Глава 24 Вершины Анд

Глава 24

Вершины Анд

И я взошел по лестнице земли…

Нет, воздух! — не продавайся!..

все продается в мире, только ты…

держись!..[69]

Пабло Неруда

Через пять дней, во вторник, 26 сентября 1972 года, мы с Лалю Ганчевым отправились в Латинскую Америку. Первая остановка была в Праге. Профессор Травничек — председатель чехословацкого Народного фронта — встретил нас очень сердечно. Он страстно любил горы и часто ездил в Болгарию осваивать новые маршруты. Пообедали мы в пражском Клубе архитекторов. Из разговора мне запомнились грустные размышления, которыми поделился с нами профессор:

— Наш социализм и без того несовершенен, но когда в нем распространяется вульгарное потребительство, он превращается в нечто ужасное. Общество, которое должно было стать коллективистским, порождает эгоистов, причем таких, каких свет не видывал.

Травничек заметил, что я хромаю, и почти насильно отвел меня к д-ру Крчилеку.

— У вас флебит в достаточно острой форме, — констатировал тот. — Посмотрите, как потемнела нога. Это плохой признак. Опасайтесь тромбофлебита. Ничего утешительного сказать вам не могу, но выпишу хорошие лекарства.

В пражском аэропорту нас провожало несколько сюрпризов. Мы застали митинг в связи с визитом Анджелы Дэвис. Оказалось, что на Кубу мы с ней полетим на одном самолете. Из-за этого наш первый класс заменили на второй. Лалю кисло улыбнулся:

— Красивой женщине я и сам всегда уступлю место. Но вот это — идиотизм политических чиновников.

В битком набитом самолете нам предстояло пережить пятнадцатичасовой перелет. Я прислонился горячим лбом к иллюминатору. Мы долго преследовали закат. Как собака, которая гонится за истекающей кровью добычей. Земля была скрыта мрачными облаками: сперва они походили на скальные глыбы, а потом — на разрушенные крепости. Мне никогда не доводилось видеть такие угловатые облака. Они плыли как черные айсберги. Наконец мы увидели огни Монреаля. Здесь самолет должен был совершить техническую посадку для подзаправки.

Поскольку пассажиры первого класса выходят первыми, а садятся последними, не было никакой опасности столкнуться с Анджелой. Встреча произошла уже в аэропорту, в зале транзитных пассажиров. Тут уже не было никакого митинга по поводу прилета чернокожих героев. Наоборот — полуночный аэропорт был пуст. Когда Анджела, Кендра и Франклин увидели меня, они чуть не упали в обморок от удивления. Я не смог им объяснить, что мы летим одним рейсом. Чтобы сделать что-нибудь понятное, я купил всем кофе. А когда объявили, что пассажиров нашего самолета просят пройти на посадку, по тому, как Анджела со мной попрощалась, стало ясно, что она не воспринимает меня как своего попутчика. Второй класс поднимался по трапу в хвостовой части самолета.

Спустя еще несколько часов мы сели в Гаване. Несмотря на полуночный час, в аэропорту бушевал огромный митинг. Под портретами чернокожей красавицы толпа пела новую песню, сочиненную специально в ее честь. Мы остались запертыми в самолете еще на час и наблюдали за фиестой в иллюминаторы. Если бы я увидел эту картину в небесах, я бы воспринял ее хладнокровнее. Мне ведь знакомы видения Тинторетто и Микеланджело. Но здесь — этот черный апокалипсис сводил меня с ума. Только после того, как ураган восторга поутих, выпустили и остальных пассажиров. Нас встречали Мария-Тереса Малмиерка, наш посол Ангел Будев, атташе по культуре и другие. Немного погодя подъехал и Луис Гонсалес Мартурелус — главный координатор Комитета по защите революции, по приглашению которого мы и приехали. Вот только наш багаж из Праги еще не прибыл. Кубинцы выглядели такими усталыми, что я предложил больше не ждать. Нас поселили в большом отеле «Гавана Либре» (прежде — «Гавана Хилтон»), который открылся новогодним балом того же 1 января, когда революционные отряды Фиделя захватили столицу. Рассказывают, что с балкона этой гостиницы скрылся на вертолете от преследователей диктатор Батиста. Но на Кубе, как и во всей Латинской Америке, расстояние между правдой и легендой совсем невелико.

От перевозбуждения я долго не мог заснуть. И не потому, что обстановка была слишком шикарной. Номер 6 на 18-м этаже (до крыши еще 7 этажей). Огромные апартаменты с огромным балконом, с которого открывается вид на нечто темное, таинственное и притягательное, как смысл жизни. Я искупался и побрился. И тут стало светать. С рассвета и началось мое открытие Гаваны. Фантастическое впечатление! Город, который выходит из океана ночи и запутывается в цветах, совсем не похожих на наши. Наконец я уснул.

Ближе к обеду меня разбудил Марио Кастилиано, гордый мулат — наш переводчик и сопровождающий. Я ел лягушачьи лапки (размером больше куриных ножек) с белым чилийским вином. Салат был из дыни или чего-то похожего.

В 15 часов состоялась наша первая встреча с Национальным управлением комитетов в защиту революции. На ней присутствовало все руководство во главе с Луисом Гонсалесом. Из его сообщения мне стало ясно, что их главной задачей на настоящий момент является создание «микробригад», которые организовывали бы всех заниматься всем подряд. От сафры (сбора сахарного тростника) до сафры. Я с грустью понял, что они стремятся перенять наш подход.

(Гертруда Стайн говорила об американских чернокожих революционерах, что, потеряв вместе со своей африканской родиной все существенное, они борются за бессмысленные вещи.)

После этого первого знакомства кубинцы повели нас приодеться, потому что наш багаж все никак не находился. Я был категорически против, но Лалю посоветовал мне не обижать хозяев. Вот так мы и попали в магазин, который вообще-то был складом. На Кубе в то время не существовало других магазинов. Торговлю словно бы полностью заменило собой снабжение (как при советском военном коммунизме, которого в нашей Восточной Европе, слава богу, кажется, не наблюдалось). Большинство общественных услуг были все еще бесплатными. Деньги теряли смысл. Впрочем, циркулировало несколько видов денежных знаков, так что лучше я воздержусь от обобщений. Некогда известные гаванские магазины, предназначенные для самых богатых в мире туристов, сейчас стали клубами или были переделаны под жилье. На нашем складе нам дали примерить по паре брюк и по две рубашки. Боюсь, этот набор полагался одному кубинцу на целый год. Марио Кастилиано воспользовался случаем, чтобы попробовать убедить нас в том, что, пока мы находимся на Острове свободы, нам очень желательно отказаться от европейских пиджаков и особенно галстуков. «Эти штучки-дрючки не для официальных мест…» — ворчал Марио. Когда мы с Лалю, одетые во все новое, посмотрели друг на друга, то прыснули со смеху. Мы были неузнаваемы — или, точнее говоря, неотличимы от всех остальных.

