ко всему прочему, они поедают ненавистных нам всем мошек и комаров.

Но перед человеком они, увы, беззащитны. Ничего не стоит красотку поймать.

Гораздо труднее ее сфотографировать.

Но зато ни с чем не сравнимо это ощущение красоты — поиск удачной позы, композиции снимка, ракурса, фона, освещения. Чтобы не только ты, но и другие потом любовались. И прекрасно чувство удовлетворения, если снимок удался. Оно тем более полно, когда знаешь: ты не принес вреда той красоте, которой восхищался. Крупицы радости…

На берегах Кызылдарьи пышно цвел, отчего был словно забрызган розовой пеной, старый знакомый — гребенщик-тамарикс. А на горизонте уже высились в голубой дымке белые «снежники». Там — заповедник.

Наконец мы отправились на встречу с директором. От него зависело наше пребывание на территории, которую государство доверило ему охранять. Как я уже говорил, никогда еще экспедиция Музея природы Ташкента не бывала в этих местах, и все члены экспедиции, включая командира Георгия Петровича Гриценко, имели о Кызылсуйском самое смутное представление. Знали только, что он горно-арчовый, что основан совсем недавно — в 1975 году, что территория его около 30 тысяч гектаров, то есть около 300 квадратных километров, что, согласно справочнику, «по естественноисторическому районированию территория заповедника относится к Туранской физико-географической провинции Средней Азии». Расположен он на высотах от 1800 до 4000 метров над уровнем моря, включает в себя горы и ущелья. Есть там будто бы даже живописный каньон, высокогорные небольшие озера, гипсовые и карстовые пещеры, самая крупная из которых — пещера Тамерлана (высота — 10–15 метров, ширина — 8-10, а протяженность — до 625 метров), которая заканчивается высокогорным подземным озером. Во флоре заповедника отмечено как будто бы около 500 видов растений, однако растительность его до конца не исследована. Фауна здесь насчитывает двадцать восемь видов млекопитающих: белокоготный медведь, рысь, волк, снежный барс, кабан, сибирский горный козел, куница, выдра. Птиц более восьмидесяти видов, таких, как беркут, орлан-белохвост, снежный и черный грифы, белоголовый сип, кеклик, гималайский улар, удод…

О насекомых в справочнике не говорилось ничего, но я помнил слова Крепса о том, что там много чего может быть и что в тех местах «еще никто не ловил».

Жора очень волновался перед встречей с директором, потому что нам могли просто-напросто запретить пребывание на территории заповедника, тем более могли не разрешить сбор насекомых, растений (о млекопитающих и птицах вопрос, конечно, не поднимался), к тому же пропуск в заповедник был выписан на семь человек, а нас было одиннадцать. Вместе с собой на аудиенцию Георгий Петрович взял двоих — Елену Леонидовну Богданову как кандидата наук, известного специалиста, и меня как гостя из Москвы, представителя прессы.

Директор оказался невысоким, очень энергичным, черноглазым человеком, одетым в серо-стального цвета костюм, напоминающий военную форму. Улыбка у него была широкая и очень приветливая. Звали его Салим Содыкович Содыков.

Едва мы представились и Жора коротко, слегка запинаясь от волнения, рассказал о цели экспедиции, как Салим Содыкович опять широко улыбнулся, развел руки в приглашающем жесте и, хитро прищуривая черные веселые глаза, принялся расписывать достоинства и красоты руководимого им хозяйства:

— Добро пожаловать к нам, ходите, смотрите, изучайте! Животный мир у нас очень богатый: кабан есть, горный козел есть, дикобраз, сурок Мензбира… Много чего есть. Птиц тоже много разных — восемьдесят один вид. Только вот рыбы один вид — маринка, потому что вода в Кызылсу очень холодная. А красота какая у нас — вы такой никогда не видели, я ручаюсь! И арчи много сохранилось — пять тысяч гектаров на склонах, сплошная арча! Пещера есть Тамерлана, это вы знаете, наверное, а еще следы динозавра окаменевшие недавно нашли… Ну а как там поживает столица нашей Родины — Москва? — обратился он ко мне.

В заповеднике нам был разрешен сбор растений и насекомых, однако лагерь нужно было разбить вне территории, недалеко от его границы. Птиц и пресмыкающихся для экспозиции музея можно добывать тоже только в окрестностях. При всем явном добродушии и гостеприимстве директора в нем чувствовалась твердость, и мне, честно говоря, это понравилось. А так как лагерь будет не в самом заповеднике, то и количество членов экспедиции уже не имело решающего значения.

