ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ, КОНЧАЮЩАЯСЯ ДЕФИЦИТОМ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ, КОНЧАЮЩАЯСЯ ДЕФИЦИТОМ

Нушич почти забыл о своей комедии «Подозрительная личность». Отвергнутая двумя предшественниками, Шапчанином и Петровичем, она, безусловно, должна была заинтересовать нового директора, тем более что он сам был ее автором. Пусть сам же он и расскажет, как поступил с собственной комедией, казавшейся его предшественникам настолько опасной, что они боялись держать ее в своем столе.

«В 1900 году я стал директором Народного театра, сменив Николу Петровича. Поскольку я сам драматург, у меня было честолюбивое желание отметить свое правление и обогатить репертуар обилием самобытных произведений, а посему я не боялся смелых попыток, веря, что это даст ход талантливой драме, что слабый писатель извлечет урок из своего провала, а хороший и сильный будет ободрен поощрением и станет творить еще и еще. И нет ничего удивительного, что я вспомнил о пьесе, забытой где-то в ящике стола. И разве не естественна была моя надежда, что новый директор будет более покладистым, чем прежние? Значит, сейчас самое время, самые благоприятные обстоятельства, чтобы „Подозрительная личность“ увидела свет.

Я снова достаю пьесу со дна ящика, стряхиваю с нее пыль и в один прекрасный день отношу ее и кладу на стол директора театра. Рукопись недолго ждала своей очереди: сел я за стол и, не откладывая дела в долгий ящик, прочитал ее еще раз.

Стол директора большой: на столе — документы с входящими номерами, звонок, у стола — кресло, а на стене, за моей спиной, портрет короля в богатой раме. Входит в кабинет театральный чиновник и подает документы на подпись: документы с государственной печатью, мой титул оттиснут штампом — и все это, все меня окружающее, настраивает меня на какой-то официальный лад, создает особую канцелярскую атмосферу, и я сажусь попрямее в кресле, за которым, над моей головой, висит в толстой раме портрет Его Величества Короля.

Читаю пьесу, читаю, и как встретится мне слово „династия“, оборачиваюсь и смотрю осторожно на портрет Его Величества Короля. Читаю дальше, читаю, утопая в кресле директора, и, ей-богу, когда я дочитал до конца, показалась комедия мне совсем другой, совсем не такой, как дома, где я ее читал как автор. И когда наконец я прочел ее еще раз, случилось то, что и должно было случиться. Я встаю, беру со стола рукопись и возвращаю ее самому себе, как писателю, сопроводив, разумеется, это действие такими мудрыми словами:

— Дорогой мой господин Нушич, заберите-ка вы эту рукопись домой. Хорошая пьеса, прекрасная пьеса, я вас даже поздравляю с ней, но заберите-ка вы ее домой, мне не хотелось бы, чтобы ее нашли здесь, в столе директора.

— Но, простите, — пытается противиться Нушич-писатель, — я понимаю, когда прежние директоры… но теперь… и потом ваше стремление обновить репертуар…

— Все это так… да, именно так, — отвечает Нушич-директор. — Но, как ваш искренний друг, в интересах вашей будущности советую: заберите-ка эту рукопись домой. Вы человек молодой, послушайте меня!

Этот разговор я вел, поглядывая в большое зеркало, которое было против моего стола, и в котором сидел передо мной удрученный писатель Нушич. Чтобы успокоить его, я сотворил компиляцию из давнишней речи Шапчанина и говорил долго, пока, наконец, не убедил того, в зеркале, взять рукопись, отнести ее домой и положить на старое место, на дно ящика, под толстую пачку других рукописей».

В Сербии говорили, что две проблемы никогда не перестают быть насущными — македонская и театральная. В государственной бюрократической иерархии пост директора театра был одним из влиятельнейших. Во всяком случае, в репертуарной политике слово Нушича было решающим.

То ли его уже коснулись те новые веяния, когда «самоцензура» убивает еще в зародыше множество великих произведений, то ли возобладало чувство самосохранения, подкрепленное тайной надеждой сделать больше потом, утвердившись прочнее в кресле под портретом короля, но Бранислав Нушич мгновенно проникся сановной осторожностью, о которой повествовал впоследствии с грустной иронией.

Впрочем, театр всегда входил и будет входить в политическую сферу, а иная политика — особа ветреная. Если же она оказывается постоянной, то чаще всего проявляет характер властный, перед которым пасует фантазия многих художников…

И все же энергия нового директора нашла достойное применение. По числу произведений, поставленных на сцене Народного театра, отечественные авторы одолели иностранных. И хотя сербские пьесы еще отставали в несколько раз по числу спектаклей, средний доход от каждого их представления (425 динаров) был почти равен доходу от представления иностранной пьесы (481 динар).

«Он обратился к современному репертуару, — пишет известный югославский литературовед В. Глигорич, — поощрял отечественную драму, заказывал переводы современных пьес. Дирекция при нем была теснее связана с актерами и драматургами. В отличие от прежней дирекции, которая вела франкофильскую политику, она проводила политику русофильскую. Нушич вносил в работу театра свою творческую живость и динамичную активность, рядом с которыми схоластике не было места…».

