Глава вторая Июнь 1941 — Декабрь 1941

Глава вторая

Июнь 1941 — Декабрь 1941

Тувья Бельский крепко спал в своем доме в Лиде, когда оглушительный рев двигателей разбудил его. Он подбежал к окну и увидел людей, в отчаянии бегущих в убежища. «Страх и паника были непередаваемы, в воздухе творилось нечто невообразимое, и было ощущение, что мы все обречены», — позже написал он. Через несколько часов он услышал по московскому радио, что немцы бомбят главные города области.

Он был немедленно мобилизован, и ему поручили помогать на сборном пункте с новобранцами. К середине дня немецкие самолеты сбросили на Лиду зажигательные бомбы, которые моментально подожгли большую часть деревянных строений. Целые кварталы загорелись в считанные секунды. Командир Тувьи приказал новобранцам отступать к соседнему лесу, но там их настиг налет немецкой авиации. Это был настоящий ад. «Товарищи, — сказал командир. — Сейчас каждый сам за себя. Приказываю всем разойтись!» Для большинства мужчин, включая Тувью, это означало разрешение на обеспечение безопасности собственных семей.

Тувья помчался назад в Лиду и нашел там свой дом объятый пламенем. Соня, однако, не пострадала. Они спасли что смогли из имущества и присоединились к тысячам беженцев, спешно покидавших город.

Советские войска, абсолютно не готовые к молниеносной атаке, отступали в глубь страны. Они спешно уходили на восток большими нестройными группами. Глядя на это бегство, некоторые поляки, возможно вспоминая, с каким теплом евреи в 1939 году встречали советские войска, кричали: «Эй вы, жиденята, где ваши великие танковые дивизионы? Грядет Судный день!»

Супруги отправились в Станкевичи, к родителям Тувьи. Пробирались они туда несколько дней. Тувье пришлось сначала представиться белорусским крестьянином перед немецким офицером, а затем перед советским чиновником — красноармейцем, отставшим от своего полка.

Зусь был более чем за сто километров, в Тикочине, когда началась война. Он как раз заканчивал ночное дежурство, охраняя аэродром, построенный буквально за считанные недели до наступления фашистов. Два немецких самолета и один русский появились в небе и схватились насмерть. Через два часа уже более двадцати немецких самолетов бомбили летное поле и сильно повредили его.

Солдатам приказали отступать в направлении Белостока, однако на марше их настиг приказ возвращаться в Тикочин. Затем приказ снова изменился: назад на Белосток.

Скоро они оказались в окрестностях Белостока, и Зусь увидел, что весь город горит. Над ним кружили самолеты Люфтваффе. Укрывшись вместе со всеми в чаще и прижавшись к земле, Зусь слушал, как оглушительно бьет тяжелая артиллерия. Он не знал, то ли это стреляют советские солдаты из противовоздушных орудий, то ли это немецкая пехота проникла уже так глубоко в глубь страны.

Как только бомбежка прекратилась, солдаты перегруппировались и быстро двинулись через Белосток, где дружелюбные местные жители наделяли их сигаретами и консервами. После длинного утомительного марша, в пятнадцати километрах к востоку от города, разбили лагерь. Здесь, получив вооружение и боеприпасы, они приняли участие в нескольких стихийных перестрелках с врагом. Но все это без каких-либо указаний из штаба — взвод Зуся воевал вслепую.

Потеряв в итоге терпение, Зусь и несколько солдат сбросили военную форму, переоделись в гражданскую одежду и выдали себя за поляков. Они знали, что советским воинам, обнаруженным немцами, придется намного хуже, нежели польским гражданским лицам, несмотря на то что Германия объявила войну обеим странам.

Вскоре их остановили немцы, и офицер спросил, кто они такие.

— Мы были в плену у русских, — сказал Зусь.

— Что вы там делали? — спросил немец.

— Принудительная рабочая сила, — ответил Зусь.

Офицер махнул рукой, дав им знак проходить.

— Идите домой, — сказал он.

Буквально через мгновение они увидели четырех евреев, которые так и не успели снять красноармейскую форму. Немцы приказали им встать на колени и расстреляли с близкого расстояния.

Еще через некоторое время им встретилась группа русских солдат. На этот раз советский лейтенант спросил, кто они такие.

— Я еврей, — сказал Зусь, зная, что для русских лучше быть евреем, чем поляком.

Лейтенант не поверил ему, решив, что он вполне может быть нацистским шпионом, пытающимся пробраться внутрь страны.

— Видали мы таких евреев… — Он подозвал солдата еврея из своего отряда, который заговорил с Зусем на идише, и это подтвердило правдивость слов Зуся, — его находчивость снова спасла всех.

Добравшись, наконец, до Новогрудка, Зусь нашел там свою жену Цилю. Его дом был разрушен бомбежкой. Голодный и грязный, он отправился один в Станкевичи, чтобы повидать родителей, в то время как Циля, которая была на восьмом месяце беременности, осталась с родственниками в городе.

Асаэль, чья часть также распалась в хаосе и неразберихе первых военных дней, проделал намного более короткий путь и уже был в Станкевичах, где собрались и другие родственники. Их было слишком много, чтобы поместиться в доме. Некоторым пришлось устраиваться на конюшне. Но Станкевичам недолго суждено было оставаться безопасным пристанищем. К первому июля к границам их владений подошло подразделение вермахта, и в дом ворвался немецкий офицер.

— Кто все эти люди у вас в доме? — спросил он по-польски.

— Давид Бельский и его семья, владельцы дома, полей и мельницы, — ответил Тувья.

Немец заметил, что Тувья одет не как простой местный крестьянин.

— Кто ты?

— Я из Лиды, — ответил Тувья. — Но я вернулся сюда, когда город бомбили. Я вернулся к своему отцу.

— А что ты делал в Лиде?

— Я был бухгалтером, помощником бухгалтера, — сказал Тувья.

