ЗАЙЦЕВ И НОЖИН

ЗАЙЦЕВ И НОЖИН

Незадолго перед смертью, будучи в Женеве, Зайцев писал матери: «…Вообще у нас клуб и тут. Все, что приезжает, идет к нам, а здешние считают пашу комнату общей. Девочки царствуют в своих передних комнатах окнами на улицу, а мы в кухне и в нашей комнате составляем какое-то общественное достояние. Вроде как в Петербурге у нас было».

Иркутский купец Пестерев, о котором уже шла речь выше, в своих показаниях в III отделении свидетельствовал, что Варфоломей Зайцев, его мать и сестра, когда они жили в Петербурге, и в самом деле были «общественным достоянием»: вокруг них всегда была молодежь. «Вообще кружок Зайцева состоит из 5–6 человек молодежи умной, доброй и энергичной», — уточнял он и называл , а частности, имена Сулина, Ковалевского, Залесского, Орлова и Ножина. «В наступившем 1864 году, в апреле, я выехал в Петербург… В это время я вошел в семейство Зайцевых, свидетельствовал Пестерев. — В матери Зайцева я нашел весьма мягкую, добрую и симпатичную старушку, любящую своих детей до страсти, а в дочери ее — молодую, хорошенькую и очень развитую девицу, в сыне же — труженика; он тогда работал для «Русского слова» и дирижировал издание перевода Шлоссера…»

Архивы III отделения и, в частности, допросные листы самого Варфоломея Зайцева помогают нам с большей полнотой восстановить состав дружеского кружка, в котором вращался Зайцев в Петербурге во второй половине шестидесятых годов. Круг друзей Зайцева и особенно его дружба с Ножиным дают нам право поставить вопрос о возможных связях Зайцева с революционными кружками конца 60-х годов, во главе которых стояли Ишутин и Худяков. Кружки эти были уничтожены после выстрела Каракозова в Александра II 4 апреля 1866 года. Тогда же был арестован и Зайцев. На допросах Зайцев называет в числе своих друзей Н. В. Соколова, с которым виделся «очень часто, будучи с ним сотрудником «Русского слова» и вообще в хороших отношениях», Николая Степановича Курочкина, с которым, кроме личного знакомства, сотрудничал в «Книжном вестнике», Василия Слепцова, с которым «познакомился тотчас по приезде в Петербург еще в декабре 1862 года у общей знакомой г-жи Маркеловой», наконец Ведерникова и Малаксианова, которых «знал еще в Московском университете». В круг знакомых Зайцева, часто у него бывавших, входили также Лебедев, Згоржельский, Михайловский. Особо, как самого близкого друга, III отделение и сам Зайцев выделяют Ножина, с которым Зайцев «был особенно близок, потому что жил с ним в одном доме и даже после его смерти взял книги и все, что у покойного было». Зайцев в допросном листе свидетельствует: «С Николаем Ножиным я познакомился в конце 1864 года на квартире у Владимира Онуфриевича Ковалевского,… Я был с Ножиным очень дружен, виделся очень часто, особенно прошлое лето и последнюю зиму и весну, так как в это время мы жили с ним в одном доме. Отношения наши были, впрочем, основаны единственно на личной симпатии друг к другу, потому что ни общих дел, ни занятий у меня с ним не было». Это не совсем так. Зайцева связывало с Ножиным нечто большее, чем «личная симпатия».

В конце 1865 года Зайцев и Соколов ушли из «Русского слова», поссорившись с Благосветловым. Нужна была новая печатная трибуна, которую Зайцев искал мучительно. В своих показаниях Пестерев свидетельствует, что еще в 1865 году, будучи сотрудником «Русского слова», Зайцев начинает сотрудничество в газете «Народная летопись» (номинальным редактором газеты числился беллетрист Н. Д. Ашхарумов, фактическим редактором ее был публицист «Современника» Ю. Жуковский). Однако он вскоре рассорился с Жуковским, а газета была закрыта. В конце 1865 года один из братьев Курочкиных Владимир — купил книжный магазин Сепковского и выходивший при нем журнал «Книжный вестник», который с 22-го номера 1865 года возглавила новая редакция. Руководил журналом фактически Николай Курочкин, в редакцию вошли В. Зайцев, Н. Ножин, Н. Михайловский. Но журнал «Книжный вестник», узко-библиографический по характеру, так и не стал серьезной общественной трибуной для Зайцева. Он поместил в нем только несколько рецензий. Вот почему Зайцев ищет возможностей продолжить свою пропагандистскую и просветительскую деятельность путем издания книг.