Содыков еще долго рассказывал о кабанах, горных козлах, медведях, пообещал нам всяческое содействие, и уходили мы из его кабинета в сиянии радужных перспектив.

В сопровождающие нам директор определил ботаника Суюна Жуллиева, очень милого молодого человека, на лице которого постоянно играла застенчивая улыбка.

И мы отправились.

Но до заповедника, оказывается, было еще очень далеко, дорога шла в гору, автобус надрывно сипел, урчал, чихал и кашлял. Вот когда началась самая лучшая часть нашего путешествия к заповеднику! Долина Кызылдарьи становилась все более зеленой и дикой — обрывы, осыпи, обнаженные скалы красного цвета, за что, очевидно, река и получила название Красная. Вода ее временами действительно носила красноватый оттенок. Пейзаж вокруг стал принимать «марсианский» характер. Но вот на диких «марсианских» склонах засветились никогда не виданные мной раньше цветы. Высокие соцветия принадлежали явно какому-то виду эремуруса, но в отличие от фиолетово-розового робустуса они были удивительного цвета — почти белые, с розовым оттенком, светящиеся. Трудно и передать, какое ощущение вызывала эта бело-розовая хрупкая беззащитность в сочетании с суровостью красно-бурых скал.

— Что это? — в восхищении спросил я Лену Богданову.

— Эремурус Ольги, — лучась улыбкой, как всегда, когда она говорила о растениях, ответила Лена. — Назван так в честь жены известного путешественника Алексея Павловича Федченко.

— Того, именем которого назвали ледник?

— Да, того самого.

Вода в радиаторе автобуса закипела, и мы вынуждены были остановиться. Чему я был очень рад. Прямо рядом с дорогой светилась целая плантация эремурусов. Наконец-то я увидел эти цветы вблизи.

Итак, они были прекрасны. Нежно-розовые лепестки — каждый с темно-красной тонкой полоской в середине — и светло-желтый пестик. Тычинки длинные, тоненькие, с миниатюрными оранжевыми пыльниками. Ко всему прочему, они источали нежнейший, приятнейший аромат. Каждое соцветие было до полуметра длиной, от множества цветков оно было плотным, пышным и оканчивалось нерасцветшими бутонами, удлиненными и остроконечными, густо-розовыми, с темно-красными полосками. В общем соцветие эремуруса производило впечатление роскоши, но и утонченности в одно и то же время, изысканности и драгоценности. Особая прелесть была в том, что роскошные эти цветы во множестве произрастали именно здесь, на суровых каменистых склонах… Да, не случайно их назвали именем женщины! И вполне понятно, что известные любители цветов — голландцы, обнаружив эту красоту в горах, тотчас принялись разводить эремурусы в своих низинных садах… Короче, с первого взгляда и навсегда я влюбился в эремурус Ольги.

Автобус отдышался, немного остыл, мы медленно потащились дальше, а я все думал о том, как поэтично увековечена память четы путешественников-ученых: самый длинный и мощный в Союзе ледник, вобравший в себя гигантские массы вечного льда, — и самый красивый, по-моему, горный цветок, розовый, женственно-нежный, изысканный. Ну не прекрасное ли «семейное» сочетание? Так пусть же здравствует, пусть существует всегда хрупкий и нежный цветок, словно светящийся, делающий воистину живыми эти красные камни!

Путь наш продолжался недолго — вода закипела опять. А дальше дорога еще круче. Стало ясно, что нужно искать трактор с буксировочным канатом. До заповедника было еще далеко…

5.

Селение Калта-коль, что означает «короткая рука», живописно разбросано среди раскидистых ив и густо-зеленых деревьев грецкого ореха в долине Кызылсу. Этот кишлак — последний перед заповедником, но до него мы идем пешком, пока Саидазим вместе с Рафаэлем пытаются потихоньку, маленькими «бросками» догнать нас на облегченном автобусе. Наше изможденное и явно не приспособленное к местным крутым дорогам транспортное средство остается далеко позади, а мы отдыхаем в гостеприимном домике одного из местных жителей, лежа на полу на кошме и с неописуемым удовольствием хлебая окрошку из кислого молока с какой-то местной зеленью. Хозяйка просит сделать семейный портрет, я выхожу на солнце, семья собирается, заполняет всю небольшую веранду, детей что-то около десяти, но оказывается, что это еще не все — старший сын и старшая дочь на работе…

Наконец мы видим свой автобус, который героически, с отчаянным сипом, с надрывом вползает в кишлак… задом наперед! Саидазим вспомнил, что задняя передача самая «тягучая». Мы пользуемся ею и дальше, но недолго.