После ужина нас отвели на большую сиесту по случаю завтрашнего 28 сентября — одного из праздников революции. В этот день двадцать лет назад с балкона бывшего президентского дворца Фидель Кастро объявил о создании комитетов в защиту революции, которые все еще олицетворяли власть на Кубе. Сейчас на площади перед дворцом ожидался гала-концерт и танцы. В эти дни люди по всей стране ходили в белых самодельных касках из картона, символизирующих строительство социализма, и в красных платках на шее, символизирующих революционную бдительность. Думаю, нет другого такого народа, который смог бы устроить подобный всеобщий политический карнавал. Прослушав пламенную речь товарища Эстрады, мы с Марией-Тересой пошли бродить по улицам Гаваны. Она хотела убедить меня в том, что праздник был повсеместным. А может, сама хотела увериться, что организаторскую работу провели на высшем уровне. Даже на самых маленьких улочках фиеста оказалась абсолютно натуральной. Песни становились все лиричнее. Гитару уже не заглушали крики. А те, кто танцевал, очевидно, были поголовно влюблены. Все большие или маленькие кубинские фиесты походили на свадьбу. Как будто сама Куба в этот миг выходила замуж, а мы были лишь детьми, которые подпрыгивают в сторонке, обезумев от воодушевления. Но за кого же выходила замуж Куба?

Всю ночь я ворочался с боку на бок в огромной кровати. Мне снились фиесты, в конце которых появлялся Хемингуэй и стрелял в воздух из ружья, как наш сторож на цыганской свадьбе.

На другой день (уже 28 сентября) в обед мы пошли в таверну Хемингуэя — в знаменитую «Бодегиту дель Медио». Это история, которую я люблю вспоминать, потому что она венчала собой одну из самых моих фатальных иллюзий.

Нас встретил сухонький старичок Мартинес — в прошлом основатель и владелец заведения. Помещение напоминало бар из ковбойских фильмов.

— Эрнест обычно садился вот сюда… — начал свой рассказ Мартинес. — Он приходил утром выпить по мохито с друзьями. Правда, не всегда ограничивался одним бокалом. Как-то он упал со стула. У него было много друзей. Потому он и подал мне идею открыть «Бодегиту». «Мартинес, — сказал мне Эрнест, — они постоянно приходят ко мне домой и совершенно не дают работать. Открой-ка ты таверну, чтобы мы собирались там, а не у меня дома!» И когда таверна была открыта, он написал мне стихотворение на стене:

Mi mojito

en-la-Bodegita

y

mi daiquiri

en-el Floridita.

Вот и все стихотворение. Мой мохито в «Бодегите», а мой дайкири во «Флоридите». «Флоридитой» называлась соседняя таверна. Дайкири мамби (или просто дайкири) делается из сока половинки лимона, 1 ложки сахара и 42 граммов белого рома. Льда, смолотого в пену, кладется как можно больше. Реклама утверждает, что это самый лучший прохладительный напиток, который вы когда-либо пробовали. Мохито же — это то же самое плюс erba Buena, которая есть не что иное, как мята перечная. В сочетании друг с другом эти простые вещи превратились в некий мистический ритуал. Кажется, что, подобно царю Мидасу, который превращал все, к чему он прикасался, в золото, Хемингуэй превратил все в легенду. И эту тень славы невозможно было стереть. В Париже или в Мадриде любое заведение, в которое когда-либо заходил писатель, спешило этим похвастаться. (Дора даже обнаружила ресторан недалеко от Пласа Майор, на дверях которого висела табличка: «Сюда никогда не заходил Хемингуэй!»).

После того как мы выпили по мохито за барной стойкой, Мартинес отвел нас во внутреннее помещение, где можно было сесть за столик. К потолку на крючке был подвешен стул. И каждый, кто был здесь, как и я, впервые, спрашивал, что это означает. Тогда официант или кто-нибудь из завсегдатаев рассказывал историю про одного журналиста, корреспондента-путешественника, охотника за новостями, который долгое время жил в Гаване, а потом был отправлен на какой-то из европейских фронтов под Гвадалахарой. «Бодегита» к тому времени уже превратилась в его кабинет — или в наблюдательный пункт. И вот журналист попросил Мартинеса проследить, чтобы никто не садился на его стул, пока он не вернется. Старый идальго тут же подвесил стул к потолку. Но журналиста убили. И стул стал памятником, который каждый день рассказывает его историю.

Впрочем, «Бодегиту» власти закрыли (вероятно, после смерти Хемингуэя). Мартинес говорил о том времени лишь намеками. К счастью, на Кубу прилетел Сальвадор Альенде, который захотел посетить таверну своих светлых воспоминаний. За одну ночь ее восстановили, и уже на следующий день Мартинес поднес ему за барной стойкой ледяной мохито.

Я смотрю на сегодняшнее заведение — оно все испещрено надписями и подписями. Они сгущаются, как ржавчина. Время от времени часть стен закрашивают (их чистят, как чистят ствол ружья), чтобы освободить место для новых «последователей Хемингуэя». И ржавчина тут же разъедает стены снова. Это профанация любой оригинальности и судьба любой художественной идеи, даже если она не настолько соблазнительна и доступна, как стены «Бодегиты».

«Маленькая таверна превратилась в тавернищу», — написал Гилен. А Мартинес предложил нам тоже черкануть что-нибудь на стене.

Мне пришлось вставать на стул, потому что то место, которое мне указали, было почти под потолком. Мартинес держал меня за ноги, чтобы я не упал. А я уже и впрямь намеревался упасть, потому что увидел с обеих сторон подписи Брижит Бардо и Жени Евтушенко. Но все же я смог нацарапать несколько строк:

В «Бодегите»

я пил, как джигиты.

О, Господи сибонеев,

я видел столько счастья до сих пор,

что будет мой конец

ужасен

и так скор!..

Но прежде чем душа отлетит,

она «Бодегиту» навестит,

и ей нальют, конечно, напоследок.

Когда мы перевели это стихотворение Мартинесу, он поклонился и сказал: «Господин, я буду вас ждать». А пока я соображал, как же это такой старик намеревается живым и здоровым дождаться моей души, он подарил мне открытку с изображением «Бодегиты».

— Художник — мой друг! — похвастался он. — Его зовут Кармело Гонсалес. Запомните это имя!