В 1866 году он помогает своему ближайшему другу Н. Соколову писать знаменитых «Отщепенцев» — книга эта была арестована до выхода в свет. Соколов был предан суду и сослан на север. Уже начиная с 1865 года Зайцев, Ножин и Соколов через Сулина пытаются организовать издательство и печатать переводные произведения. Перевод и издание книг прогрессивных европейских писателей были для Ножина, Соколова, Зайцева, Курочкина и других передовых людей шестидесятых годов акцией прежде всего идейного характера. Это было настоящее издательское дело, базой которого служила в первую очередь бывшая типография князя Голицына, перешедшая в 1865 году во владение Головачева. В него входили, помимо перечисленных лиц, Ковалевский, Михайловский, который после ареста Соколова завершил перевод книги Прудона «О французской демократии». Административно-хозяйственной стороной предприятия заведовал Яков Сулин.

В бумагах Ножина, взятых при обыске после его смерти, хранится письмо Сулина к некоему Алекс. Вик.: «Скажите Вар[фоломею] Александровичу], что первые листы Мотлея (он знает) от Зубарева получены мною, и когда кто-нибудь из вас будет в городе, то возьмите, пожалуйста. От Симоновича сегодня получено свиноводство… Что пойдет во второй выпуск Туамейстера и где же переводы? Скажите Ножину, что бумага, шрифт… для Гевена уже готовы — мы ждем его работы, чтобы приступить к печати, и работать будем очень быстро».

Из этого письма явствует, что Зайцев и Ножин имели прямое отношение к издательской деятельности Сулина. Дело в том, что, будучи первоклассными литераторами, и Ножин, и в особенности Зайцев были великолепными переводчиками. Его биограф А. X. Христофоров сообщает, что Зайцев перевел «Историю Крестьянской войны» Циммермана, «Историю Нидерландской революции» Мотлея, «Полную Всемирную историю» Вебера, «Левиафан» Гоббса, редактировал перевод «Всемирной истории» Шлоссера, где он с X тома сменил Чернышевского.

Деятельность по переводу и изданию книг, пропагандирующих революционные и социалистические идеи, была, по существу, наряду с журнальной трибуной еще одной формой пропаганды и выработки революционно-демократического самосознания. Моншо предположить, что издательское дело, затеянное в 1865 году Зайцевым, Ножиным, Соколовым и Сулиным, влилось в «издательскую артель», возникшую на базе книжного магазина князя Голицына и братьев Яковлевых. Если первая часть первого тома «Истории Нидерландской революции» Мотлея вышла как «издание Сулина», то весь первый том Мотлея полностью, куда вошел и первый выпуск его, был издан уже «книжным магазином Яковлева».

Дружба Сулина с Яковлевым и Голицыным привлекла самое пристальное внимание III отделения. В деле «О ссыльнопоселенце Якове Сулине» (а Сулин в 1866 году был отправлен в ссылку в Нарым за старые грехи — за связь с обществом «Земля и Воля») говорится: «Сулин смеет в СПБ вкладочный капитал в бывшей библиотеке Василия Яковлева, а ныне перешедшей во владение князя Голицына… С библиотеки высылаются Сулину в Нарым дивиденды по 600 руб. серебром в год, на которые он живет, проводя время с ссыльными поляками». Из показаний Яковлева в том же деле явствует, что Сулин со своей гражданской женой Сошальской и князь Голицын жили в помещении библиотеки, а «некоторое время… жил в одной из комнат Новиков, с которым я познакомился через Сулина».

По-видимому, через Сулина с князем Голицыным и Яковлевым близко сошлись Зайцев и Ножин — не случайно, когда потребовалось срочно оформить фиктивный брак Вареньке Зайцевой, свою помощь предложил именно князь Голицын. Ножин и Зайцев, а также их друзья Ведерников, Лебедев, Ф. Орлов и другие были постоянными посетителями библиотеки Яковлева.