В километре отселения Калта-коль — совершенно очаровательная поляна, загороженная со всех сторон большими деревьями: гигантские грецкие орехи, ивы, тутовник, ясень, вишня. Трава на поляне по пояс и выше, очень много цветов, главным образом желтый тысячелистник и колючий мульгедиум, а еще пижма, кузиния (близкий родственник нашего чертополоха), скабиоза… Место очень красивое, но теперь-то, оказывается, только и начинается «настоящая» дорога, потому что заповедник за перевалом. Перевал на высоте 2800 метров, а до него 12 километров по такой дороге, которую наш автобус даже задом не одолеет.

Возникает перспектива остаться здесь до конца экспедиции…

Я смотрю на поляну, на зеленые цветущие склоны, которые окружают ее со всех сторон, намечаю маршруты своих путешествий и, как всегда в периоды жизненных неудач, пытаюсь настроить себя на оптимистический лад. «Все, что ни делается, — к лучшему», — думаю я. К тому же и эти места прекрасны, вот только встречу ли здесь Аполлонов…

Да, поляна просто великолепна, но нам придется нарушить ее очарование — «антропогенный фактор»! Разбиваем палатки, отводим место для костра и выпалываем для этого ужасно колкий, высокий, цепко держащийся в земле мульгедиум, который тотчас же переименовываем в «трагедиум»: метровой высоты стебли и листья его усыпаны длинными, до трех сантиметров, чрезвычайно острыми шипами, которые проникают сквозь одежду прямо в тело без всякой задержки. Я, конечно, поначалу восхищен изобретательностью природы, но очень быстро защитная оснастка мульгедиума, его прочные стебли и исключительно цепкие корни вызывают досаду…

Даже сейчас, вечером, бабочек довольно много, и я с радостью отмечаю это. Неужели на тех вон вершинах не встречу ни одного Парнассиуса?

— Жора, как ты думаешь, могут быть здесь Аполлоны? — спрашиваю у заметно погрустневшего начальника экспедиции.

— Могут, наверное. А вообще-то кто их знает…

Георгий Петрович с тоской поглядывает на окружающие нас горы, на дорогу в сторону заповедника, которая сразу за лагерем круто — ох, слишком круто! — устремляется вверх. Он явно и открыто страдает. Он предупреждал своего директора, что дорога будет не из простых, что «Кубань» может не потянуть — нужен ГАЗ-66, он и Саидазиму велел как следует отладить автобус и взять с собой обязательно буксировочный трос. Но ГАЗ-66 не дали, буксировочный трос Саидазим забыл, да и навряд ли он бы помог теперь, буксировочный трос. Ведь двенадцать километров до перевала…

Наш ужин тоже окрашен грустью. Грустна даже Лена Богданова — ей так важны сборы именно на высотах заповедника. Еще больше грустна Елена Алексеевна: а как же пещера Тамерлана? Как же самое главное — следы динозавра?

И все же мы верим в светлое будущее. Мало ли… Может быть, как-то поможет директор. Или… Э, да что там! Поживем — увидим.

6.

Три дня стояли мы лагерем в живописной котловине, в километре от селения Калта-коль, перед крутым подъемом на перевал, в полной неуверенности, попадем ли когда-нибудь в заповедник. Три дня путешествовал я по окрестным склонам в джунглях разнообразных деревьев и трав, с интересом наблюдая их многочисленных жителей. Что касается трав, то кроме навек пленившего меня эремуруса Ольги, а также тысячелистника, пижмы, кузинии, зверобоя, скабиозы, зизифоры, руты, полыни росли здесь во множестве мохнатолистые астрагалы, к которым испытывала особую склонность наш ботаник Елена Леонидовна Богданова. Их желтовато-зеленые, тоже покрытые шелковистыми волосками соцветия были похожи на этакие чешуйчатые сосиски или на мохнатые шарики. Видовое название одного из них, по словам Лены, было нобилис. То есть «благороднейший».

Из кустарников был особенно интересен пузырник. Раздутые розоватые плоды его и на самом деле были как высохшие рыбьи пузыри, в которых, как в погремушках, пересыпались мелкие семена. Цветы же, ярко-желтые, с красными пестринами на лепестках, удивительно напоминали Волка из знаменитого мультфильма «Ну, погоди!».