Пока мы были в таверне, какой-то фотограф все время снимал нас. Я не предполагал, что увижу эти фотографии, но судьба распорядилась по-другому. Спустя несколько месяцев после нашего возвращения из Латинской Америки мой дом посетила незнакомая женщина. Она была в трауре. Незнакомка рассказала, что ее сын, возвращаясь с Кубы, погиб в авиакатастрофе в цюрихском аэропорту. И вот, получив его вещи, она обнаружила среди них альбом с фотографиями, предназначенными для меня. И ей захотелось сделать то, что не успел ее сын. Я был потрясен. Я знал о трагедии, случившейся с нашим самолетом. Тогда погиб и мой друг детства — самого раннего детства — дирижер Месру Мехмедов. В тырновском детском саду мы были влюблены в одну и ту же девочку — Фани. У Месру был изумительный музыкальный слух и человеческое обаяние. Мне казалось, что он все делает лучше меня. Например, на день рождения Фани я купил ей в книжном цветную картинку «Ангел-хранитель над пропастью во ржи». А он подарил ей книгу «Пиноккио» — большую, цветную, с плотными картонными страницами. И это меня просто убило…

Было 28 сентября 1972 года. К вечеру мы подошли к площади Революции, чтобы принять участие в демонстрации по случаю 12-летия с момента основания КЗР, Комитетов защиты революции. Из-за жары митинги обычно проходили ночью. И часто продолжались до первых петухов. Это мероприятие, которое началось в 20.30, не было значительным. (По данным «Гранмы», на площади собрались 1 000 000 кубинцев. Судя по сведениям, которые получил я, их было всего 800 000!)

Трибуна была построена напротив памятника Хосе Марти. Памятник же был возведен во времена диктатора Батисты. Ходили слухи, что он, этот алчный мулат Фульхенсио, был в молодости экономом в имении Кастро. После нескольких кордонов контроля мы оказались за трибуной (отсюда она напоминала строительные леса). Я увидел Николаса Гильена, и мы договорились о встрече в понедельник. Фидель приехал вместе с Анджелой. После этого мы поднялись на свои места. Они оказались намного левее Фиделя и Анджелы, но достаточно высоко, так что мы могли спокойно наблюдать за всем происходящим. А когда я бросил взгляд на площадь, забитую народом, со мной опять случился приступ моей клаустрофобии. К счастью, на трибунах позволялось курить, и Фидель уже дымил своей сигарой. Освещение было таким, что можно было прочитать текст любого плаката и даже различить черты лиц присутствующих. Марио Кастилиано толкнул меня локтем и указал на броскую надпись почти по центру: Jorge Dimitrov presente!

— Как так присутствует? — удивился я такой поэтической вольности.

— Присутствует школа, которая носит его имя.

К сожалению, отличное освещение позволяло мне увидеть и другое. Какие-то странные лодки плавали то тут, то там над головами людей. Когда я вгляделся, я увидел, что это носилки, на которых выносят потерявших сознание людей.

На этой площади была невероятная акустика. Каждый голос звенел, как колокольчик.

Первым произнес речь главный координатор Луис Гонсалес Мартурелус. После него слово предоставили Анджеле Дэвис. И наконец, встал Фидель. Он расстегнул широкий ремень с кобурой, в которой был пистолет, и бросил его на сиденье. Немного постоял у микрофона, вслушиваясь в крик восьмисот тысяч собравшихся, после чего вдруг поднял руку — и площадь замерла в той тишине, от которой просыпаются мельники на Господних мельницах. После такого театрального, эпического начала Фидель, к моему удивлению, вместо того чтобы изречь какую-нибудь величественную фразу, начал бранить собравшихся. Он говорил что-то вроде:

— Что это была за толкучка в начале митинга?! Есть порядок в этой стране или нет? Вы когда-нибудь слышали о дисциплине? — После каждого вопроса Фидель делал длинные паузы, когда тишина воздействовала еще страшнее. — А может быть, вы хотите показать, что правы те, кто утверждает, будто на Кубе царит хаос? Это правда?

— Noooo! — кричала виноватая и ужаснувшаяся площадь. И тут же замолкала, чтобы понять, что хочет сказать Фидель.

— Или, может, вы просто хотели поближе разглядеть Анджелу?

Сейчас все кричали:

— Si! Fidel! Si!

— Значит, во всем виновата Анджела?!

— Noooo!

Это не было речью. Это был какой-то абсурдный и при этом вполне реальный разговор между личностью и обществом. Редкое сочетание актерского мастерства, фанатичной революционной фразеологии и навыков массового гипноза. Мне не доводилось видеть другого такого оратора-мага. А ораторов я на своем веку повидал.

Во время кульминационной паузы в драматической бездыханности площади вдруг прозвучал голосок ребенка, который сидел на плечах отца.

— Фидель! — крикнул он.

— Что? — спросил главный команданте.

Но ребенок, наверное, не знал больше ни одного слова.

— Хорошо кричишь! — продолжил Фидель. — Значит, тебя хорошо кормят. Через год будешь кричать еще лучше.

Сразу после этого Кастро продолжил тему, начатую Анджелой, которая выступала в защиту какого-то Билли Смита — политического заключенного, «пантеры», который застрелил, насколько я понял, двух полицейских.

Буквально на следующее утро Гавана проснулась в портретах этого Билли и в лозунгах в его защиту.

Когда митинг закончился, на выходе с трибуны, которая сейчас напоминала мне гигантскую гильотину, я потянул за рукав Анджелу. Мне пришлось снять белую смешную каску, чтобы она убедилась в том, что это именно я, а не какое-нибудь привидение. Пока она давала мне автограф на этом картонном символе, к нам подошел Фидель. Посмотрел он на меня с подозрением, но все-таки похлопал по плечу. Возможно, именно тогда я и заразился той страшной болезнью… Я почувствовал себя профессиональным революционером.

В пятницу утром 29 сентября я достаточно скептично вспоминал свои ночные площадные настроения. Мы гуляли по Мирамару, неторопливо бредя по Кинта Авенида и ощущая себя в царстве вечной романтики.

На обед мы зашли в ресторан «Эль патио» — дом конкистадоров напротив церкви времен Фернандо Писарро, по маршрутам которого мы собирались двигаться. Но не сразу. После обеда мы отправились в пригород San Francisco de Paula. И вот мы уже стояли перед Finca el vigia — сторожевой башней (или, иначе говоря, домом Хемингуэя). Ее построили французы. Сейчас башню ремонтировали, и она была закрыта для посетителей. Но наш сопровождающий Марио имел чрезвычайные полномочия.

