Будни дремучего антикоммунизма

Будни дремучего антикоммунизма

Для атмосферы внутри германского фашистского посольства, отличавшейся крайней антикоммунистической ограниченностью, была характерна какая-то самоизоляция, в которую без особой нужды поставило себя большинство сотрудников.

Эти исходившие из принципа «не может быть того, что не должно быть» дипломаты и служащие посольства фашистской Германии просто не хотели видеть, что снабжение основными видами продовольствия в те годы в Москве уже в значительной мере было налажено. Хотя кое-где временами и происходили сбои, в крупных булочных города, например, всегда имелось по меньшей мере до 20 различных видов хлебобулочных изделий. В специально оборудованных магазинах можно было купить мясо, птицу, рыбу и молочные продукты. Продавались хорошие шоколадные конфеты и другие кондитерские изделия, национальные русские сладости, например клюква в сахарной пудре, и многое другое. Рыба и рыбные консервы, камчатские крабы, осетрина и стерлядь были самого высокого качества. А лучшее в мире московское мороженое, которое приготовлялось в необыкновенно разнообразных вариантах, на хорошо оборудованных фабриках! Оно продавалось и летом и зимой при 20-градусном морозе в великолепной упаковке прямо на улице и, конечно, в специальных кафе-мороженое. Крупные продовольственные магазины, скажем на улице Горького, были открыты до 22-х и даже до 24 часов.

Поскольку в свободное время я с удовольствием предпринимал ознакомительные прогулки по магазинам, я, конечно, знал, какие продукты есть в магазинах, каково их качество. Иногда я покупал что-нибудь на пробу, чтобы самому убедиться в хорошем качестве и вкусе продукта.

Если обычный потребитель в Москве еще нередко испытывал трудности в получении того или иного продукта, какой он хотел иметь к обеду или на ужин, то для сотрудников дипломатических представительств это в целом не вызывало каких-либо трудностей, так как имелось специальное бюро для зарубежных представительств, где можно было сделать письменный заказ. А на другой день вы получали там по недорогой цене и в хорошей упаковке все, что требовали душа и желудок, – от икры до осетрины, от клюквы в сахаре до шоколадных конфет «Мишка», от сливочного масла до овечьего сыра и консервированных камчатских крабов.

Продукты, которые, может быть, не каждый день имелись в государственных магазинах, можно было купить на каком-либо из колхозных рынков, где цены были несколько выше, чем в магазинах.

Я рассказываю об этом столь подробно, ибо при таком положении совершенно не мог понять того, что почти все дипломаты и многие другие сотрудники посольства фашистской Германии в Москве – в дипломатических представительствах других капиталистических государств дело обстояло подобным же образом – выписывали большинство каждодневно требовавшихся продуктов, включая скоропортившееся молоко и молочные продукты, из Финляндии, которые доставлялись оттуда самолетом. Ведь каждый антикоммунистически настроенный дурень совершенно точно «знал», что если вы будете употреблять «коммунистические» продукты и деликатесы, да к тому же еще в большевистской столице, то «вы подвергаете себя опасности отравиться». Хорошо-де известно, что на соответствующих коммунистических фабриках царит антисанитария. Глупцы-антикоммунисты, которые задавали тон в посольстве фашистской Германии, а также и в большинстве других посольств капиталистических государств, разглагольствовали, что на молочных фермах, колбасных и мясных фабриках, в рыбных консервах и московском мороженом кишат-де миллиарды гнилостных бактерий и возбудителей всевозможных болезней. И все они будто бы лишь дожидаются того, чтобы наброситься на безобидных, ничего не подозревающих дипломатов капиталистических государств и сгубить их вместе с их семьями. Эти одурманенные антикоммунизмом люди пытались противодействовать выдуманной «большевистской угрозе» тем, что из принципа выписывали себе продукты из Финляндии.

Я знаю, что сегодня это может показаться преувеличением и неправдой, но могу поклясться, что в посольстве фашистской Германии в Москве тогда, накануне ее нападения на Советский Союз, дело обстояло именно так. Антикоммунизм настолько затуманил людям головы, что они без всяких раздумий верили всяким небылицам, глупейшей лжи, верили любым абсурдным утверждениям и повторяли их.