Нушич отчетливо видел несовершенства своего театра — самодеятельный характер режиссуры и актерской игры. Нужны были реформы, но для этого требовалось подучиться самому. И уже в ноябре 1900 года, через несколько месяцев после вступления в должность, Нушич совершает большую поездку, желая посетить славянские драматические театры Загреба, Вены, Варшавы, Праги и, наконец, Москвы.

Поскольку Милован Глишич отказывался снова стать драматургом театра, то есть взяться заведовать литературной частью, и оставался лишь членом художественного совета театра, Нушич настаивал, чтобы на эту должность поставили Янко Веселиновича. Но министр Маринкович протестовал, не без оснований считая, что Нушич с Веселиновичем — люди слишком мягкие и добродушные — не справятся с актерской вольницей. Но Янко все-таки драматургом стал, и ему пришлось даже управлять театром во время месячного отсутствия директора, отправившегося в турне по заграничным театрам.

«Янко был драматург, — писал Нушич, — весь в традициях Глишича. Глишич никогда не вмешивался ни в дела режиссеров, ни в дела директора, он свел свои обязанности драматурга к чтению приносимых пьес, к стилистической и языковой правке переводов, к акцентуации реплик и к присутствию на репетициях-читках. И хотя тогдашний скромный кабинет драматурга не представлял собой наблюдательной вышки, с которой бы просматривалось все величие литературы, это был все же маяк, светивший чистым и незамутненным сербским языком. Эту традицию подхватил и Янко, который, пропадая на репетициях, не позволял портить произношение».

Нушич вернулся вовремя. Янко явно не ощущал необходимости чинного поведения на столь высоком посту. И для литераторов и для актеров в кресле директора он был непривычен. Особенно потешала актеров появившаяся у него было манера звонком вызывать к себе служителя и посылать его за кем-нибудь. Важно восседавший в кресле Янко уже через несколько минут не выдерживал и вступал в веселую перебранку с актером…

* * *

Объезжая славянские театры, Нушич в силу ряда причин не мог посетить Москвы, но она сама явилась в Белград в лице князя Александра Ивановича Сумбатова-Южина, артиста императорских театров. В январе 1901 года вся белградская пресса, и только что основанная Нушичем «Театральная газета» в том числе, поставила публику в известность, что великий трагик, «пионер, стремящийся познакомить южных славян с русской драматической школой», будет играть заглавные роли в «Рюи Блазе», «Уриэле Акосте», «Отелло», «Кине» и «Ричарде III».

Возможно, что приезд Сумбатова-Южина устроил Янко, у которого были обширные связи с русскими, или сам Нушич. Заботясь о достойном приеме замечательного русского актера, он писал министру, что «князь Сумбатов не только актер, но и знаменитый писатель», и что «он приезжает на гастроли сюда, не требуя какого-либо вознаграждения».

На вокзале Сумбатова-Южина встречал специальный комитет из тридцати именитейших граждан Белграда, а также писателей, актеров, композиторов, среди которых были знакомый нам «дядя» Гига Гершич, Мокраняц, Янко Веселинович, Бранислав Нушич, актер Милорад Гаврилович…

Встреча была пышная, но и белградцев поразила вельможность русского актера. Он прибыл со свитой: личный суфлер, костюмер, брадобрей…

Грузинско-русского князя удивить гостеприимством было трудно. И все же радушные хозяева постарались на славу, тем более что режиссером встречи был Бранислав Нушич, прирожденный организатор всяких торжеств. «С самого раннего детства я являюсь непременным членом комитетов по встрече. Единственный раз в своей жизни, когда я не состоял членом комитета по встрече, был день моего рождения (по этому случаю в комитет вошли: мой отец, акушерка и соседка); других случаев моего неучастия во встречах нет и не будет».

Число банкетов было максимальным, а обилие яств и напитков грозило подорвать здоровье пирующих. В свое время в фельетоне «Комитет по встрече», откуда взяты уже приведенные строки, Нушич предложил «типовую» программу такого банкета:

«Молодой сыр и редис.

Здравица.

Сардины.

Здравица.

Икра.

Здравица.

Кислые щи.

Здравица.

Рагу.

Здравица.

Жареный барашек.

Здравица, во время которой все присутствующие прослезятся.

Салат.

Здравица.

Жареный поросенок.

Здравица, во время которой все присутствующие будут обниматься и целоваться.

Салат.

Здравица.

Пирог с мясом.

Здравица.

Кофе.

Здравица».

Сербы, обхватив друг друга за плечи и подпевая себе, кружились в «коло», князь лихо отплясывал лезгинку.

Возможно, Сумбатов-Южин долго приходил в себя после встречи и банкетов, так как перед публикой он появился лишь через месяц с лишним.

«Театральная газета» сообщала, что билеты раскуплены заранее. Газеты помещали портреты Южина и трогательные рассказы о том, как молодой юрист «преодолел предрассудки хорошей семьи» и стал поэтом, а потом и артистом Малого театра, драматургом, любимцем московской публики.