Знаменитая яхта лежала в траве, покрытая брезентом, как труп жертвы уличного инцидента. Сначала мы заглядывали в окна, но вскоре нас пропустили внутрь. Большой дом с трофеями и афишами коррид. Кабинет Эрнеста был сравнительно небольшим, и там царил хаос. Возможно, все перевернули с ног на голову уже после его смерти. Простые белые библиотечные полки, книги перемежались с коллекцией ножей. Пишущая машинка тоже стояла на полке на высоте локтей сидящего. Неужели именно здесь он и писал, стоя? Очень неудобно! Мне в это не верилось. В кабинете оказался и письменный стол, но он весь был завален сувенирами, гильзами и еще кучей всякого разного. Над ним висели ружье и львиная шкура. Кровать была просторной, но какой-то короткой. Хороших картин я не заметил, кроме одной — тарелки, расписанной Пикассо. Старая тахта. Может, именно на ней Эрнест вносил поправки в свои рукописи. Стакан с карандашами, которые его жена точила каждое утро. В туалете тоже была небольшая библиотечка. И мы поднялись на знаменитую башню, на этот печальный и слепой теперь телескоп. Оттуда была видна вся Гавана, холмы и пальмы цвета цемента.

Во дворе около огромного бассейна грелись на солнышке последние из пятидесяти девяти кошек Эрнеста. Какая-то женщина из общества защиты животных заботилась о них, но они были худыми и грязными, а может, и бешеными.

Этот хаотичный мир сторожил пожилой охранник в форме цвета хаки с кольтом на поясе. Он все время молчал и следил за нашими руками, как будто подозревал, что мы можем что-нибудь украсть. Только когда мы предложили ему сфотографироваться вместе на память, он пробурчал что-то вроде Mucho calor. Когда мы уже собирались уходить, он вдруг разговорился. Сказал, что хочет подарить мне одно из писем Хемингуэя. Я вспылил:

— Вас сюда поставили, чтобы вы охраняли эти письма, а не для того, чтобы вы их раздавали направо-налево! Дайте мне только взглянуть на мой счастливый билет.

«Подарок» оказался очень странным: пожелтевший листочек, на котором резиновой печатью рукописным шрифтом было оттиснуто следующее: «Я никогда не пишу писем. Эрнест Хемингуэй». Эта печать тоже была заказана его женой Мэри. Такие «ответы» она отправляла тем, кто присылал читательские или еще какие-нибудь излияния ее мужу. Сама печать потерялась, но осталось несколько проштампованных листов.

Я вдруг вспомнил свою первую работу. Вспомнил образцы формальных писем, какими я отвечал графоманам, выдававшим себя за «глас народа». И вот сейчас я по иронии судьбы получил такое письмо от мертвого Хемингуэя. Каким образцом мне воспользоваться, чтобы ответить на него? Пустой лист бумаги не был бы таким страшным. В небе вились стервятники.

После ужина мы прошли через шикарные апартаменты атташе по культуре и закончили свой путь в роскошной резиденции посла. (Что представлял собой знаменитый дом Хемингуэя в сравнении с этим дипломатическим дворцом!) В саду под гигантским фикусом я должен был выслушать рассказ о грандиозных планах посольства. В конце старый друг Ангел Будев отвел меня в сторону и попросил выяснить, когда я вернусь домой, не возводят ли на него напраслину. У него было такое чувство, что кто-то беспрестанно шлет на него доносы.

С тех пор мне приходилось слушать эту печальную исповедь в каждом посольстве. Я думал, что это мания преследования, которая всегда развивается в маленьком замкнутом коллективе. Увы, скоро я понял, что человек, созданный воображением Будева, действительно был среди нас, под каждым фикусом этого проклятого мира.

В субботу утром мы отправились провести трудовой день на строительстве электростанции Talla piedra — Otto parellado. У меня было такое ощущение, как будто меня привели на богослужение в районную церковь. Обожествление физического труда — это колдовство, возможное только в самой ранней молодости революций. Это что-то вроде детской игры в «работу». Некий ритуал крещения. После того как я несколько часов таскал куски арматуры, мне даже дали Diploma de meritos.

Обедали мы с художником Кармело. Его открытку из «Бодегиты» я воспринял как приглашение судьбы. Я бесконечно благодарен покойному Будеву за то, что он устроил мне первую встречу с человеком, который стал одним из самых потрясающих моих друзей. Сотканный из жизнелюбия, страдания и веры, он исчез, словно его завалили рухнувшие иллюзии. И как будто предчувствуя это крушение и боясь, что не поверят моему сну, я попытался набросать углем его лицо в знак наших с ним общих воспоминаний.

В память о Кармело и некоторых неизвестных мучениках за идеал.

Когда-то эти пожелтевшие коробки были наполнены веселыми бутылками, а бутылки были полны мудрым вином. Сейчас в них настаиваете я мой безнадежно запутанный писательский архив. В нем почти невозможно найти то, что я ищу.

Вот и сегодня, желая отыскать кое-что, я наткнулся на эти записки — опыт создать портрет друга, которого уже нет в живых, но который по-прежнему является одним из моих друзей. Я как будто писал письмо самому себе — и спустя столько лет наконец получил его как весточку от параллельно существующего мира.

В конце февраля 1953 года (т. е. как раз тогда, когда начинается этот мой роман, когда я был абитуриентом и покидал юность, делая первые записи в книге зрелости) некий испанский пассажирский корабль из гаванского порта отправился в Европу. Огни «Малекона» медленно скрылись за горизонтом, и водная пустыня поглотила беззаботное трансокеанское чудовище.

На каждой палубе — гирлянды, разноцветные огоньки, оркестры, звон гитар и смех счастливых пассажиров. Танго и ром, фламенко и сангрия. Каждое мгновение мечтало превратиться в некое светлое и великое событие. Но история его еще не выдумала. И потому каждый был сам себе приключением.

Именно на этом корабле плыл тогда кубинский художник Кармело Гонсалес. Он избегал морских фиест по многим причинам, но будет достаточно назвать хотя бы одну: у него не было лишних денег, чтобы бросать их на ветер. Обычно он уединялся на какой-нибудь лавочке под спасательными шлюпками. Когда было светло, рисовал, а когда темнело, размышлял о прошлом и искал ответы в будущем.

Кармело Гонсалес родился 16 июля 1920 года в Гаване, или, точнее, в заливе Касабланка, там, где улица Артес подходит к океанскому берегу.

Так вот, в 1953 году Кармело вошел в возраст Христа. И был распят на Южном Кресте. Его мать тоже звали Марией. Она была кубинкой с дурной репутацией. Его отец, испанец Сиприано, родился в Сантандере. Говорят, у него была своя торговая контора, ведущая дела с кораблями и фурами.