Тем временем солдаты разбили палатки на поле и превратили сарай во временный штаб. Немец объявил, что у всех, кто не жил постоянно на мельнице, есть пятнадцать минут, чтобы собраться и уехать. Те, кто не повинуется приказу, будут расстреляны.

Старики Бельские были потрясены таким поворотом событий. Взволнованная Бейлэ рыдала, оплакивая судьбу своих детей. Они были так раздавлены, что Тувья начал беспокоиться о состоянии их рассудка.

В поисках безопасного угла Тувья и его тридцатилетний брат Абрам решились отправиться на телеге в Новогрудок, где, как надеялся Тувья, они смогли бы устроиться в доме у одного из друзей. Прибыв в Новогрудок, они увидели немцев, марширующих по улицам разбомбленного города, который все же был не так сильно разбит, как Лида. В доме их друга все окна были выбиты во время бомбежки, но сам дом был пригоден для жилья.

— Устраивайтесь, если хотите, — сказал братьям их друг. — И не волнуйтесь об арендной плате.

В ту же минуту какой-то поляк, завербованный немцами служить в милиции — с белой повязкой на рукаве для обозначения его статуса, — подошел к ним и приказал братьям явиться на работу в здание в центре города. Когда Тувья сказал ему, что он не живет в Новогрудке, поляк предупредил его, что если он ослушается приказа, то будет немедленно расстрелян.

В здании администрации, которое прежде занимали советские чиновники, братьям и еще пятидесяти другим евреям было велено перенести мебель и побросать в костер портреты советских вождей. Когда они завершили работу, у дома собралась группа поляков, чтобы поблагодарить немцев за «то, что освободили нас от еврейского рабства».

— Теперь вы будете видеть евреев только на киноэкране, — сказал им нацистский офицер. — Это приказ Гитлера. Он с ними разделается.

Чувствуя поддержку со стороны немцев, поляки начали насмехаться над еврейскими рабочими, бить их дубинками и кожаными поясами. Обоим братьям досталось. Тувья весь кипел от гнева, но сдержался. К концу дня их группу построили в колонну и приказали идти на следующий участок. Одному из рабочих было велено возглавить процессию с маленьким кустом в руках, что дало еще один повод надсмотрщикам поиздеваться над этим шествием, хотя и без того немцы и поляки всячески оскорбляли их и продолжали наносить им удары.

Под покровом темноты Тувья и Абрам скрылись, нашли свою лошадь и телегу и направились в Станкевичи. «Когда мы с вами встретимся снова, — думал Тувья, покидая Новогрудок, — у меня в руках будет оружие».

Вернувшись на мельницу, братья и там обнаружили вокруг их усадьбы движение немецких войск. Тувья решил, что безопаснее будет укрыться в ближнем лесу и выждать. Зусь и Азаэль уже сделали то же самое, они тоже переселились в лес. Обстоятельства жизни братьев так резко изменились за две недели вторжения, что они вынуждены были принять решение, соответствующее новой реальности.

Радио из Москвы передавало сообщения, из которых становилось ясно, что ожидает советское правительство от таких людей, как братья Бельские. В своем обращении 3 июля Сталин сказал, что в областях, занятых врагом, должны быть сформированы партизанские отряды, конные и пешие, организованы группы диверсантов, чтобы сражаться с вражескими войсками, разжигать партизанскую войну всюду, где только можно, то есть взрывать мосты и дороги, повреждать телефонные и телеграфные линии, поджигать леса, склады и поезда; на оккупированных территориях должны быть созданы невыносимые условия для врага и всех его приспешников; врагов надо преследовать и уничтожать везде, где они скрываются, и все их усилия должны быть сведены к нулю.

Зусь никогда не боялся опасностей, поэтому он рискнул вернуться в Новогрудок, проведать жену. Переодевшись местным крестьянином, он проскользнул в город и прокрался к ее жилищу. С ней, к счастью, все было в порядке.

Немцы выпустили ряд предписаний для еврейского населения. В первые дни оккупации нацисты выбрали евреев для службы в юденрате (еврейском Совете). Его члены обязаны были доводить до сведения еврейской общины приказы немецкого командования и обеспечивать, под страхом смерти, их неукоснительное исполнение. Была учреждена еврейская полиция, чтобы помогать в работе юденрату.

Одновременно был принят целый ряд антисемитских мер. Евреев обязали носить желтую звезду спереди и сзади. Им запрещалось ходить по тротуару. Запрещалось разговаривать или вступать в деловые отношения с лицами нееврейской национальности. Предписывалось соблюдать строгий комендантский час. И мужчины, и женщины, старые и молодые, были обязаны каждое утро являться на принудительные работы.

Рабочие выполняли большую часть тяжелых работ, претерпевая самые жестокие унижения и оскорбления. Был случай, когда одной группе мужчин было приказано разорвать свое нижнее белье и протирать им машины, в то время как пьяные нацисты били их дубинками и обвиняли в том, что они якобы развязали войну. Другой группе приказали под проливным дождем голыми руками оттирать тротуары на городских улицах. Еще одного человека связали электрическим проводом и опустили в колодец, чтобы достать упавшие на дно инструменты.

Немцам помогала полиция, состоящая из белорусов и поляков, которые пошли на службу добровольно. Местные жители услужливо указывали на тех евреев, которые пытались уклониться от выполнения постановлений новой власти.

26 июля, в шабат, Зусь стал свидетелем того, как нацисты наводят свои порядки. Проходя по центру Новогрудка, он заметил несколько человек, бегущих с базарной площади. Он зашагал в сторону площади, где увидел группу евреев-интеллигентов, стоявших в пять рядов в окружении местных полицейских и немецких солдат. Мужчины были грязны и растерянны. Очевидно, их только что сильно избили. Неподалеку немецкие музыканты играли вальс Штрауса.