Книжный магазин Яковлева и Голицына привлекал внимание III отделения не случайно. Именно здесь в 1865–1866 годах группировалась радикально настроенная молодежь.

По свидетельству М. Сошальской, которая работала библиотекаршей у Яковлева, «в библиотеке каждодневно в 4 часа пополудни собирался весь цвет литераторской молодежи обоих полов, и здесь она познакомилась со всей передовой братией, но сама не участвовала ни в одном обществе, а, напротив, некоторых отговаривала от участия».

В деле III отделения «О вредном направлении некоторых журналов и о лицах, в них участвующих», где исследовалась «та общественно-литературная среда, в которой способна получить развитие мысль о цареубийстве», говорится: «Место постоянных собраний сотрудников и сторонников «Русского слова» и других упомянутых изданий по преимуществу книжный магазин бывший Яковлевых, ныне князя Голицына… Один из Яковлевых и князь Голицын — недавние лицеисты, примыкающие к оставшейся после Серно-Соловьевича компании».

В деле III отделения «Об отставном титулярном советнике Яковлеве» хранится «справка», помогающая нам лучше представить лицо владельца этой библиотеки: «Яковлев не раз обращал на себя внимание как человек, в высшей степени зараженный духом нигилизма и противоправительственным направлением, но за неимением юридических доказательств не представлялось никакой возможности к изобличению его; открыв книжный магазин с особою читальнею, Яковлев сделал его местом сборища нигилистов, нигилисток, неслужащего и ничего не делающего народа, собирающегося туда под предлогом чтения книг и газет. В качестве приказчицы в магазине некоторое время находилась известная нигилистка Энгельгардт…»

Особую тревогу III отделения вызвала как раз попытка Яковлева, Сулина, Голицына и Лаврова создать при книжном магазине на кооперативных началах «издательскую артель». Она должна была объединить около двух десятков революционно настроенных людей. «Библиотека для чтения Яковлева, — говорится в том же деле, служила местом сходки для издательской артели, не разрешенной правительством; лица, составлявшие эту артель, входили в библиотеку поздно вечером, с черного хода; о заседаниях своих составляли протоколы и оставались там до 3 и 4 часов утра».

Состав участников этой артели и наиболее частых посетителей библиотеки, а также деятельность ее были таковы, что не могли не вызывать подозрений у III отделения. Нельзя не присоединиться к выводу исследователя Э. С. Виленской, что, судя по имеющимся данным о деятельности артели, а также по ее связям с ишутинцами, а главное — по составу участников (абсолютное большинство которых известно своей причастностью либо к подполью предыдущих лет, либо к революционному движению конца 60-70-х годов), «издательская артель» вместе с книжным магазином служила внешним прикрытием для объединения революционных элементов Петербурга, а возможно, скрывала за собой петербургский революционный центр.

По данным III отделения, в число актива библиотеки Яковлева и Голицына входили лица, группировавшиеся вокруг Ножина и Зайцева, — прежде всего сам Ножин, Зайцев, его сестра, по фиктивному браку — княгиня Голицына, Я. Сулин, Ф. Орлов, Новиков, Лебедев, Ведерников. Несколько позже все они — Зайцев, Ведерников, Лебедев, Соколов, Филитер Орлов и другие — оказались в крепости по подозрению в принадлежности к революционной организации ишутинцев, из среды которой вышел Каракозов. Как известно, революционная «организация» ишутинцев возникла и работала в Москве во второй половине шестидесятых годов. В Петербурге 1865–1866 годов также существовало тайное общество, в той или иной степени организационно оформленное, примыкавшее к кружку ишутинцев в Москве. Главной фигурой этого общества был И. А. Худяков. По свидетельству Худякова, Ножин также был членом этого общества. К ближайшему окружению Худякова можно отнести почти весь кружок лиц, группировавшихся вокруг Ножина и Зайцева.

В своих показаниях 25 апреля 1866 года Худяков сообщил, что еще в декабре 1865 года Ишутин информировал его о тайном революционном обществе в Москве  и поручил организовать такое же общество в Петербурге, указав на А. И. Никольского и Н. Д. Ножина как на его участников. Он говорил, что организация в Петербурге еще не составилась, что было «только начало общества, и далее оно не распространилось».