Кое-где возвышались на полтора метра и выше усыпанные желтыми цветами-солнышками, отчасти напоминающими ромашку с утонченными лепестками-лучиками, великолепные экземпляры бузульника — травянистого многолетника, обладающего целебными свойствами. Впрочем, лекарственное значение имеют здесь почти все растения.

Местами склоны сплошь заросли буйно цветущим красно-розовым копеечником, чьи плоды и на самом деле похожи на мелкие монеты. Вместе со скабиозой — тоже красно-розовой — цветущий копеечник представлял собой прекрасное пастбище для множества бабочек — голубянок, меланаргий, шашечниц, репейниц, белянок, иногда даже и махаонов. Довольно много встречалось небольших, но красивых краеглазок Эверсманна — эндемиков Средней Азии, названных так в честь известного русского зоолога XIX века Е.Эверсманна. Иногда пролетала великолепная бризеида, очевидно, один из ее подвидов, которого Георгий Петрович определил как антей. Я же окрестил его золотым сатиром. Золотисто-коричневые крылья его были украшены широкими светлыми полосками и отливали фантастической синью.

Но Аполлонов я так и не встретил. Ни одного.

Раз я добрался почти до перевала и стоял там, с благоговением взирая на заповедные земли: остроконечные снежники в синей дымке, голые скалы и арчовые заросли, холодный ветер на высоте… И навевал мне недоступный таинственный заповедник ощущения детства, когда вся жизнь впереди была столь же манящей, загадочной, когда так волновали овеянные романтикой странствий книги и среди них «Земля Санникова».

Да, «Земля Санникова» чаще всего вспоминалась, и мы окрестили недоступный заповедник именно так — «Земля Санникова»… Конечно, «путешествовать» можно в принципе на любой поляне. Даже и во дворе. Но ведь настроились же… К тому же я ехал за Аполлоном. А их не было здесь. И с каждым днем все больше манили недоступные земли…

— Ну что, Жора, попадем или нет? — риторически спрашивал я у начальника экспедиции, который все три дня ходил с печальным и озабоченным видом, меряя взглядом крутой подъем горной дороги, словно изобретая хитрый план, благодаря которому мы «по щучьему веленью» и по всеобщему хотенью перенесемся вместе с экспедиционным багажом через перевал.

— Да кто же его знает. Посмотрим. Человек предполагает, а бог располагает, — задумчиво говорил Жора, как всегда путешествуя мыслями где-то в далеких просторах, но сейчас мне казалось, что далекие просторы — это именно они, недоступные земли.

Я любил Жору и сочувствовал ему, и переживал за него даже больше, чем за себя: ведь он начальник, от него все зависит, и мы с надеждой смотрим именно на него.

— Человек предполагает, а бог располагает, — задумчиво повторял Жора (это тоже была одна из его привычек: несколько раз повторять), и я вдруг понял, что «бог» в данном случае — это, конечно, начальник геологической партии…

Дело в том, что несколько раз уже навещали нас на нашей стоянке геологи — пили чай, беседовали о богатых ископаемых гор и о превратностях судьбы, а потом небрежно преодолевали заветный подъем на грозно и мощно урчащем «Урале», великолепном грузовике, кузов которого был доверху заполнен тяжелыми материалами для геологической партии, которая располагалась, оказывается, рядом с перевалом.

Начальника партии звали так: Халим Хакимович, но внешность у него, по-моему, чисто русская: курносый, русоволосый, совсем мало загоревший. Он был у нас раза два, интеллигентный и молчаливый, внимательно выслушал нас и, кажется, обещал… Неужели?..

И мы ждали, мы надеялись, и с каждым днем, с каждым визитом геологов мы смотрели на них все более молящими, преданными глазами.

Из геологов самым запоминающимся был, несомненно, Карим Махатов, шофер «Урала». Высокий, худощавый, красивый, энергичный и экспансивный, мне он нравился все больше и больше. Он был пылок и быстр в поступках, широк душой, но некоторые стороны его личности мы распознали не сразу — был у него даже серьезный инцидент с ботаником заповедника Суюном. Карим хотел поохотиться на кабанов, а Суюн хотел отнять у него ружье, заявив, что в близком соседстве с заповедником охота запрещена. И чуть не дошло до драки, и я, как и другие члены экспедиции, был возмущен Каримом, но…

Нашим «ангелом-спасителем», щедро проявившим добрый энтузиазм своей воистину широкой натуры, мог стать как раз Карим.