Подъехала машина с нацистским офицером за рулем. Офицер вышел, вытащил из кобуры пистолет и выстрелил в воздух. По этому сигналу солдаты открыли огонь по десяти евреям, которые как подкошенные упали на землю. Непосредственно перед тем, как прозвучали последние выстрелы, Зусь увидел, как мальчик, стоявший в последнем ряду, повернулся к своему отцу и, беззвучно шевеля губами, произнес: «Папа, они нас убивают». Когда стрельба прекратилась, на древней базарной площади лежало пятьдесят два бездыханных тела.

Группе еврейских девочек-подростков велели грузить тела в телеги и оттирать кровь с булыжников. Когда площадь была вымыта, убийцы, по свидетельству Раи Кушнер, тут же устроили танцы. Этих убийц, сколоченных в специальные группы, высшее нацистское руководство выпустило на свободу из тюрем, с тем чтобы они следовали за вермахтом в Советский Союз. Их жертвами были члены компартии, польские интеллектуалы и партизаны, но главным образом евреи, которых казнили без суда и следствия.

Шестью днями ранее в городе Мире, расположенном в сорока пяти километрах на юго-восток, были зверски убиты руководители местной еврейской общины, а за девять дней до того подобная расправа была совершена в Слониме.

Теперь было уже очевидно, что эта оккупация не имеет ничего общего с поведением германской армии в Первую мировую войну. Зусь больше не сомневался в том, что нацисты преисполнены решимости уничтожить еврейский народ. Когда один из членов юденрата потребовал, чтобы он присоединился к рабочей группе из 250 евреев, он отказался подчиниться и убедил еще одного еврея сделать то же самое. Вскоре за Зусем, но, к счастью, в его отсутствие пришли два местных полицейских. Стало ясно, что дольше оставаться в городе нельзя. Зусь решил возвратиться в Станкевичи, в то время как его беременная жена осталась в городе, — это решение, по его словам, ему было трудно принять.

На пути из города перед ним возник десятилетний поляк. «Ты — гадкий, противный еврей, и тебе нельзя ходить по тротуарам!» — закричал мальчик.

Зусь наотмашь ударил «маленькую жабу» (его собственные слова) и поспешил в Станкевичи. К тому времени, когда он добрался до дома, был уже вечер. Осторожно приблизившись, он заглянул в окно и увидел, что в доме все перевернуто вверх дном. Внутри он нашел свою мать. Она сказала, что это дело рук сотрудничающей с нацистами полиции. Но самое страшное было то, что его отца арестовали.

Жена Тувьи Соня очень беспокоилась за своих родственников в Лиде, и они решили все-таки съездить туда. Как и Новогрудок, Лида была оккупирована немецкими войсками сразу же после первой бомбардировки, и здесь действовал тот же самый перечень антисемитских мер. Был сформирован юденрат со школьным учителем во главе, и евреям-чернорабочим было приказано очистить город от щебня — город, который был почти разрушен бомбами Люфтваффе. Среди прочего им предстояло собрать остатки того, что когда-то было самой большой городской синагогой.

Утром 5 июля в город, по приказанию командира Айнзацгруппе Б Альфреда Филберта, прибыл батальон смерти, укомплектованный членами СС, гестапо, уголовной полиции и офицерами секретной службы. По приказу триста евреев вытащили из домов и привели к зданию школы. Квалифицированные рабочие и мастера, в общей сложности немногим более двухсот человек, были отпущены; тех же, у кого было высшее образование, вывели за пределы города и расстреляли группами по пять человек на краю воронки от упавшей бомбы. Большинство тел не падало в яму, и следующие пять человек были вынуждены бросать трупы в воронки перед тем, как выстроиться в линию, чтобы встретить собственную смерть.

На следующий день, 6 июля, немец по имени Андреас Хансльмайр, который был свидетелем казни, написал своей жене: «Вчера днем я видел то, что никогда не забуду, — расправу над людьми. Я не хочу и не могу больше об этом писать».

Эти убийства потрясли еврейское общество, однако многие решили, что с теми, кто уцелел, ничего подобного не случится. Соня осталась в Лиде со своими родственниками, а Тувья решил обосноваться в ближней деревне, в доме молодого человека по имени Аркадий Киссель, чью жизнь он спас пятнадцатью годами ранее. Тогда десятилетний мальчик, Аркадий упал в реку неподалеку от одной из мельниц Бельских. Тувья бросился в воду и, схватив тонущего мальчика за волосы, вытащил его на берег. И вот теперь семья Кисселей встретила его с распростертыми объятиями, в их доме он, наконец, смог выспаться в безопасности. Во время своей поездки в Новогрудок Тувья окончательно разобрался в намерениях немцев и поклялся, что больше он им в руки не дастся.

От своих нееврейских знакомых Тувья получил поддельные документы: по одним он был белорусом, по другим — бывшим офицером польской армии. Он отрастил усы и принял облик дровосека.

Давид Бельский был выпущен из тюрьмы на следующее утро после ареста. Он прошел пешком несколько километров от полицейского участка до мельницы и рассказал жене, как офицеры избивали его. Но не он был интересен им — они искали Зуся и Асаэля. Местная полиция начала кампанию по поимке двух братьев. Немцы узнали, что они занимали ответственные посты в советской администрации, а местные жители припомнили старое обвинение в том, что они якобы убили одного из деревенских.

Одним из полицаев был односельчанин Бельских Ватья Кушель, родственник того поляка, который когда-то помог Давиду Бельскому сохранить за собой мельницу. Кушель убедил немецкие власти арестовать белоруску, которая служила в советской администрации вместе с Зусем и Асаэлем, и сам расстрелял эту женщину и ее сестру.

Давид послал сыновьям записку: «Оставайтесь в лесу. Эта война неизвестно когда кончится».