— Я думаю, он был контрабандистом, — сказал Кармело, когда я расспрашивал его о прошлом, хотя утверждать наверняка он не мог, потому что Мария и Сиприано развелись еще в 1932 году.

Жизнь 12-летнего мальчишки стала невыносимо трудной. Кармело ходил в школу пешком, чтобы сэкономить несколько грошей и хотя бы раз в неделю на глазах у всех купить себе завтрак. Крохи для насыщения гордости!

В субботу и воскресенье Кармело обедал у бабушки — Старухи с холма — Старухи со сворой собак, попугаями и всякой разной живностью с человеческими именами. При разводе Кармело достался матери, а его братик остался с отцом. Старуха с холма заплатила одному негру, чтобы тот выкрал братика Кармело и отвел его в дом на холме.

Мария к тому времени совсем помешалась и занялась спиритическими сеансами. Кармело зарабатывал на пропитание, нанимаясь в грузчики или подсобляя на стройках. Но его страстью было рисование.

— Смотри, чтобы эти неудачники не заразили тебя чем-нибудь! Они больны все до единого! — предупреждала его Старуха с холма.

И однако, на какой-то стройке его заразили революционными идеями.

В 1937-м он стал членом Кубинской коммунистической партии. Ему было 17 лет. А партии — двенадцать.

В 1938-м Кармело приняли в училище изящных искусств «Сан-Алехандре». Это учебное заведение помнило Хосе Марти и предвкушало Камило Сьенфуэгоса.

В 1945 году художник получил диплом и стипендию (благодаря своей исключительной одаренности), которая давала ему возможность три года стажироваться в США. Заполняя документы, он легко скрыл, что он коммунист, потому что в 1944-м партия была переименована в народно-социалистическую.

В американских музеях он увлекся Карпаччо и Венециано. Обнаружил, что Гойя ему ближе, чем Пикассо. Но его заветной мечтой было встретиться и познакомиться с Сальвадором Дали. Удалось это ему лишь в 1947-м — с помощью влиятельных знакомых. Встреча произошла в Нью-Йорке, в персидском зале отеля «Плаза». Великий Сальвадор заказывал себе самые дорогие напитки, но не прикасался к ним. Выбирал самые дорогие блюда, но ничего не ел. Кармело смущался, глупо улыбался и только под конец осмелился задать Дали вопрос:

— Выдайте мне секрет, как вам удалось открыть весь этот новый мир?

Усы Дали встопорщились еще более вызывающе. Он внимательно вгляделся в своего восхищенного поклонника, будто только что заметив его, и поделился с ним своим секретом:

— Каждую ночь я кладу под подушку специальную отмычку. Ею-то я и открываю сны. Я просто гениальный взломщик и похититель снов…

После чего Дали встал, швырнул банкноту в тысячу долларов (!), бросил официанту «сдачи не надо» и величественно удалился. В этот миг Кармело почувствовал, что ненавидит своего кумира. Но было уже поздно. Он успел сделаться сюрреалистом. Это была его вторая неизлечимая и заразная болезнь.

И вот теперь он свернулся калачиком под спасательными шлюпками. Пять веков спустя после Христофора Колумба, который, впрочем, плыл в обратную сторону, наш открыватель стремился к берегам Европы. Моряки в его душе бунтовали, но он по-прежнему приближался к Испании смерти и подвига, к Испании его ужасного отца, к Испании, которая изгнала Гойю.

20 дней спустя испанское увеселительное судно бросило якорь в Лa-Корунье при входе в Бискайский залив. На берегу пассажиров ожидали очередные фиесты. А Кармело Гонсалеса поджидал таинственный незнакомец — латиноамериканский революционер польско-еврейского происхождения Фабио Гробар:

— Ты слышал, товарищ? Сталин умер.

— И что же нам теперь делать?

— Теперь придется мотыжить самим… — мрачно отозвался Гробар.

Тогда на пристани художник почувствовал, что сошел на берег другой эпохи.

…И по нему всегда было видно, что он не из этого мира.

Его ателье размещалось в старом и неудобном магазине (одном из тех, которые на Острове свободы в то время подлежали ликвидации). Сочетание Кармело с магазином было парадоксальным, потому что художник не покупался и не продавался. Но перед этим нищим ателье блестел огромный американский лимузин (зеленый, если я не дальтоник). Согласно легенде, Кармело купил его странным образом: врезался в него на своем студенческом «ситроене» Deux chevaux. От «ситроена» не осталось и половины лошадиной силы, а лимузин остался целым-невредимым, потому что (как оказалось позже) был бронированным. Из него вышел мужчина с кольтом в руке:

— Не кричи! Не зови полицию! Я дарю тебе мою машину! — И он бросил ему ключи и исчез.

На следующий день Кармело узнал своего «дарителя» на фотографии в газете. Заголовок гласил: «Джо Валачи снова в Гаване».

О подобном везении говорил и Николас Гильен. Он выиграл свой большой гаванский дом в лотерею. «Жизнь очень часто даже менее правдоподобна, чем самые бездарно сочиненные сюжеты в книгах», — добавил поэт. И думаю, жизнь рассердилась на него за эти слова.

Нет! Кармело не был везунчиком. И никогда не был баловнем судьбы. И победа его революции принесла ему не признание, а новые испытания, подозрения и зависть собратьев…

Кем был Кармело? Проницательным взглядом Кубы? Да, но только для европейцев. Академиком? Да, но только в Германии. Революционером, идеалистом? Да, но только в собственной душе. Чудаком? Пожалуй. Он совершал чудеса, а слыл чудаком.

Кармело! Мариано! Портокареро! — великое карибское созвездие медленно исчезает за горизонтом.

Как я уже сказал, смерть Кармело опередила эпохальное разочарование. И это, возможно, единственная милость, которую оказала ему жизнь.

Когда от человека остается не прах, а пепел, не очень-то уместно выражение «пусть земля ему будет пухом». Пепел развеивают ветра мира. И тогда… Пусть ураганы будут тебе пухом, друг!

…Нас предупреждали, что все предвещает бурю.

И все же днем 30 сентября на двух видавших виды таратайках мы выехали в сторону полуострова Варадеро. Впрочем, большинство кубинских автомобилей пребывали в жалком состоянии. На острове не было запчастей ни для одной марки и модели мира. Наиболее фантастический вид имели такси. За рулем чаще всего сидели женщины — бывшие знаменитые кубинские проститутки. Фидель ликвидировал эту профессию, вручив каждой из них по автомобилю. «Некогда здесь было два вида заработка: азарт и проституция, — говорил он. — На свободной Кубе оба они исчезли!» Не знаю, кто уж там был свободным на Острове свободы, но любовь-то — наверняка.