Помимо Ножина, Худяков назвал еще Андрея Фортакова, а также Ведерниковых (мужа и его гражданскую жену Е. В. Гололобову), Лебедевых, Комарову, Зайцева, Печаткина. Он заявил: «Лица эти, хотя и разделяют революционные убеждения (кроме А. Лебедева), но о существовании общества (за исключением Ножина) не знали».

О принадлежности Ножина к революционному обществу Худяков мог говорить смело, без опасения подвести его: он умер 3 апреля 1866 года, за день до покушения на царя. Если верить медицинскому заключению, которое делали его же товарищи, Ножин умер от тифа. В черновой рукописи «Опыт автобиографии» Худякова, где рассказывается об ожидании ареста после выстрела Каракозова, есть загадочная фраза: «Н. отравился. Склянка». В обстоятельствах внезапной смерти Ножина до сих пор много загадочного. В обстоятельствах его жизни также далеко не все ясно. Бесспорно одно: революционность убеждений этого «известного нигилиста» той поры. «Ножин был фанатик, человек, порвавший ради своих убеждений с семьей, с блестящей карьерой, со своим кругом, — характеризует Ножина его современник. — Оп был одним из тех людей, которые знают одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть». Этой страстью для Ножина была революция.

Ножин учился за границей, в Гейдельберге, где был дружен с известным гарибальдийцем Львом Мечниковым, с будущим мужем сестры Зайцева Якоби, который во время Польского восстания был командиром отряда повстанцев, с сыном Герцена, с Николаем Курочкиным, встречался с А. И. Герценом  и Бакуниным. «Мы почти поголовно были социалистами и даже коммунистами, мечтали об обращении крестьянской общины в фаланстер, ненавидели всей душой русское правительство, зачитывались «Колоколом», «Полярной звездой», боготворили Герцена», — вспоминает один из друзей Ножина по Гейдельбергу. Таковы были убеждения Ножина, когда он в конце 1864 года вернулся из-за границы. Будучи человеком «брызжущего ума, сверкающей фантазии, огромных способностей к труду и обширных знаний (по биологии)», — так характеризовал его будущий публицист «Отечественных записок» Михайловский, сотрудничавший вместе с Ножиным в «Книжном вестнике», Ножин сразу же занял главенствующее положение в дружеском кружке.

В правительственном сообщении по делу Каракозова, написанном лично Муравьевым, Худякову вменялось в вину и то, что он «состоял в сношениях с социалистическим кружком крайнего нигилиста Ножина (умершего в апреле этого года), который находился в связи и переписке с заграничными агитаторами». III отделение детальнейшим образом исследовало круг знакомых Ножина — в фондах его хранится объемистое дело «О кружке знакомых Ножина», в котором говорится: «Что касается лиц, из которых состоял круг друзей и знакомых Ножина, то по следствию оказалось, что в более близких с ним отношениях находились: бывший студент Варфоломей Зайцев, вольнопрактикующий врач Николай Курочкин, сотрудники «Книжного вестника» Николай Михайловский, корректор Иосиф Згоржельский, дворянин Иван Ведерников, слушатель технологического института Александр Лебедев и бывший студент Филитер Орлов… С начала января месяца 1866 года Зайцев жил с Ножиным в одном доме по Итальянской улице и был с ним очень дружен, виделся очень часто, особенно последнее время».

Допросы Зайцева, когда он сидел в Петропавловской крепости (он был арестован 28 апреля 1866 года), были подчинены одной задаче: выяснению его взаимоотношений с Ножиным и через последнего — с революционным подпольем конца шестидесятых годов. Собственно говоря, и арестован-то он был, равно как и Н. Соколов, Н. Курочкин, Ф. Орлов, «по случаю знакомства и сношений его с коллежским советником Ножиным, который подозревался в преступных сношениях с бывшим домашним учителем Ив. Худяковым».