Зусю и Асаэлю надо было решить трудную задачу — найти в лесу надежное убежище, ведь их преследовали люди, которые знали этот край так же хорошо, как они. Иногда поздним вечером они подкрадывались к заднему крыльцу своего дома, чтобы взять у матери кое-что из еды. Иногда они, чаще поодиночке, оставались ночевать в домах у дружелюбно настроенных жителей из неевреев, которые на протяжении многих лет приезжали к ним на мельницу, однако братья никогда не заходили в дом, не составив заранее в случае опасности план своего отступления назад в лес.

Как-то раз Зусь делил скромную трапезу с крестьянской семьей, когда заметил, что к дому приближается группа полицаев. Хозяин предложил ему спрятаться в кладовой. Полицаи постучали в дверь, но интересовал их не Зусь — их внимание привлек запах свежеприготовленной пищи. Когда они уселись за стол, Зусь выскользнул через окно и исчез в лесу.

Асаэль провел неделю в соседней деревне. Но его узнали и донесли в полицию. К счастью, он ушел в лес прежде, чем его успели поймать.

Быстроногий одиннадцатилетний Аарон, который знал все лесные тропинки еще лучше, чем его старшие братья, служил связным между Асаэлем, Зусем и их родителями. Он приходил в условленное место в лесу и ждал, пока не появится кто-то из братьев.

Асаэль и Зусь успешно избегали ареста в течение нескольких недель. Тогда раздосадованные полицейские сосредоточили свое внимание на других членах семьи. Дома оставались три брата: Абрам, Аарон и семнадцатилетний Яков, у которого была повреждена ступня. Больше всего досталось Абраму: после того как несколько конных полицейских окружили дом, Абрам попытался убежать в поле, но его настигли, поволокли обратно в дом, а затем доставили в полицейский участок. Там его так жестоко избили, что когда он вернулся домой, то уже почти не вставал с постели.

Давида Бельского также неоднократно избивали. Один белорусский полицай, человек, который знал семью много лет, грубо толкнул старика на стену и ударил в ребра прикладом. Маленький Аарон в ужасе наблюдал за тем, как его отец согнулся пополам от боли. У него было сломано несколько ребер.

Вскоре на мельницу явилась целая свора полицаев. Они вытащили Абрама и Якова из постелей и забрали в полицейский участок в Новогрудок. Опасаясь худшего, их мать стала собирать подписи уважаемых людей — местных жителей неевреев, которые бы поручились за невиновность ее мальчиков. Она посылала сыновьям еду, но ее отбирали, ничего не передавая им. Затем она поехала с Аароном в Новогрудок. Аарон шел по тротуару (он не носил желтую звезду Давида) и вдруг увидел полицая из Станкевичей Ватью Кушеля. Тот подозвал двух немецких солдат и указал им на Аарона.

Немцы подбежали к нему, схватили и отвели в участок, где он мельком увидел одного из своих братьев. Солдаты вывели его на улицу и приказали копать яму голыми руками. Он копал, а солдаты поигрывали винтовками и повторяли: «Скажи нам, где твои братья, или мы тебя убьем». Наконец яма была вырыта. Немцы приказали ему лечь в нее и опять стали спрашивать, где прячутся Зусь и Асаэль. Но он ничего не сказал. Ни единого слова. Тогда один из немцев приказал ему лающим голосом: «Убирайся домой!»

Хотя «кампания» Бейлэ Бельской по освобождению сыновей не дала никаких результатов, она не собиралась сдаваться. Узнав о том, что тюремный надзиратель берет взятки, она принесла ему все, что только смогла найти в доме, — подушки, кухонную утварь, рабочие башмаки. Но его не интересовали вещи. Он хотел золота. Тогда она продала все, что могла, и принесла ему денег. Но он сказал, что этого мало.

Проходили недели, а у нее по-прежнему ничего не получалось. Судьба братьев была уже решена: в октябре Абрам и Яков были убиты при попытке бегства во время пересылки в другую тюрьму.

Тувья был потрясен, когда до него дошла весть о гибели братьев. В это время он постоянно перебирался с места на место, нигде подолгу не задерживаясь. Почти сразу же он отправился в Станкевичи. Полицейские продолжали активные поиски Зуся и Асаэля, останавливаться в родительском доме было небезопасно. Поэтому его посещение отца и матери было коротким.

У него был талант выдавать себя за местного жителя нееврея. Внешне он не был похож на еврея, к тому же говорил на разных языках без малейшего акцента. Один раз он пришел в деревню, в которой было полно немецких солдат. Они заметили его прежде, чем он успел убежать. С нарочитой беспечностью он не спеша пошел по главной улице, чувствуя на себе их пристальные взгляды, вошел в дом одного из своих белорусских знакомых и увидел, что за столом сидят двое немцев и пьют молоко. Друг поздоровался с Тувьей по-белорусски и представил его как соседа.

— Ну, как идут дела на фронте? — спросил Тувья немцев, присоединившись к группе за столом.

— Верховный командующий приказал немецкой армии захватить Москву за четырнадцать дней, — сказал один из солдат.

В ответ Тувья заметил, что они все ждут не дождутся, когда немцы, наконец, покончат с русским коммунизмом.

Немцы закончили трапезу и оставили дом. Его друг вздохнул с облегчением и стал умолять его немедленно уйти, боясь, что их обоих убьют.

В другой раз Тувья постучал в дверь тоже нееврейского дома и услышал голос, сказавший по-немецки:

— Входите.

Он вошел в комнату, увидел там четырех немецких офицеров и четырех местных женщин, садящихся за стол. Тувья пожелал им по-немецки приятного аппетита.

Одна из женщин сказала, что он ее брат.

После того как Тувья снял пиджак и повесил его на стену рядом с оружием немцев, один из солдат предложил ему коньяку, и они выпили за здоровье «сестры». Усевшись за стол, Тувья вступил в разговор.