Мы остановились всего один раз выпить арбузного сока в городе Матансас (порт залива Матансас в провинции Матансас). Здесь в двадцатые годы бросил якорь какой-то советский корабль. Но его не подпускали к причалу. Он светил своими огнями в открытом море. Один докер смог ночью доплыть до него и вернуться на берег с бациллой новой революции. Сначала мне рассказали эту легенду, а потом показали какое-то страшное колючее растение, которое — помимо плетения корзин — использовалось вместо колючей проволоки на баррикадах. Оно цвело на своем веку всего однажды, но я не запомнил названия собственного двойника.

К вечеру мы добрались до известного курорта Варадеро. Я тут же пошел на безлюдный пляж и искупался. Карибское море было тихим, теплым и соленым. Одно за другим загорались окна спрятавшихся среди пальм вилл. Дельфины выпрыгивали из воды на угасающем горизонте. Откуда-то из мрака доносилась самба. Я с трудом смог прочитать название яхты, которая спала на мягком, как пудра, песке: Como no — «Почему нет». Я было засмеялся. Но потом подумал — что же она хотела мне этим сказать?..

Мы ужинали в «Кастелло» в окружении немецких спортсменов. Они отдыхали здесь после олимпиады в Мюнхене, во время которой палестинские террористы расстреляли 11 израильских атлетов. Я скрыл, что сегодня у меня именины. Это было бы равносильно одной бутылке рома и ночи без сна. К счастью, на следующий день — в воскресенье — у нас ничего не планировалось. Я повалялся на пляже, а потом мы съездили в бывшее имение Дюпона. Дом походил на некогда популярные корсарские замки на Карибах; говорили, будто его построили году этак в 1923-м. Огромные холсты воскрешали сюжеты преступной жизни и героической смерти пиратов. В райском саду Дюпона гуляли игуаны.

А вечером разыгралась тропическая буря. На этот раз ее бессонницу я разделил лишь с Лалю Ганчевым.

— Не кажется ли тебе, что наша экспедиция проходит не так, как надо?

Лалю был удивлен:

— Что тебя не устраивает?

— Я сам себя не устраиваю. Чувствую себя туристом, который прогуливается по полю боя живой революции, будто по картинной галерее.

Тогда только Лалю рассмеялся:

— Знаешь что, Любо, я не хочу тебя обидеть, но не могу не сказать, что твои представления о революции чересчур романтичны или даже наивны. Мы здесь занимаемся делом, причем не без успеха. А ты чего хочешь? Чтобы мы ушли в горы, как Че Гевара?

Че Гевара покинул Остров свободы семь лет назад. Пять лет назад он был убит. Его легенда жила, но не давала ответа на наши вопросы.

На следующий день сквозь тропический ливень мы прорвались в район Гаваны, чтобы посетить школу им. Георгия Димитрова. Большое новое здание как-то странно торчало посреди мокрого поля. Учебная программа ориентировалась на сельское хозяйство. А учителя? Большинство были учениками старших классов. И преподавали они младшим ребятам, как в наших школах взаимного обучения девятнадцатого века. Директор, которому было целых 22 года, с гордостью отвел нас в школьный музей. Центральным экспонатом в нем оказался портрет Георгия Димитрова, написанный маслом и подаренный Болгарией. Я сразу же узнал его и воскликнул:

— Боже! Ведь этот портрет написала моя жена!

По взгляду, которым смерил меня директор, я понял, что он сильно сомневается в моих словах.

— Ее зовут Дора Бонева! — глупо продолжал настаивать я. — Наверняка на подрамнике есть ее подпись.

Мы перевернули портрет, но подписи не обнаружили.

— Посмотрите на руку Георгия Димитрова, которой он машет. Я тогда позировал. Это моя рука.

— Мы верим тебе, компаньеро, — примирительно сказал директор.

На выходе из музея я бросил последний взгляд на портрет. Учитель Георгий Димитров, иронично улыбаясь, махал мне на прощание моей же рукой.

После обеда мы снова встретились с Кармело. Из его ателье мы перебрались в мастерскую еще одного известного кубинского художника — Рене Портокареро.

Во вторник утром, как и договаривались, мы встретились с Николасом Гильеном. Получив признание, власть и старческое ожирение, он подрастерял свое обаяние карибского представителя черной богемы и революционера в поэзии. А его вечный соперник Пабло Неруда к тому времени уже получил Нобелевскую премию.

— Он болен лейкемией и уже никогда не вернется из Парижа, — мрачно заключил Николас.

Тут переводчик окончательно запутался, и разговор застопорился. Я безуспешно пытался сказать ему, что он был одним из моих учителей по современному письму и поэтической свободе. Официоз убивал. Марио вообще не понимал, о чем идет речь. Нам остались только автографы, которыми мы обменялись. Гильен нарисовал картинки на тех книгах и плакатах, которые подарил мне. Но неужели они были чем-то большим, чем письмо Хемингуэя?

Время, с которым я хотел встретиться и поговорить, было уже мертво. Жар-птица улетела «далеко-далеко, за тридевять земель».

Я попрощался, ощущая почти физическую боль разочарования. На обратном пути мы прошли через китайский квартал, чтобы осмотреть знаменитую фабрику гаванских сигар «Корона». И слава, и технология, и все традиции там были старыми. В больших общих залах за длинными деревянными столами работники, вооруженные одним лишь ножом, похожим на сапожные, резали табачные листы и закручивали темную магию, пришедшую к нам из других, исчезнувших миров. Труд этот был тихий, поэтому в каждом зале специальные чтецы читали вслух книги — романы. Эти люди являли собой некое подобие миссионеров, учителей… а иногда становились и подстрекателями. Хосе Марти был одним из первых, кто стал таким вот способом общаться с рабочими. Когда мы вошли к ним, меня попросили сказать что-нибудь в качестве приветствия. Я произнес несколько слов. И тогда раздался странный звук. Мастера сигар стучали ножами по доскам стола. (Так гладиаторы стучали мечами по щитам.) Это было их приветствием. Неожиданным, незаслуженным, восхитительным. И оно не нуждалось в переводе.

Я спросил, что сейчас им читают. Золя! Звук ножей вдруг соскоблил с души плохое настроение. После него все показалось мне суетой, как будто эти рабочие сами были чтецами и прочитали мне Экклезиаст.