Особенно интересовал III отделение такой факт: в январе 1866 года на квартире у Ножина был вечер, на котором присутствовало около тридцати гостей. В их числе Н. Курочкин, В. Зайцев, Ведерников, Михайлов, Згоржельский, Лебедев и двадцать с лишним кадетов Морского корпуса. Муравьев был уверен, что это сборище не было случайным и имело конспиративные цели. Однако показания Зайцева, Курочкина, Ведерникова и всех остальных арестованных были таковы, что комиссия Муравьева так и не получила никаких фактов, которые уличали бы Зайцева, Н. Курочкина и других в принадлежности к подпольной революционной организации. Вот почему комиссия кн. Муравьева была вынуждена 28 августа 1866 года освободить В. Зайцева и его товарищей из-под ареста, оставив тем не менее «под бдительным негласным наблюдением полиции». В нашем распоряжении нет данных, которые позволяли бы документально утверждать, что Зайцев принадлежал к кружку ишутинцев в 1865–1866 годах. Но круг его друзей этой поры и, в частности, тесная дружба с Ножиным, который, бесспорно, был членом худяковского кружка, так же как дружба с Сулиным и Гольц-Миллером в студенческие годы, говорит о многом. Характер отношений Зайцева с Ножиным был таков, что невозможно предположить, будто Зайцев не знал о подпольной революционной деятельности своего самого близкого друга тех лет. Я уверен, что дальнейшее исследование деятельности ишутинцев даст в отношении Зайцева, Ножина и Сулина, равно как и в отношении библиотеки Яковлева и Голицына, много неожиданного.

Разгром революционных кружков в 1866 году, плотная завеса реакции, опустившаяся после каракозовского выстрела на страну, приводили Зайцева в отчаяние. Оп выразит эту свою боль, свою ненависть к самодержавию в блистательной статье «Положение русской прессы», которую напишет сразу же после того, как ему удастся вырваться в эмиграцию в 1869 году.

Статья эта, написанная по свежим впечатлениям последних лет жизни на родине, беспощадно правдива. По словам критика, Россия шестидесятых годов представляет собой «невиданное нигде явление самой кровавой и дикой реакции, наступившей без предшествовавшей революции». Он рассказывает читателям об арестах, ссылках и преследованиях, которые безостановочно продолжаются все пореформенные годы в России, — и за все эти девять лет, за исключением каракозовского выстрела, «никому не случилось слышать ни о каком малейшем факте, который можно было бы считать побудительной причиной хотя бы к одному из тех бесчисленных гонений… последовательный ряд которых уже 9 лет составляет всю историю русского общества. По всем дорогам российского царства непрерывно скачут тройки с жандармами, уносящие нашу молодежь гибнуть в разных захолустьях. Все тюрьмы, казематы, кутузки, остроги постоянно переполнены несчастными, большею частью тщетно ломающими себе голову, чтобы догадаться о причине своего томления. Всякие полгода назначаются новые следственные чрезвычайные комиссии, и члены каждой расторопностью и проницательностью затмевают славу своих предшественников…».

За этими полными горечи словами стоит трудный личный опыт Зайцева.

Особенно тяжелыми были для критика последние годы пребывания в России, когда печататься стало практически невозможно, когда он лишился своих самых близких друзей — Ножин погиб, Соколов и Сулин были в ссылке, мать и сестра за границей. Из тюрьмы он вышел с тяжелым ревматизмом, отозвавшимся вскоре на сердце, и болезнью глаз. Больной и разбитый физически и нравственно, он по выходе из крепости был обречен на ужасную жизнь. Как свидетельствует жена, по освобождении из крепости полиция не желала оставлять его в покое и отравляла ему жизнь постоянными обысками и вызовами по малейшему поводу. Статьи его либо запрещались цензурой, либо просто не принимались в редакциях. Да и журналов, в которых Зайцев мог бы печататься, не существовало: «Современник» и «Русское слово» были закрыты — «с нарушением всех, собственного изделия, правил», как писал Зайцев в статье «Положение русской прессы»; «Книжный вестник» умер естественной смертью, в «Дело» после ссоры с Благосветловым дорога Зайцеву была закрыта. Лишенный возможности пропагандировать свои мысли в прессе, преследуемый полицейским надзором, разбитый физически и нравственно, он вынужден был эмигрировать. Еще накануне ареста Зайцев подал свое первое прошение о выезде за границу. Он был арестован 28 апреля 1866 года, а 29 апреля санкт-петербургский генерал-губернатор граф Суворов обратился в III отделение с запросом «о выдаче заграничного вида Зайцеву». Естественно, в «заграничном виде» Зайцеву было отказано.