Он сказал им, что помнит немцев со времен Первой мировой войны. Затем он поинтересовался, как развиваются события на фронте.

— Наши пушки обстреливают Москву, — ответил один из них. — Самолеты бомбят русскую столицу. Город горит. Победа неизбежна. России капут.

— Отлично! — воскликнул Тувья.

Постепенно языки развязывались. Спиртное текло рекой. Тувья, наконец, решился затронуть еврейский вопрос.

— Почему немцы преследуют евреев? — спросил он. — Разве вы не могли бы использовать их, чтобы производить товары для ваших вооруженных сил?

В ответ ему было заявлено, что еврейские барышники и спекулянты заправляют немецкой промышленностью, что британский премьер-министр Уинстон Черчилль — еврей и безбожно манипулирует ценами на кофейных плантациях, которые якобы принадлежат ему в Индии.

— Ну, можно ли, в самом деле, пощадить такого спекулянта? — спросил немец.

Потом он провозгласил тост за смерть всех евреев.

«Земля горела у меня под ногами», — вспоминал позже Тувья.

И все же Тувье во время подобных происшествий удавалось сохранять спокойствие и самообладание.

С наступлением осени в нацистской администрации в Новогрудке произошли изменения. Представителей вермахта заменили гражданской администрацией из преданных фюреру нацистов, «людьми партии», — им Гитлер поручил наблюдение за новыми территориями. В октябре в город прибыл окружной комиссар Вильгельм Трауб. В течение последующих двух с половиной лет именно Трауб будет осуществлять невообразимое по своей жестокости правление, основанное на страхе и терроре.

Тридцати одного года от роду, среднего телосложения, с длинным римским носом и темно-русыми волосами, он родился в окрестностях Штутгарта. Окончил среднюю школу в Каннштадте и учился в политехническом институте в Штутгарте. Затем его привлекла военная карьера. Ему было двадцать два года, когда он вступил в штурмовой отряд, а в 1937 году поступил в СС. К тому времени, когда его назначили в Новогрудок, он был штурмбаннфюрером и занимал ряд постов в службе безопасности СС (СД).

Он прибыл в город с женой, которая была лично знакома с Адольфом Гитлером. Их брак, по словам Трауба, был лично одобрен рейхсфюрером.

Трауб назначил руководителей местных администраций в сельской местности, организовал посты немецкой жандармерии в городе и в окрестностях. Затем он переключил свое внимание на еврейскую общину. «Одной из наших основных задач должно стать жесткое отделение евреев от остальной части населения, — гласила директива, отправленная 3 сентября 1941 года из Берлина чиновникам окружных комиссариатов. — Всякая снисходительность по отношению к евреям должна немедленно пресекаться. Должно быть предпринято создание гетто… В Белоруссии эта задача будет облегчена наличием более или менее обособленных еврейских поселений. Рабочая сила… должна использоваться под охраной на тяжелых работах (строительство дорог, железнодорожных полотен, рытье каналов, сельское хозяйство и т. д.). Еврейские квалифицированные ремесленники и мелкие производители могут продолжать заниматься тем, к чему они привыкли…»

Человеком в штате Трауба, отвечавшим за еврейское население, был офицер СС Вильгельм Рейтер. Около тридцати лет, высокий и дородный, с каштановыми волосами, в очках. Он также прибыл в город с женой. Каждое утро перед завтраком они совершали прогулку верхом: неторопливый моцион, прежде чем окунуться в трудовую рутину дня.

Некоторые евреи надеялись, что новая администрация улучшит их жизнь. Все-таки начальники вермахта были всего лишь военными, а новое руководство стояло рангом выше… Но потребовалось совсем немного времени, чтобы разбить эти надежды в прах. Одной из первых акций нового руководства была казнь целого юденрата по обвинению в неповиновении властям. Притеснения и убийства превратились в часть повседневной жизни. Люди начали замечать, что больные евреи никогда не возвращаются домой после посещения больницы.

По общине пошли слухи также о массовом уничтожении евреев в других городах. В ноябре среди евреев Новогрудка заговорили о массовых убийствах в Слониме. Акция проводилась несколькими офицерами из канцелярии СД в Барановичах при участии нацистов и сотрудничавших с ними городских чиновников. Окружной комиссар Слонима Герхард Эррен заявил, что акция уничтожения избавила его от суда над восемью тысячами «никому не нужных голодных ртов». Затем прокатился слух о побоище в городе Мире 9 ноября, совершенном солдатами вермахта и местными полицаями. Было казнено свыше полутора тысяч евреев.

Детали, конечно, не были известны жителям Новогрудка, и, в отсутствие неопровержимых доказательств, многие считали, что этим рассказам трудно поверить. Разумеется, они убьют какое-то количество евреев, говорили люди, но чтобы всех? Это не имеет никакого смысла. Мы им нужны для работы. К тому же появлялись и другие, более оптимистичные слухи. Набожные евреи утверждали, что обнаружили знамения, свидетельствующие о пришествии Мессии, который, по их словам, избавит евреев от немецкого рабства.

Слухи о массовых казнях достигли Зуся и Асаэля Бельских. Зусь сходил с ума, беспокоясь о своей жене Циле, которая к этому времени родила девочку. Хотя было ясно, что в городах евреям опасно, братья надеялись, что сельским евреям — Давиду, Бейлэ и Аарону Бельским, а также членам семьи Дзенсельских, которые по-прежнему жили в Большой Изве, — удастся избежать нацистских репрессий. Они также надеялись, что смогут пережить морозную белорусскую зиму, скрываясь в лесах.

Юный Аарон прикладывал все усилия, чтобы успокоить сраженных горем родителей. Бейлэ была безутешна, оплакивая потерянных сыновей. Давид, который так и не смог оправиться от побоев, нанесенных ему в полиции, практически не вставал с постели. Работа на мельнице продолжалась — в конце концов, это был их единственный источник средств существования; их давний помощник Адольф Стишок не убоялся новых властей и не оставил Бельских — теперь он выполнял большую часть работы.