И вот наступил последний день. Он был не похож на все остальные. С утра нас приняли в ЦК Кубинской компартии. Наконец-то я встретился лицом к лицу с секретарем Центрального комитета — таинственным товарищем Фабио Гробаром. Оказалось, он полностью соответствует моим прежним представлениям о гробовщиках капитализма. Мрачный сухопарый человек, похожий на чахоточного. Он как будто нарочно скрывал все прочие свои отличительные черты. Какая польза была от них в Латинской Америке для профессионального революционера польского происхождения? У настоящих кротов истории нет отличительных особенностей. Встреча проходила в кабинете — или приемной, голой и строгой, как кабинет следователя. Еще там присутствовал товарищ Поланко, заведующий международным отделом, объединенным с орготделом; он тоже высказывал свои соображения.

После общих фраз — благодарности за сердечную встречу и констатации абсолютного взаимопонимания с комитетами защиты революции (Мария-Тереса Малмиерка сияла) — разговор стал чрезвычайно важным и интересным. Кубинцы знали о наших планах установить связи с партиями и движениями Южной Америки и дали нам полезные рекомендации. По мнению Гробара, положение в Чили было крайне нестабильным. Скорее всего, грандиозное сражение, запланированное на эту осень, будет отложено, потому что оппозиция была уверена, что завоюет 60 % голосов избирателей в марте следующего года. Реакционные силы организовали низовые комитеты, в то время как Фронт народного единства опоздал и был лишен возможности подобной координации действий. Армия полнилась реакционерами. Нам посоветовали быть очень внимательными и проявить одинаковое уважение к знаменам всех левых партий.

— Это маловероятно, но вам лучше быть в курсе, — предупредил Гробар. — В Чили переворот может произойти прямо при вас.

Поланко посоветовал нам пока отказаться от идеи перебраться через Анды. Аргентина ожидала возвращения своего «фашиста» Хуана Перона. А в Уругвае продолжалась гражданская война тупамаросов. Нам рекомендовали остановиться в Перу. Там зрела революционная ситуация. Левые антиимпериалистические силы пользовались поддержкой армии. Нам надо было непременно встретиться с бригадным генералом Леонидасом Родригесом, который считался достаточно прогрессивной фигурой. В конце долгого, но конкретного и делового разговора Гробар позволил себе небольшой сантимент: вспомнил, насколько хорошо был организован симпозиум в память о Георгии Димитрове в Софии. А я поспешил упомянуть, как замечательно выступил он на этом симпозиуме, и мои слова стали отличным финалом нашей встречи в ЦК.

Мы обедали в «Каза дель винья» — старом портовом ресторанчике, в котором бастурма и вино были испанскими, что означало здесь — «супер».

— Ну что, поэт, ты доволен встречей? — подколол меня по дороге Лалю. — Надеюсь, она не пахла туризмом?

— Ты, похоже, нажаловался кубинцам.

— Пей-ка спокойно красное вино, как тогда в «Бодегите»…

После еще одной деловой встречи с национальной управленческой верхушкой мы вернулись в гостиницу, чтобы уложить вещи перед отъездом. Я как раз открыл свой чемодан, когда над Гаваной разразилась страшная гроза и полил неописуемый тропический ливень. Картина была красивой и ужасающей. Впрочем, слово «картина» достаточно условно, потому что почти ничего нельзя было разглядеть за потоками низвергающейся с неба воды. (Вот почему кубинцы так любят абстрактную живопись, подумалось мне.) Остров свободы будто тонул в океане, и волны уже накрывали нас с головой. Вспышки молний почти ритмично следовали одна за другой. Они танцевали фанданго. Несколько из них угодило в «Гавану либре», и они скорее переломились, чем прогремели раскатами грома. Но все-таки наш небоскреб подрагивал, ужаленный ими. Я стоял босиком перед открытым чемоданом, и у меня было такое чувство, будто я пакую этот ураган, чтобы тайком отвезти его домой.

Прощальный прием, организованный послом, должен был начаться в восемь вечера. Мы выехали из гостиницы где-то за полчаса. Но тропический ураган продолжался. Ехать по прибрежному бульвару Малекон, тонущему в прибое, казалось верхом абсурда. Кинта Авенида тоже стала бурной рекой. В подземных переходах и тоннелях можно было преспокойно утонуть. Битый час мы пробирались к посольству какими-то окольными путями. Я был убежден, что, кроме нас, на приеме никто не появится. Но я в очередной раз ошибся. В резиденции с бокалами в руках нас уже ждали Фабио Гробар, Луис Гонсалес Марурелос и Мария-Тереса Малмиерка. Были там и Филиппе Веласко, Гектор Эстрада, Освальдо Триана, Джозефина Алонсо, Аурелио Альварес, Хуго Родригес и, разумеется, наш вечный сопровождающий Марио Кастилиано. Они приехали на бронированной машине-амфибии, которая стояла у входа. Официальной частью практически пренебрегли. Сразу начался концерт одного молодого гитариста, которого представили так: «Виртуоз Карлос Молина». А он сказал, что представит нам историю классической гитары с XVII века до наших дней. В этот момент недовольная гроза оборвала электропровода. Сразу же зажгли свечи в каких-то старинных канделябрах. Атмосфера сделалась мистической. Гитарист и правда был великолепен. Рядом с ним сидела и восхищенно смотрела на него его жена — совсем молоденькая, на последних сроках беременности, напоминающая золотую грушу. Но мрак свечей и нежные созвучия Антонио Вивальди действовали на утомленных борцов за революцию усыпляюще. Я видел, как они, раскинувшись на креслах и диванах, сдавались один за другим. В правой руке покачивался недопитый бокал с вином, а левая инстинктивно придерживала кобуру — не дай бог какой-нибудь враг, лакей империализма, отнимет во сне их оружие. Ангел Будев — бывший заместитель министра культуры — к тому времени уже осознал свой интеллигентский просчет. Он быстро распорядился откупорить новые бутылки и попросил Карлоса Молина перепрыгнуть через несколько веков и перейти прямо к Гуантанамеро. Результат не заставил себя ждать. Прием взбодрился и превратился в соревнование по пению революционных песен и лирических романсов. Подняли крышку большого белого рояля. Оказалось, что кто-то использовал его вместо пепельницы, но это только развеселило революционных пианистов. В состязании певцов буря проиграла. Когда же мы вернулись в гостиницу, я все-таки нашел силы, чтобы открыть дневник и записать, что в лифте я встретил даму с брильянтовыми глазами и кожей из коричневого бархата — самую красивую кубинку, может, даже саму Кубу…