Конечно, тогда имелись люди, которые умели превращать антикоммунизм в звонкую монету. Для тех, кто охотился за деньгами – а среди них находились, и не только в то время, также дипломаты из капиталистических стран, – было чрезвычайно выгодно распространять россказни о том, что ввиду «плохого снабжения» продовольствием, его «плохого качества» и «антисанитарии» в Москве совершенно необходимо все получать из Хельсинки с доставкой самолетом. Ведь таким образом можно было установить фантастические цены при расчете прожиточного минимума в Москве, который, в свою очередь, служил основой для определения суммы надбавки за работу за границей. Доставка на самолете из Хельсинки в Москву скоропортящихся продуктов стоила, безусловно, немалых денег. И разумеется, нельзя было проверить, действительно ли кто-то получал масло и хлеб, молоко и сыр, мясо и колбасу всегда из Хельсинки, или этот «кто-то» все же, может быть, предпочитал приобретать основные продукты питания в Москве, где все это можно было получить не только значительно дешевле, но и в более свежем виде и лучшего качества. И конечно, каждый громко заявлял о том, что вынужден покупать все в Хельсинки.

Когда я, заняв впервые свое место за общим обеденным столом в посольстве, как бы между прочим заметил, что московское мороженое – это совершенно замечательное лакомство, я привел всех присутствовавших в ужас. Советник посольства и заведующий консульским отделом фон Вальтер с укоризной посетовал на легкомыслие, с которым я рисковал отравиться или заразиться какой-либо серьезной болезнью. Ведь любому известно, утверждал он, какая антисанитария царит на московских продуктовых предприятиях. Кроме того, ведь здесь все, даже мороженое, готовится на бараньем жире, и уже одно представление о том, что он должен есть нечто подобное, вызывает у него отвращение. Мой вопрос, ест ли он с таким же отвращением и русскую икру, которую он купил очень дешево и потреблял в огромных количествах, кажется, его несколько смутил. Когда речь зашла об икре, то к «антисанитарии» и даже к бараньему жиру он отнесся уже с большей терпимостью. К тому же, сказал он, при изготовлении икры бараний жир, возможно, и не применяется.

Как раз в это время в Москве находились представители крупных немецких фирм, которые наряду с прочим рассчитывали продать Советскому Союзу комплектное оборудование для молочных заводов и других предприятий пищевой промышленности. Я обратился к одному из этих специалистов с просьбой, чтобы советские партнеры показали ему в Москве или ее округе какое-нибудь предприятие пищевой промышленности и чтобы он взял меня туда с собой. Эта просьба была быстро удовлетворена, и я вместе с этим опытным немецким специалистом побывал на одном из крупных молокозаводов Москвы.

Прежде чем попасть в цеха, нам пришлось пройти тщательную санитарную обработку – хорошенько вымыть руки, продезинфицировать обувь, одеть белоснежные халаты и колпаки. Проделав все это, мы внешне стали походить на сотрудников молокозавода, для которых ежедневная санитарная процедура подобного рода была само собой разумеющимся делом. Их белые халаты, правда иногда не совсем новые, были всегда безупречно чисты. Мой немецкий специалист-промышленник был явно поражен – поражен не только интересовавшей меня прежде всего чистотой, но и производительностью оборудования и высоким качеством продукции.

Все же после осмотра я задал ему конкретный вопрос, имеется ли существенное различие между санитарным состоянием этого молокозавода и сравнимого с ним хорошего немецкого или другого предприятия. У этого большого московского молокозавода, где царят образцовая чистота и порядок, сказал он, сравнимый немецкий молокозавод мог бы многому научиться. Что же касается санитарии, продолжал он, то он не обнаружил тут ни одного упущения, и, конечно, все, что производится на таком заводе, можно есть или пить безо всяких опасений. Это, между прочим, относится и к производству мороженого, включая упаковку. В этой области Германия чрезвычайно отстала, поскольку там приготовление мороженого зачастую осуществляется в мизерных количествах, так сказать, в ваннах или тазах. Тогда я рассказал ему о том, что московское мороженое якобы замешивают на бараньем жире. Пожав плечами, он сказал, что считает невозможным существование дураков, которые верили бы подобной чепухе.