Как-то раз, в начале декабря, около трех часов пополудни, когда шел легкий снег, на пути от мельницы к конюшне Аарон услышал рокот мотора. Повернув голову, он увидел, что на мосту, ведущем к дому, остановился немецкий грузовик. Оттуда выпрыгнули несколько немцев и местных полицейских и решительно зашагали к дому.

Аарон бросил на землю мешок, который он нес на конюшню, и опрометью помчался в лес. Оттуда, спрятавшись за деревом, он наблюдал за тем, как разворачивались события.

Повинуясь приказам солдат, из дома появились Бейлэ и Стишок. Они помогли Давиду забраться в кузов грузовика. Бейлэ вскарабкалась следом за ним, а затем повернулась к Стишку и попросила его пойти в дом и принести ей галоши.

— Там, где вы скоро окажетесь, галоши вам не понадобятся, — ответил он.

Аарон побежал, надеясь найти Асаэля и Зуся, которые, как он знал, остановились поблизости в одном доме. Зусь, стоявший у двери, заметил младшего брата издали.

— Отца и маму увезли в фургоне, — сказал Аарон, добежав до него.

Вскоре выяснилось, что эта же участь постигла всех евреев из Станкевичей. Асаэль и Зусь поняли, что, покончив со Станкевичами, каратели направятся в Большую Изву. Там, в семье Дзенсельских, единственных евреев в деревне приблизительно в пятьдесят дворов, жила их старшая сестра Тайб, которая вышла замуж за Абрама Дзенсельского. У супругов росла дочь.

— Нельзя было терять ни минуты, — позже говорил Зусь.

Вскоре после полуночи братья разбудили Дзенсельских и велели им укладывать вещи, Все в доме — от маленькой дочки Тайб до стариков — были подняты на ноги. Большую часть ночи они провели в пути, останавливаясь только для того, чтобы Тайб смогла покормить ребенка; наконец, они нашли место для стоянки на берегу ручья. Сгрудившись у костра, они благополучно пережили холодную ночь, дрожа от страха за свое будущее.

— Не волнуйтесь, — убеждали их братья. — Мы попросим наших друзей, они обязательно вас спрячут.

В Новогрудке по всему городу были расклеены извещения, подписанные окружным комиссаром Траубом и приказывающие евреям на следующее утро не выходить из дому. Ужас обуял еврейское население — до евреев дошли слухи о том, что на окраинах города копают большие рвы. Стало ясно: запланирована новая массовая бойня. Немецкие солдаты заблокировали дороги, ведущие из города, и те евреи, что попытались бежать, были расстреляны на этих заставах.

Вечером в пятницу, 5 декабря, немцы в сопровождении местных полицейских и членов юденрата пошли по домам, приказывая еврейским мужчинам, женщинам и детям явиться к зданию суда, которое представляло собой комплекс строений, или к школе, основанной католическими монахинями ордена сестер Святого семейства из Назарета. Каждому было разрешено взять с собой только одну небольшую сумку с вещами. Большую часть дня около шести тысяч евреев простояли у входа в суд под мокрым снегом. Несколько меньше людей собралось у католической школы.

Рая Каплинская, которой тогда было девятнадцать лет, не пришла в суд, как ей было приказано. Вместо этого она с несколькими своими родственниками спряталась в одной из комнат у себя дома. Другая семья с маленьким ребенком укрылась в подвале их дома. Когда ребенок заплакал, немцы сразу же засекли их.

— Выходите или мы всех вас расстреляем! — закричали немцы.

Каплинская и ее семья сделали, как им было приказано.

— Немец ударил моего дядю дубинкой по голове, и дядя так закричал, что я подумала, что он сейчас умрет, — сказала она. — Мы все были страшно напуганы.

Их погнали в здание суда, где комнаты были переполнены людьми. Немногие были в состоянии заснуть в тот ужасный вечер. Они слышали, как за стеной немцы переговариваются между собой.

7 декабря, в воскресенье, в день, когда японцы бомбили Пёрл-Харбор и тем самым вовлекли в войну Соединенные Штаты, сто евреев были выведены из здания суда и получили приказание демонтировать забор, который окружал базарную площадь. Им велели установить его вокруг полуразрушенного соседнего квартала Перешики. Конные солдаты вермахта и местные полицейские подталкивали рабочих железными прутами, прикладами винтовок и деревянными дубинками. Если кто-то падал, его убивали на месте; трупы было приказано подбирать и нести к братской могиле.

В понедельник утром к зданию суда прибыли члены окружного комиссариата, включая Рейтера и Трауба, офицеры СС, состоявшие на службе у немцев отряды из литовцев и латышей. Офицер СС занялся опросом глав семейств. «Чем вы занимаетесь? — обыкновенно спрашивал нацист. — Сколько у вас детей?» Потом он одним взмахом облаченной в перчатку руки направлял каждого члена семьи направо или налево. Квалифицированные рабочие шли главным образом направо. Почти все остальные шли налево; их сажали в стоявшие поодаль фургоны.

— Вот так, очень просто, нас разделили на две группы, и люди начали кричать и плакать, — вспоминала Соня Ошман, в то время подросток. — Фашисты говорили нам: «Не плачьте. Мы только собираемся ненадолго разделить вас. Мы собираемся предоставить вам жилища. У вас будет все. Не волнуйтесь. О женщинах и детях хорошо позаботятся».

Фургоны проехали несколько километров к юго-западу от города к небольшому уединенному хуторскому хозяйству Скрыдлево. Миновав построенные русскими военными бараки, они повернули направо и поехали по извилистой дороге в лес. На небольшой поляне фургоны остановились, и евреям приказали выйти. Здесь уже были вырыты могилы. Евреям было приказано снять одежду и встать лицом к могилам. Затем снайперы их расстреляли в упор из автоматов.