И наступил день, когда он с разрешения Халима Хакимовича должен был отвезти нас со всем багажом на берег Кызылсу в непосредственной близости от заповедника. Через перевал. Переселение намечалось на вечер. А днем наш лагерь посетил Салим Содыкович Содыков и взял меня с рюкзаком вне очереди — как представителя прессы. Мои друзья отпустили меня по двум причинам: во-первых, они не были абсолютно уверены, что Карим сдержит свое слово, а во-вторых, в «уазике» с директором заповедника уже ехали трое с Ташкентского телевидения: главный кинооператор студии «Узбекфильм» Соттар Далабаев, его помощник, молодой оператор Рустам Хакимов и звукооператор Петя Нам. Они ехали на предварительную разведку, чтобы вскоре снять телевизионный фильм о заповеднике Кызылсуйский. И на следующий день утром Салим Содыкович намеревался устроить для нас путешествие по заповеднику.

Вот какие повороты случаются иной раз внезапно в нашей судьбе! Главное — терпение, и тогда, может быть…

7.

Вот он и настал, торжественный миг. Я беру свои вещи, залезаю в кузов «уазика», прощаюсь с товарищами — надеюсь, что не надолго, — и маленький автомобиль с надрывом ползет вверх по дороге, которую я уже исходил.

Медленно проплывают мимо знакомые места — здесь я удачно сфотографировал меланаргию, которая терпеливо позировала на цветке розовой скабиозы, вон на те эремурусы Ольги я извел чуть ли не целую пленку, там подкрадывался к махаонам — и удачно! В районе тех вон камней летали пандоры и золотые сатиры, а в разреженном арчовнике почему-то особенно много было краеглазок Эверсманна. Как быстро незнакомые раньше места становятся почти родными, если они окрашиваются воспоминаниями, особенно приятными. Забылось долгое ожидание, трудные подъемы, жара… Мы едем! Вперед! К «Земле Санникова»!

Вот конечная точка моих походов — небольшая ровная площадка, которая снизу смотрится как вершина горы, а на самом деле лишь ступень перед следующей ступенью. Как раз здесь мы и останавливаемся на отдых — в радиаторе «уазика» тоже кипит вода. Уже прохладно. А впереди — перевал. Приходится надевать штормовку.

И вот наконец он, Ташкурганский перевал на Гиссарском хребте Памиро-Алайской горной системы. Как-то мгновенно и решительно все изменилось вокруг. Не стало жары — холодный ветер гуляет здесь на просторе. Впереди огромная горная страна: громады снежников, гигантские скопища облаков над ними, пронзительная синева неба. «Земля Санникова»!

Мы останавливаемся.

— Вон та вершина — Маскара, — говорит Салим Содыкович. — А эта — Ходжа-Пирьях. Четыре тысячи пятьсот метров.

— А где сам заповедник?

— Вот там и там, видите? И дальше по Кызылсу. Вот туда едем.

Да, внушительная картина. Сплошные горы.

От перевала спускаемся гораздо быстрее, хотя и на тормозах. Пересекаем широкое плоскогорье, покрытое альпийской растительностью — вот где, наверное, могу встретить их, Аполлонов, думаю я, и приближаемся к скале, напоминающей по форме то ли мавзолей, то ли замок.

— Оба-зим-зим! — торжественно произносит Салим Содыкович. — Гора Оба-зим-зим и целебный источник с таким же названием. Остановимся?

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Гаврилова Поляна

Из книги Записки уцелевшего автора Голицын Сергей Михайлович

Гаврилова Поляна 1 Кто такой был Гаврило — я так и не дознался. В устье оврага на правом берегу Волги стояло два-три домика и высилось недостроенное здание санатория, которое гидроузел забрал под контору. Выше по оврагу, в лесу на склоне, поднималось здание пионерлагеря,


Ромашковая поляна

Из книги Саманта автора Яковлев Юрий

Ромашковая поляна Мне никогда не приходилось навсегда прощаться с другом. Трясти его руку, обнимать, смотреть в глаза и сознавать, что это в последний раз.Даже на войне не было у меня такого прощания.Там, на ромашковой поляне, где русская и американская девочки вдруг


ГЛАВА ПЕРВАЯ Стокгольм — Петербург — Ясная Поляна. Май, 1909 год

Из книги Мечников автора Резник Семен Ефимович

ГЛАВА ПЕРВАЯ Стокгольм — Петербург — Ясная Поляна. Май, 1909 год 1От двух массивных белых башен, к которым когда-то крепились ворота (чугунные крюки сохранились до сих пор), от тихого пруда с поникшими, зеркально отраженными ветлами полого поднимается аллея, обсаженная