11 мая 1867 года он вновь ходатайствует о разрешении отправиться за границу. По свидетельству жены, управляющий III отделением генерал Мезенцев прямо заявил явившемуся к нему для объяснений Зайцеву, что, «пока он жив, Зайцев не получит паспорта». За Зайцевым было установлено неусыпное наблюдение. Стоило ему выехать в деревню к своей будущей жене, как генералу Мезенцеву немедленно летит донос штабс-офицера корпуса жандармов Тверской губернии:

«На основании сообщения с. — петербургского обер-полицмейстера, тверской губернатор уведомил меня, что бывший студент с. — петербургской Медико-хирургической академии Варфоломей Зайцев, состоявший по высочайшему повелению под бдительным негласным наблюдением полиции за заявление учения о нигилизме,…в конце апреля выбыл из С.-Петербурга в сельцо Лялино Вышневолоцкого уезда.

Вышневолоцкий уездный исправник на просьбу мою уведомить о последствиях его наблюдения за Зайцевым во время пребывания его в селе Лялино 27 мая за № 26-м сообщил, что Зайцев, пробыв некоторое время в том сельце у владелицы оного Анны Григорьевны Кутузовой и женясь на ее дочери, в последних числах того же апреля отправился обратно в С.-Петербург с целью каким-либо способом отправиться за границу…

В предположении, что поездка Зайцеву за границу может быть воспрещена и что он для приведения в исполнение своего намерения может каким-либо способом обойти установленный для таких поездок порядок, я имею честь довести до сведения Вашего превосходительства вышеизложенные сведения…»

Таким образом, генерал Мезенцев был заблаговременно предупрежден о намерении Зайцева выехать за границу. Поняв, что Мезенцев и в самом деле не выпустит его, Зайцев пишет прошение самому шефу жандармов, графу Шувалову, и добивается в ноябре 1867 года личной встречи с ним, где, ссылаясь на «опасную болезнь матери», просит об «увольнении за границу». На его прошений — виза-карандашом: «Узнать, где живет мать Зайцева, и потребовать у нашего консула справку о ее болезни». И чуть ниже — вторая виза: «Можно будет уволить за границу, но наблюдать за ним первое время после возвращения».

Наконец-то 26 декабря 1867 года разрешение Зайцеву на получение паспорта было дано. Но Зайцев не успел получить его. Ровно через два дня III отделение направляет Шувалову «копию письма без подписи от 24 декабря 1867 года, к г-же Якоби, в Женеву» с припиской: «Судя по почерку, письмо это писано Зайцевым, уже известным III отделению. Оно выражает отчаянное разочарование и возмутительную безнравственность чувства». Приписка перечеркнута визой: «Прошу приостановить разрешение выезда за границу». Письмо и в самом деле было написано Зайцевым своей сестре, которая вышла за границей замуж за доктора Якоби, и матери, которая в 1865 году уехала к дочери.

Злополучное письмо это полно выражает внутреннее состояние Зайцева: «Я долго не писал вам, друзья мои, в приятной надежде увидеть вас. Я сделал все, что можно было, но все оказалось напрасно. Куда тут ехать к вам, когда, как я недавно узнал, даже мое пребывание в Лялине считается опасным для государства, так что вся земская полиция была поднята на ноги искать в Вышневолоцком уезде якобы посеянных мною злых начал! Не знаю, много ли нашли плевел; полагаю, что жатва была не щедра и не обильна, так что далеко не стоила потраченной бумаги. Но тем не менее вредоносность моя дознана, и признано, что дать мне повидаться с вами — значит подвергнуть опасности священные начала гражданственности, собственности, религии и т. д. Опять, и па сей раз уже в казусном месте, спрашивали адрес маменьки — не знаю зачем.