Эта акция повторялась неоднократно в течение всего дня — фургоны несколько раз возвращались в город за новыми жертвами. В этот день было уничтожено более четырех тысяч евреев. Среди тех, кто остался лежать во рвах, были Давид и Бейлэ Бельские, Циля Бельская и ее новорожденная дочка.

Одна женщина, которой каким-то чудом удалось уцелеть, выползла из ямы и пришла в город. Парализованная страхом, она сначала не могла говорить, но наутро рассказала обо всем, что произошло. Также о подробностях той расправы евреи узнали от одного белорусского полицая, который описал еще то, как некий цирюльник напал на офицера СС с бритвой и был забит до смерти прикладами.

Оставшихся в здании суда — приблизительно полторы тысячи человек — повели в Перешику, которая теперь была отделена от ярмарочной площади забором. Любопытные местные жители собрались, чтобы понаблюдать за мрачной процессией, конвоируемой к месту, которое с этого момента стало новогрудским гетто. Большинство не выказывало эмоций. Лишь один местный житель, когда конвоируемые проходили мимо, снял свою шляпу в знак уважения к страданиям евреев.

После первой ночи, проведенной в лесу, Асаэль и Зусь начали поиски безопасных убежищ для семьи Дзенсельских. Наиболее слабых в группе — престарелых родителей и ребенка Тайб — надо было пристроить первыми. Найти пристанище для стариков было относительно просто; гораздо труднее было подыскать место для грудного ребенка, чьи крики легко могли привлечь внимание соседей. Братьям отказывали несколько раз, прежде чем они нашли одну польскую пару. Эти поляки буквально влюбились в ребенка, который имел поразительное сходство с их собственным умершим малышом.

Разработали план, в соответствии с которым Бельские должны были оставить ребенка у заднего окна дома этой польской пары с запиской, где будет указано христианское имя. Найдя ребенка, семья известит местные власти, которые, надеялись Бельские, разрешат им оставить ребенка у себя. Этот план был хорош тем, что полностью ограждал поляков от обвинений в укрывательстве евреев.

И вот в морозный зимний вечер, завернутую в одеяла грудную девочку положили у заднего крыльца. Через несколько минут, когда одна из пеленок развернулась, она громко закричала. «Это хорошо, — подумали прятавшиеся на опушке леса Бельские, — все услышат крик». Но проходили минуты, а из дома никто не выходил. Не находившую себе места от волнения мать с трудом удерживали, чтобы она не бросилась к своему ребенку, чей плач постепенно ослабевал. Потом из дома появился человек. Он позвал свою жену, чьи крики моментально привлекли целую толпу соседей.

На следующий день прибыл начальник местной полиции, чтобы посмотреть на ребенка. Взглянув на ребенка, он объявил:

— Я хочу удочерить ее.

Но полька наотрез отказалась.

— Господь послал этого ребенка мне, — сказала она. — Я бездетна, и она моя!

Начальник полиции смягчился и разрешил им оставить девочку у себя. Через несколько недель еврейка Лола была крещена по католическому обряду.

После того как наиболее уязвимые члены семьи обрели надежные пристанища, братья нашли укрытия и для остальных. Они пообещали время от времени навещать каждого и перемещать их в случае опасности на новое место. Объектом особенного внимания Асаэля была Хая Дзенсельская, которой исполнилось двадцать три года. Когда она пожаловалась на кашель, он прошел много километров, рискуя собственной жизнью, ради того чтобы найти аптекаря и принести ей лекарство.

После того как все были благополучно пристроены, Зусь и Асаэль остались наедине с мрачными мыслями о страшных событиях, которые произошли в Новогрудке. Их родители погибли, были убиты самым жестоким, самым бесчеловечным способом. Жена Зуся также погибла, вместе с ребенком, которого он никогда не узнает.

Известие о смерти родителей дошло и до Тувьи. Ему сообщили подробности: полицаи избили мать и отца, прежде чем бросить их в ров. Его отчаяние быстро переросло в ненависть. Но, кроме того, он испытывал угрызения совести. Почему он не сумел спасти родителей? И что ему было делать теперь?

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава III Сентябрь 1939 г. – июнь 1941 г.

Из книги Я был адъютантом Гитлера автора Белов Николаус фон

Глава III Сентябрь 1939 г. – июнь 1941 г. Что же побудило поляков вступить в неравную борьбу против германского вермахта? Они были убеждены в том, что франко-английские вооруженные силы немедленно перейдут в наступление на западе, где находились – в сравнении с Восточным


Глава IV Июнь 1941 г. – сентябрь 1943 г.

Из книги Морские волки. Германские подводные лодки во Второй мировой войне автора Франк Вольфганг

Глава IV Июнь 1941 г. – сентябрь 1943 г. 22 июня 1941 г. начался поход Гитлера на Россию. Его план был таков: примерно за три месяца повергнуть Россию наземь, чтобы затем вновь повернуть против Запада. Так, считал он, ему удастся избежать войны на два фронта. Это была война Гитлера.


ГЛАВА 17 Америка зашевелилась (декабрь 1941 г.)

Из книги Немецкие подводные лодки во второй мировой войне автора Дёниц Карл

ГЛАВА 17 Америка зашевелилась (декабрь 1941 г.) 20 июня 1941 года, за два дня до того, как Германия вступила в войну с Россией, от лейтенанта Мютцельбурга с «U-203» пришло неожиданное сообщение: он заметил американский линкор «Техас» в блокадной зоне. Что это значило? Почему


ГЛАВА 1 ОПАСНЫЕ ВСТРЕЧИ (сентябрь – декабрь 1941 г.)