С тех пор прошла четверть века. Почему же я с такой ясностью вспоминаю образы кубинцев? С большинством из них мы больше никогда не встретились. Я расспрашивал об их судьбе. До меня дошел слух, что Луис Гонсалес расплачивался за какие-то свои партийные ошибки в качестве добровольца в Анголе. О других действующих лицах тех лет мне вообще ничего не известно. Случайная встреча в лифте истории? И вот наш «лифт» поднялся высоко-высоко над Андами. Под нами бушевал океан, закрытый огромными облаками. И все же на дне некоторых воздушных пропастей виднелись его величественные синие морщины. Мы уже пересекли экватор. На первый взгляд все было спокойно, но пилоты — крепкие русские парни — ужасно нервничали. Этим утром над Гаваной от вчерашней бури не было и следа. Светило ласковое карибское солнце. Но, к сожалению для наших провожающих, вылет самолета задержался на два с половиной часа. Никто не понимал, что происходит, пока не появилась… Анджела Дэвис! На этот раз нам предстояло лететь вместе в первом классе до Сантьяго. Удивление Кендры и Франклина сменилось подозрительностью, но романтичная Анджела обрадовалась — она даже показала мне свежий номер газеты «Гранма», где была фотография и заметка о нашем участии в торжествах по случаю 12-летия КЗР.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Часть третья Вершины

Из книги Куаныш Сатпаев автора Сарсекеев Медеу

Часть третья Вершины Известно, что наукой овладевает тот, кто испытывает жажду познания. Но одного стремления мало. Даже сам процесс приобретения знаний должен быть подчинен определенной системе. ...Для того чтобы сохранить свои познания и разум, нужно иметь характер.


С ВЕРШИНЫ

Из книги Ковпак автора Гладков Теодор Кириллович

С ВЕРШИНЫ Подходит к концу рассказ о человеке удивительной жизни. Сказать, что она исключительна, — ничего не сказать. Все дело в том, что ее исключительность — в ее типичности. Как и учитель-гуцул, встретившийся Ковпаку в Карпатах, он и сам рождался дважды: в 1887 и в 1917 году.


Глава 10. Вниз с Вершины Горы

Из книги Мартин Лютер Кинг. Жизнь, страдания и величие автора Миллер Уильям Роберт

Глава 10. Вниз с Вершины Горы После триумфальных поездок в Стокгольм, где он выступил на праздновании в честь годовщины независимости Кении, и в Париж, где он публично приветствовал постановление Верховного суда Соединенных Штатов, в котором оказывалась поддержка


ГЛАВА II. ГОРНЫЕ ВЕРШИНЫ

Из книги Былое и думы. (Автобиографическое сочинение) автора Герцен Александр Иванович

ГЛАВА II. ГОРНЫЕ ВЕРШИНЫ Центральный европейский комитет. — Маццини. — Ледрю-Роллен. — Кошут. Издавая прошлую «Полярную звезду», я долго думал — что следует печатать из лондонских воспоминаний и что лучше оставить до другого времени. Больше половины я отложил, теперь я


5. ПЕРВЫЕ ВЕРШИНЫ

Из книги Василий Шукшин: Вещее слово [litres] автора Коробов Владимир Иванович


ДВЕ ВЕРШИНЫ ПЛАНЕТЫ

Из книги Путешествие длиною в жизнь автора Сенкевич Юрий Александрович

ДВЕ ВЕРШИНЫ ПЛАНЕТЫ В марте 1979 года с острова Генриетты, самого северного из группы Новосибирских островов, стартовала полярная экспедиция газеты "Комсомольская правда". Ребята во главе с Дмитрием Шпаро должны были на лыжах достичь Северного полюса. И наш Институт


Вершины

Из книги Рядом с Жюлем Верном автора Брандис Евгений Павлович

Вершины


Вершины творчества

Из книги Н. И. Пирогов автора Штрайх Соломон Яковлевич

Вершины творчества В мае 1835 года Пирогов и его товарищ по институту Котельников в почтовом прусском дилижансе отправились из Берлина на Кенигсберг и Мемель, чтобы оттуда через Прибалтийский край добраться до Петербурга.Дня за два до отъезда из Берлина Николай Иванович


Глава 2 Вершины Панджшира

Из книги Во имя любви к воину автора Бро Брижитт

Глава 2 Вершины Панджшира Афганистан. 31 июля 2001 г. Все началось в тот самый день, когда грохочущий старый вертолет вез меня к генералу Масуду. Я очень четко вспоминаю эти мгновения. Я словно покидала собственное тело, открывала себя, — я жила. Никогда прежде я не


СКЛОНЫ ЛЕТ — ВЕРШИНЫ ИСКАНИЙ

Из книги Шолохов автора Осипов Валентин Осипович

СКЛОНЫ ЛЕТ — ВЕРШИНЫ ИСКАНИЙ Непенсионный пенсионер. Диссиденты. Учиться у Японии. Неравнобедренный треугольник: Шолохов — Твардовский —Солженицын. Юрий Гагарин в Вёшках. Плагиат: неопровержимая электроника. Политбюро против Шолохова. Признания Василия Шукшина.


«Здесь всё мертво: и гор вершины…»

Из книги О чём поют воды Салгира автора Кнорринг Ирина Николаевна

«Здесь всё мертво: и гор вершины…» Здесь всё мертво: и гор вершины, И солнцем выжженная степь, И сон увянувшей долины, И дней невидимая цепь. Всё чуждо здесь: и волны моря, И полукруг туманных гор, — Ничто уж не развеет горя, Ничто, ничто не тешит взор. Я знаю, в блеске


Глава 3. Первые вершины

Из книги Разговор с молодым другом автора Медведев Алексей Сидорович

Глава 3. Первые вершины (Партия зовет. Экзамен на мастерство. Учитель передает эстафету. Среди сильнейших. Я пересекаю границу. Человек срывается в бездну.)Морозным январским вечером 1949 года, как всегда после работы, я поехал на очередную тренировку во Дворец спорта.


Доберись до вершины

Из книги Думай, как Стив Джобс автора Смит Дэниэл

Доберись до вершины Будь аутсайдером «Я буду питаться только листьями, собранными девственницами при свете луны». Стив Джобс Стив Джобс был не просто человеком, достигшим огромного богатства и поразившим деловой мир, он проделал замечательную работу и в то же самое


Вершины

Из книги Мои путешествия. Следующие 10 лет автора Конюхов Фёдор Филиппович

Вершины Конец февраля 1996 годаФедор Конюхов первым в России завершил проект «Семь вершин мира»:Эльбрус (5642 метра) – 15 февраля 1992 годаЭверест (8848 метров) – 14 мая 1992 годаМассив Винсон (4892 метра) – 14 января 1996 годаАконкагуа (6962 метров) – 9 марта 1996 годаКилиманджаро