А между тем мне очень хотелось побывать у вас, чтобы поговорить с тобой, моя милая девочка, потому что я тебя все представляю себе прежней Варенькой, девочкой дорогой. Я хотел тебе сказать, что не ожидал от тебя такой слабости, какую ты теперь выказываешь. Вы оба пишите, что потеряли в жизни цель и что теперь ни о чем заботиться не хотите[15] . Друзья мои, если бы вам было но 45 лет, вы были бы правы, но в 20 лет так говорить — это верх малодушия… Мне кажется, я на вашем месте, как и на своем, потеряй я все добрые цели, мог бы просуществовать всю жизнь одними злыми. Я вообще не понимаю горя, это какая-то мертвечина; горе — чувство старости или тупоумия; но для свежего и умного человека, если бы даже вовсе не оставалось кого любить, есть отрада, цель и своего рода счастье в ненависти и злости. И притом для ребенка смерть есть самое лучшее, что с ним может случиться: ведь будь он жив, он был бы или подлец, или мученик. Ты желала бы для Оли своей судьбы? По крайней мере я не пожелал бы своей своему сыну, если таковой будет. Вот для кого-нибудь из нас умереть неприятно: остается неудовлетворенным какое-то смутное чувство справедливости: что же это такое, в самом деле, мучились, мучились и ни до чего не домучились — так и подохли…

Когда я сидел в крепости, на меня находили неприятные думы: мне иногда казалось, что, верно, все вы сгибли. Если бы это оказалось правда, я по выходе из крепости первым делом отправился бы в Неву; благо было еще тепло! У меня созрел на этот счет решительный план. Но, представьте себе, я теперь часто с сожалением думаю, отчего это так не случилось?»

Письмо это, столь красноречиво выявляющее всю меру отчаяния Зайцева в конце шестидесятых годов, отодвинуло выезд его за границу на целых два года. Только благодаря профессору С. П. Боткину, от которого он получил свидетельство о болезни, ему удалось в 1869 году выхлопотать заграничный паспорт. Но и в самый последний момент, как вспоминает его жена, власти попытались помешать Зайцеву выехать за границу. На другой день после получения паспорта к Зайцеву явился пристав. Обманом, якобы ради проверки, он затребовал паспорт и унес его. Снова пришлось хлопотать две недели и опять добывать паспорт — уже из секретного стола петербургского градоначальника. Только 9 марта 1869 года Зайцев вновь получил паспорт и сразу же выехал в Париж.

Большую часть времени в течение этих двух трудных для него лет Зайцев вместе с женой Еленой Евграфовной провел в Лялине, в доме ее матери Анны Григорьевны Кутузовой, у которой были еще четыре дочери: Олимпиада, Александра, Надежда и Анна Кутузовы. В Калининском областном архиве до сих пор хранится дело «Об учреждении секретного надзора» вышневолоцкой полиции за Варфоломеем Зайцевым. Судя по донесениям полицейских чинов, Зайцев, не получив разрешения на выезд за границу, вновь вернулся в Лялино в начале июня 1867 года и жил там до февраля 1868 года, а в мае 1868 года вновь выехал из Петербурга в Вышневолоцкий уезд. Последнее донесение исправника о том, что Зайцев «из сельца Лялино выбыл в город Петербург, откуда весной настоящего года отправился во Францию», помечено 30 июля 1869 года четыре месяца спустя после отъезда Зайцева за границу. Получив, видимо, за халатное отношение к своим обязанностям выговор, вышневолоцкий исправник призвал к ответственности пристава второго стана, в ведении которого было сельцо Лялино. В деле хранится примечательный документ — оправдательный рапорт пристава уездному исправнику, который дает возможность представить, как жил и чем занимался Варфоломей Зайцев в Лялине и каким образом осуществлялся за ним полицейский надзор.