Из книги Ахматова: жизнь автора Марченко Алла Максимовна

ГЛАВА 1 ОПАСНЫЕ ВСТРЕЧИ (сентябрь – декабрь 1941 г.) После перерыва на лето 1941 года некоторые из больших подводных лодок снова направились в Южную Атлантику. Среди них была «U-107» с командиром Хесслером, который к этому времени владел рекордом – 90 000 тонн за один выход. В


ГЛАВА 3 Война с Америкой (декабрь 1941 – июнь 1942 гг.)

Из книги Морские волки. Германские подводные лодки во Второй мировой войне автора Франк Вольфганг

ГЛАВА 3 Война с Америкой (декабрь 1941 – июнь 1942 гг.) Нападение Японии на Перл-Харбор явилось полной неожиданностью для германского адмиралтейства. Не меньшим сюрпризом оказалось оно и для командующего подводным флотом в Керневеле. Всего за несколько дней до этого Годт,


10. Вторая фаза битвы за Атлантику (Ноябрь 1940 года — декабрь 1941 года)

Из книги Вместе с флотом автора Головко Арсений Григорьевич

10. Вторая фаза битвы за Атлантику (Ноябрь 1940 года — декабрь 1941 года) Год ошибок и распыления силПринято считать, что подводные лодки в период обеих войн обычно ходили под водой и только иногда всплывали на поверхность, то есть в полном смысле слова являлись подводными


Интермедия восьмая (июнь 1941 – декабрь 1942)

Из книги Вместе с флотом [С номерами страниц] автора Головко Арсений Григорьевич

Интермедия восьмая (июнь 1941 – декабрь 1942) И глядит из всех окон – смерть. Анна Ахматова Первой в квартире номер 44, что на Фонтанке, речь Молотова 22 июня 1941 года услышала Анна Андреевна. В ее комнате приглушенный репродуктор разговаривал даже по ночам, а то и дни напролет,


ГЛАВА 17 Америка зашевелилась (декабрь 1941 г.)

Из книги Судьба ополченца автора Обрыньба Николай Ипполитович

ГЛАВА 17 Америка зашевелилась (декабрь 1941 г.) 20 июня 1941 года, за два дня до того, как Германия вступила в войну с Россией, от лейтенанта Мютцельбурга с «U-203» пришло неожиданное сообщение: он заметил американский линкор «Техас» в блокадной зоне. Что это значило? Почему


ГЛАВА 1 ОПАСНЫЕ ВСТРЕЧИ (сентябрь – декабрь 1941 г.)

Из книги Братья Бельские автора Даффи Питер

ГЛАВА 1 ОПАСНЫЕ ВСТРЕЧИ (сентябрь – декабрь 1941 г.) После перерыва на лето 1941 года некоторые из больших подводных лодок снова направились в Южную Атлантику. Среди них была «U-107» с командиром Хесслером, который к этому времени владел рекордом – 90 000 тонн за один выход. В


ГЛАВА 3 Война с Америкой (декабрь 1941 – июнь 1942 гг.)

Из книги автора

ГЛАВА 3 Война с Америкой (декабрь 1941 – июнь 1942 гг.) Нападение Японии на Перл-Харбор явилось полной неожиданностью для германского адмиралтейства. Не меньшим сюрпризом оказалось оно и для командующего подводным флотом в Керневеле. Всего за несколько дней до этого Годт,


ГЛАВА ВТОРАЯ. НЕОЖИДАННОСТЬ, КОТОРУЮ ЖДАЛИ (1941, ИЮНЬ)

Из книги автора

ГЛАВА ВТОРАЯ. НЕОЖИДАННОСТЬ, КОТОРУЮ ЖДАЛИ (1941, ИЮНЬ) Популярная всюду в нашей стране песня «Если завтра война» отзвучала на Севере уже 17 июня 1941 года, за пять суток до официального сообщения о нападении гитлеровцев. Именно в тот день всем на флоте стало ясно, что война из


Глава третья. КОГДА РИСК НЕОБХОДИМ (1941, ИЮНЬ)

Из книги автора

Глава третья. КОГДА РИСК НЕОБХОДИМ (1941, ИЮНЬ) Первые дни Великой Отечественной войны, множество неизгладимых впечатлений, эпизодов, трудностей... Первый бой, сразу прославивший североморских катерников; первая воздушная победа, с с которой началась известность морского


ГЛАВА ВТОРАЯ. НЕОЖИДАННОСТЬ, КОТОРУЮ ЖДАЛИ (1941, ИЮНЬ)

Из книги автора

ГЛАВА ВТОРАЯ. НЕОЖИДАННОСТЬ, КОТОРУЮ ЖДАЛИ (1941, ИЮНЬ) Популярная всюду в нашей стране песня «Если завтра война» отзвучала на Севере уже 17 июня 1941 года, за пять суток до официального сообщения о нападении гитлеровцев. Именно в тот день всем на флоте стало ясно, что война из


Глава первая. Июнь — сентябрь 1941

Из книги автора

Глава первая. Июнь — сентябрь 1941 Трижды ненавижу тех, кто, навязывая войну, заставляет меня убивать О грусти. — 22 июня. — Солдаты. — На марше. — Мотоциклисты. — Под Ельней. — Медсестра Тоня. — Строим операционнуюТоска или грусть почему-то нападают в светлые, тихие


Глава пятая. Декабрь 1941

Из книги автора

Глава пятая. Декабрь 1941 Портрет барона Менца. — Григорий Третьяк. — Переводчики. — Рабочая команда. — Николай Орлов. — Фельдфебель БорманУтром на построении к нам подошел взволнованный Вилли, попросил Анатолия перевести:— Сегодня приказано вести Николая к


Глава третья Декабрь 1941 — Июнь 1942

Из книги автора

Глава третья Декабрь 1941 — Июнь 1942 К началу зимы 1941 года события на фронте развивались не самым лучшим образом для русских. Немцы бомбили Ленинград, который теперь был практически отрезан от внешнего мира, и там несчастные люди умирали от голода. Гитлер надеялся, что