Двадцать пятого февраля театр показал «Оковы» Южина. На спектакле присутствовал автор. И в тот же день, предвкушая удовольствие от игры Южина, кто-то из сотрудников «Театральной газеты» писал: «Мягкий и приятный русский язык, который так прекрасно воспел Тургенев, надеемся, придаст игре нашего милого гостя интересный колорит и новые чары, и это только увеличит успех его игры».

Целую неделю Южин играл в Народном театре, и всякий вечер зал ломился от публики. Зрителей привлекала не только львиная внешность и темперамент великого актера, но и то, что он был первым гостем из славянской России на белградской сцене. Для актеров игра Александра Ивановича, человека большой культуры и таланта, была настоящим откровением.

Замечалось и обсуждалось все. И то, что он знал все монологи на память, а суфлер подсказывал только самое начало. И то, что у Южина для каждого спектакля был собственный гардероб. Нравилась мягкая русская речь, которая понятна почти всем сербам.

В «Кратком перечне событий моей жизни» Сумбатов-Южин напишет: «1901. Март — уезжаю на гастроли в Белград (Сербия). Светлое и теплое, чисто дружеское отношение общества и труппы, короля, Чарыкова, митрополита. Получил орден Командорской 3-й степени Св. Саввы».

Южин уехал. На память остались фотографии, а в сердце дружеское чувство, которое не было забыто и через десятки лет.

Пора была приниматься за реформы. Прежде всего Нушич решил укрепить дисциплину в театре и сразу же потерпел фиаско. Театральная вольница встретила эту попытку в штыки. Писатель Борисав Станкович, исполнявший должность секретаря, неаккуратно приходил на службу, а после замечания, сделанного Нушичем, стал вообще являться только в день получки. Режиссеры тоже ударились в амбицию и затеяли долгую тяжбу в министерстве.

Преуспел новый директор только в создании «Театральной газеты», которую вел вместе с другом детства Евтой Угричичем, да в составлении нового театрального закона, определявшего права и обязанности всех служителей Талии, их пенсии и многое другое. В частности, театр был обязан включать в свой репертуар в первую очередь сербские пьесы, потом славянские и, наконец, прочие иностранные (восемь сербских, три славянских, две французских, две немецких и одну английскую пьесу в год). Это было победным завершением многолетней борьбы Нушича и его друзей за первенство отечественной драматургии.

Авторам пьес определялся гонорар в 10–15 процентов со сбора. Переводчики были обязаны переводить пьесы только с оригинала и кроме гонорара получали по два хороших бесплатных места во время представления переведенных ими пьес. Таким условиям могут позавидовать писатели и переводчики и в нынешние времена.

А тем временем финансовые дела театра приходят в расстройство. В кассе дефицит. Все актеры — старые друзья-приятели господина директора. Пользуясь этим обстоятельством, а в отсутствие Нушича — добротой Янко Веселиновича, они перебрали свое жалованье в кассе за много месяцев вперед. Финансовый год кончился для Нушича неприятностями, и тут последовало его свирепое распоряжение:

— Никому авансом денег не давать!

Легко это было сказать, но трудно сделать. Старые друзья по «Дарданеллам», легкомысленно промотав авансы, обвиняли директора в жестокосердии. Совещаясь с кассиром, Нушич горестно качал головой — он видел, что некоторым действительно не продержаться несколько месяцев без жалованья.

— Но вы же их хорошо знаете, — сказал кассир, — вы же отличите, кому в самом деле есть нечего…

— Вот именно! — воскликнул Нушич и приказал кассиру: — Если на заявлении с просьбой о выдаче аванса моя резолюция будет написана прямо, деньги выдать, а если я замечу, что меня обманывают, то напишу резолюцию вкось, и вы денег не давайте…

— То есть как это?..

— Скажите актеру, нет, мол, денег в кассе, и все дело.

Но актеры не остались в долгу. Они были не менее изобретательны, чем их директор, а играли свои роли несравненно лучше него.

Вбегает в кабинет директора актер Руцович. На лице скорбь, на глазах слезы… Рассказывает, что час назад Дядюшку Илью положили на операцию слепой кишки. Нужны деньги на расходы.

Нушич подписывает протянутое заявление прямо, и от кассы Руцович идет прямо в кафану «Три шляпы», где его уже нетерпеливо ожидает Дядюшка Илья, пирующий с друзьями…

Или на генеральной репетиции Нушич с ужасом слушает Гавриловича, играющего главную роль… Тот шепелявит, и уже за рампой его голоса не слышно. Выясняется, что искусственные зубы Гавриловича в починке, но получить он их не может, потому что платить нечем. У кассы Гаврилович кладет деньги в карман, а из кармана достает челюсть…

Кончился заговор Нушича с кассиром тем, что однажды за деньгами пришел Дядюшка Илья. Директор согласился дать аванс.

— Только ты смотри, Нуша, — предупредил его добродушно Дядюшка Илья, — не ошибись и не напиши резолюцию вкось!