14 января

14 января

С Ириной мы познакомились на курсах английского. Ирине за пятьдесят, и свой онкологический диагноз она получила семь лет назад, когда они с мужем еще проживали в Москве. Она – финансист в крупной фирме, он бывший спортсмен, ныне спортивный функционер, оба обаятельные, умные и энергичные люди. Ирина как-то во время еды просто прикусила язык, ранка была небольшая, совершенно ее не беспокоила, и только месяца через три Ирина удивленно подумала: странно, что этот маленький прокус до сих пор не зажил.

Московские врачи констатировали рак, после многочисленных обследований были готовы приступить к лечению, но возможность выжить гарантировали только на пятьдесят процентов, да и то с оговоркой, что разговаривать Ирина уже никогда больше не сможет. И Ирина поехала в Израиль. Лечение оплатила компания-работодатель, первая операция длилась семь часов, вторая, спустя полгода, – два, были еще проведены все положенные обследования и необходимые курсы химиотерапии. Теперь Ирина вспоминает о пройденном испытании как о страшном сне и, как и положено всем онкобольным, ежегодно ездит на обязательные проверки. Шов на шее у Ирины выглядит как тоненькая начинающаяся морщинка. Ну а разговаривает ли Ира? Конечно, ведь напомню, что познакомились мы с ней на курсах английского языка. Ну и, пожалуй, о главном, о цене. Курс лечения стоил сто тысяч долларов, ежегодное обследование обходится их семье в шесть тысяч все тех же зеленых денег.

Да, да, я и о себе припоминаю, что в начале своего пути, когда меня еще не отвели за руку к моему любимому хирургу, я тоже подумывала о лечении в Израиле. Моя добрая подруга, израильская писательница, побегала по клиникам Тель-Авива и узнала, как меня могут лечить и сколько это будет стоить. Курс обследования, постановки диагноза, операции, химиотерапия и облучение обошлись бы мне в сумму около пятидесяти тысяч долларов. И это мы с Людмилой насчитали с условием, что основное время лечения я проживу у нее, а следовательно, не буду оплачивать еще и больничную палату. И я тогда серьезно размышляла о продаже своей коммуналки.

У Анны любящий муж, четверо детей и умирающая мама в Пензе. Последние два года Анна живет на разрыв между Питером и городом своего детства. В Пензе за умирающей Галиной Петровной ухаживают отец Анны и ее младшая сестра. А Аню все время мучает вопрос: может, зря они не отвезли маму в Израиль? Сейчас, конечно, уже поздно, понимают все, но раньше? “Не могу спать, Вероника, – говорит мне Аня, – все время думаю, а не совершили ли мы ошибку. Ведь всего-то надо было найти пять тысяч долларов, и маму уже лечили бы в Израиле. А сейчас она дотягивает последние дни, и я понимаю, что мы все перед ней виноваты”. А я никак не могу понять, почему Аня говорит о пяти тысячах, пытаюсь выяснить, и в итоге длинного сумбурного объяснения понимаю, что эта цифра найдена на просторах Интернета в рекламе израильских клиник. И я на примерах из жизни рассчитываю Анне предполагаемую стоимость лечения ее мамы. И в итоге она со мной соглашается, что сумма пять тысяч гарантировала не лечение, а лишь обследование и постановку диагноза. И она снова достает фотографии своих четверых детей и тяжело вздыхает. Работает Анна преподавателем музыки, да и продавать в их семье особо нечего.

Реклама, реклама, завлекательная сторона несуществующей жизни. Знаете, каким врачам я научилась хоть немного доверять за время моего длительного общения с людьми в белых халатах? Врачам государственных клиник, тем, кто работает за обычную зарплату. Нет, конечно, разные люди бывают и по ту, и по другую сторону медицинских полисов, но все же в платные больницы я стараюсь ходить как можно реже. И не потому, что финансы жалко, а из-за уверенности, что за деньги в нашей стране лечат хуже. Бесчестнее, что ли, лечат? Ну, как-то так. Но это я про нашу страну, не про Израиль. На Израиль у большинства наших сограждан все равно никаких средств не хватит.

А у меня теперь новый терапевт. Мария Викторовна очень красивая женщина и очень умный врач, а вот работает в обычной городской поликлинике. Впрочем, мой любимый хирург уже несколько раз говорил мне тихим, почти извиняющимся тоном: “В поликлиниках работает очень много настоящих врачей. Очень много. Поверьте”.