ГЛАВА СЕДЬМАЯ Ясная Поляна. 30 мая 1909 года, 7.30–13.00

Из книги Улыбка фортуны автора Мюге С Г

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Ясная Поляна. 30 мая 1909 года, 7.30–13.00 1Итак, в сопровождении Александры Львовны они вошли в дом и тотчас увидели его, не по-стариковски быстро спускавшегося по лестнице.Он метнул на них пронизывающий взгляд, но тут же расцвел в доброй, сердечной улыбке.— Между


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Ясная Поляна. 30 мая 1909 года, 13.00–17.00

Из книги Лев Толстой автора Шкловский Виктор Борисович

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Ясная Поляна. 30 мая 1909 года, 13.00–17.00 1Чтобы попасть из Яснополянского музея в Телятинки, надо спуститься вниз по «прешпекту» (пруд с зеркально отраженными ветлами теперь будет справа), миновать две белые башни-колонны с выкрашенными в зеленый цвет


Синяя папка

Из книги Колымские тетради автора Шаламов Варлам

Синяя папка В конце ноября или начале декабря меня ознакомили с синей папкой дела (на столе обычно лежала и желтая папка, в которой находились агентурные данные). Тут я узнал, что привлекали меня по статье 7/35 — социально опасный. В постановлении на арест было сказано:


Осень. Ясная Поляна

Из книги Дневники автора Гиппиус Зинаида Николаевна

Осень. Ясная Поляна I Читая письма Софьи Андреевны к Льву Николаевичу, видишь, что она его любила и даже по-своему хотела его беречь. Между тем то, что происходило в доме, было ужасно.Читая письма Черткова к Толстому, видишь, что он его уважал и у него не было другой гордости,


СИНЯЯ ТЕТРАДЬ

Из книги Ревность автора Милле Катрин

СИНЯЯ ТЕТРАДЬ Пещерной пылью, синей плесенью Пещерной пылью, синей плесенью Мои испачканы стихи. Они рождались в дни воскресные — Немногословны и тихи. Они, как звери, быстро выросли, Крещенским снегом крещены В морозной тьме, в болотной сырости. И все же выжили


Синяя книга

Из книги Лев Толстой автора Зверев Алексей

Синяя книга О Синей книге Эта книга — первая половина моего Дневника, «Современной Записи», которая велась в Петербурге в годы войны и революции. Часть, здесь напечатанная (Авг. 14 г. — Ноябрь 17), уже в начале 18 г. не находилась в СПБ-ге, и затем в течение 8-9 лет считалась


Синяя комната

Из книги Писательский Клуб автора Ваншенкин Константин Яковлевич


ФУТБОЛЬНАЯ ПОЛЯНА

Из книги Шкуро: Под знаком волка [Maxima-Library] автора Рынкевич Владимир Петрович

ФУТБОЛЬНАЯ ПОЛЯНА


Глава VI. ПОЛЯНА

Из книги Мне всегда везет! [Мемуары счастливой женщины] автора Лифшиц Галина Марковна

Глава VI. ПОЛЯНА


Волчья поляна

Из книги В горах Кавказа. Записки современного пустынножителя автора

Волчья поляна IОн сидел в комнате рядом с залом заседаний Совдепа и слышал, как Тюленев громко убеждал своих:— Этого Шкуро расстрелять немедленно! От него вся смута по станицам.С ним соглашались не все. Говорили: «Нет никакой причины… Он же ничего не сделал… Кто ж знал,


1972 год. Красная Поляна

Из книги автора

1972 год. Красная Поляна Как я уже говорила, 1972 год оказался очень странным, полным ломающих жизнь событий.Летом вокруг Москвы горели торфяники. В городе стоял смог, удушающая жара. Даже ночью дышать было нечем. Покупали вентиляторы, накрывались ночью влажной марлей: Танюся


ГЛАВА 9 В Георгиевку за пчелами — Мед вытекает — На вершине перевала — Встреча со змеей — Под проливным дождем — Родная поляна — Пчелы ожили — Медосбор в октябре

Из книги автора

ГЛАВА 9 В Георгиевку за пчелами — Мед вытекает — На вершине перевала — Встреча со змеей — Под проливным дождем — Родная поляна — Пчелы ожили — Медосбор в октябре Однажды летом амткельские отшельники послали одного из братьев проведать старца Онисифора, одиноко