Теперь у меня имелись веские доводы для делового углубления беседы о «санитарии и гигиене» за обеденным столом в посольстве фашистской Германии. Я добросовестно и с явным удовольствием доложил о нашем с немецким промышленником личном ознакомлении с санитарным состоянием московских пищевых предприятий. Все слушали с явным интересом, включая советника Хильгера и генерала Кёстринга. При этом я не забыл привести замечание упомянутого немецкого специалиста в адрес людей, считавших, что для приготовления московского мороженого используется бараний жир. Господин фон Вальтер в смущении пробормотал что-то вроде «это было сказано лишь в шутку» и т.д. Впрочем, заявил фон Вальтер, он никогда не пробовал московского мороженого и не намерен делать этого и в будущем, а продукты он и впредь будет выписывать из Хельсинки. Подобные разговоры за обеденным столом были теперь в целом обычным делом.

Как-то раз за обедом я стал с похвалой говорить о плавательном бассейне у Речного вокзала на канале Москва – Волга. Мне было известно, что он существовал уже не меньше двух лет, но еще ни один сотрудник посольства фашистской Германии и никто из немецких журналистов не отважился побывать в этом чудесном, хорошо оборудованном, открытом для всех бассейне, как и ни в каком-либо другом. Поэтому я перед поездкой туда ради осторожности спросил генерала Кёстринга, возле которого стоял Хильгер, нет ли каких-либо причин, по которым нам следовало бы избегать посещения упомянутого открытого плавательного бассейна. Причем я выразил сожаление, что, будучи сотрудником посольства в Москве, не могу ходить в городской плавательный бассейн. Кёстринг грубо ответил: «Что ж, сходите. Но не один. До сих пор это у нас не было принято. Попытайтесь, а после расскажете нам, как там все было!»

Поскольку никто из сотрудников фашистского посольства так и не отважился пойти в «большевистский» бассейн в Москве, я направился туда в первый раз с одним из немецких журналистов, а на следующий день – со своей женой Шарлоттой, которая тогда как раз гостила у меня в Москве. И вот потом за обедом в посольстве я подробно рассказал о красивом и удобном спортивном сооружении. Дорожки для плавания там были разграничены деревянными поплавками, к воде проложены сходни, имелись вышка и мостки для прыжков в воду. Плавательный бассейн находился на сильно расширенном участке канала Москва – Волга, рядом с московским Речным вокзалом, откуда отправлялись пароходы в дальние рейсы по стране – до Ладожского озера и Белого моря на севере и к устью Волги у Каспийского моря на юге. Плавательный бассейн составлял лишь часть большого спортивного комплекса. Раздевалка и гардероб, закусочная и буфет, оборудованные очень практично и целесообразно, располагались на берегу. На спортивных площадках были установлены различные снаряды, имелись беговая дорожка, а также зеленая лужайка для любителей загорать и еще многое другое, что требуется для массового спорта.

«Стреляные зайцы» – что касалось Москвы – из посольства фашистской Германии слушали мой рассказ с явным неодобрением и удивлением. «А если бы к вам там пристали большевики? – спросил меня какой-то секретарь посольства. – Ведь люди сразу же догадались, что вы – иностранец!» Я ответил, что иностранец в плавках ничем не отличается от москвича. И почему, собственно, кто-то должен ко мне приставать, если я сам никого не задираю? Служащие бассейна и все другие, кто там был, относились ко мне так же вежливо, как и я к ним. Моей жене, упомянутому журналисту и мне очень понравилось посещение этого очень привлекательного спортивного комплекса, и мы намерены бывать там и впредь.

Как уже отмечалось, затхлая атмосфера в посольстве фашистской Германии в Москве характеризовалась недоверием, враждебностью к коммунизму, ограниченностью и самоизоляцией от окружающего мира, где кипела жизнь, где в противоречиях, а порой и в муках строился социалистический мир. Я пытался постепенно, шаг за шагом ослабить и устранить предвзятость, которая мешала этим людям пользоваться собственным рассудком, самостоятельно наблюдать и думать.

Тогда в Москве я воочию убедился, сколь губительно действует даже на более или менее образованных, разумных и нормальных людей настойчивая, длящаяся десятилетиями антикоммунистическая, клеветническая пропаганда. Это в такой же мере относилось и ко многим дипломатам и служащим представительств других капиталистических стран. Сотрудники посольства фашистской Германии находились в Москве не один год. У них были глаза и уши, чтобы самим ознакомиться с окружающей действительностью, с жизнью Советского Союза. Но, охваченные проникнутой ненавистью предвзятостью эксплуататорских классов, они замкнулись в своем нереальном мирке дипломатической самоудовлетворенности. Уверовав в формулу «не может быть того, чего не должно быть», они просто не видели реальностей бурно развивавшегося окружавшего их мира социализма.