«На предписание Вашего Высокоблагородия от 13 сего августа 1869 г. за № 91, — рапортовал пристав второго стана Вышневолоцкого уезда, — честь имею донести, что студент Зайцев в прошлом году раза два выбывал из сельца Лялина, но в оба раза весьма на короткое время; потом в конце октября, по словам родственников, выбыл в Петербург также на короткое время, но не появляется по настоящее время. Осведомляясь о его прибытии, я всегда получал отзывы от родственников, что они его ждут и скоро будет, поэтому и не доносил о его выбытии, будучи со слов родственников в уверенности, что он скоро прибудет на постоянное жительство в с. Лялино, чему я давал веру собственно потому, что студент Зайцев действительно стал обзаводиться при сельце Лялино оседлостью, как-то: выстроил для своего жилища осенью же прошлого года вчерне дом и намерен был заняться и дальнейшею отделкою, что положительно меня убеждало в том, что он действительно осваивает для себя при сельце Лялино жилище. Еще, кроме постройки дома, он у шурина своего И. Кутузова скупил и все имение, которое потом передал жене и свояченицам, — одним словом, действовал как бы местный житель, всех же его истинных мыслей и предначертаний никак не возможно было знать, тем более что обо всем предписывалось иметь негласное наблюдение и все, что я мог узнать об нем, узнавал из посторонних разговоров с родственниками и другими людьми и как не давал знать, что все сведения мне нужны об нем для представления высшему начальству и этим путем я надеялся получить больше верных сведений, но оказалось иначе: в разговорах родственников Зайцева (по личным), при всем том, что я с ними знаком, не было искренности, чем я и вовлечен был в ошибку. Неискренность их была, я полагаю, потому, что уже им известно стало каким-либо образом об учреждении над Зайцевым надзора. Более правильного надзора я учредить не в состоянии, потому что Вашему Высокоблагородию известно, какие лица избираются обществами в полицейские служители. Объяснив все по справедливости, покорнейше прошу Вас снизойти к моей ошибке в отношении недоноса о выбытии Зайцева».

Надо сказать, что неприятности для пристава второго стана и вышневолоцкого уездного исправника, связанные с домом Кутузовых, только начинались. Со времени «недоноса о выбытии Зайцева» вполне добропорядочное имение это, принадлежащее старинному, из времен Александра Невского, роду Кутузовых (младшая ветвь этого рода — знаменитые Голенищевы-Кутузовы), долгие годы не выходило из-под неусыпного ока местной полиции. Дом Кутузовых на берегу Лялиного озера, точнее — два дома: один — большой, построенный еще в середине XVIII века, и второй, построенный Зайцевым, — стоят и поныне. Они хранят немало исторических тайн.

В 70-80-х годах XIX века внимание местной полиции к Лялину приковывала прежде всего Олимпиада Евграфовна Кутузова. Вслед за сестрой она уехала за границу к Зайцевым и там вышла замуж за итальянского революционера, сподвижника Бакунина графа Кафиеро. В 70-е годы Олимпиада Кафиеро, вначале вместе с мужем, а потом и одна, дважды приезжала в Лялино, с ноября 1877 года находилась под негласным надзором полиции «за прикосновенность к делу о преступной пропаганде», в 1879 году по этапу, как «иностранка», была выдворена из Лялина и отправлена в сибирскую ссылку, откуда бежала и в середине 80-х годов вновь оказалась в Лялине — уже под «гласным полицейским надзором».

В июньском номере журнала «Голос минувшего на чужой стороне» за 1928 год опубликованы «Исторические миниатюры» бывшей актрисы Александрийского театрам. Кариной-Чита. В одной из миниатюр, озаглавленной «Жена пирата», рассказывается, как, приехав в 1906 году на Лялино озеро, М. Кармина-Чита услышала, что по соседству «живут стародавние помещицы, четыре сестры Кутузовых… такие… нехорошего поведения: в церкви не бывают. А одна из них — жена пирата!»

Мясник, развозивший мясо по окрестностям, подтвердил, что действительно в Лялине круглый год проживают четыре пожилых сестры, и с презрением прибавил: «Очень бедные, мяса не берут, и никто из настоящих господ у них не бывает». Он же рассказал, что одна из сестер долго проживала за границей и раз как-то, давно это было, приехала в Лялино с мужем, да таким чудным: по-русски ничего не знал, а звали его Глафирой. Потом Глафира с женой уехал, и она снова появилась через некоторое время в усадьбе, уже одна.

Позже М. Кармина-Чита попала в этот дом.

«В их саду было царство сирени, она беспрепятственно разрослась так, что заглушила все вокруг, и так убог казался прятавшийся за ней разрушающийся деревенский дом, растрепанный, как старое воронье гнездо. И обитательницы усадьбы показались нам на первый взгляд под стать своему гнезду — все на одно лицо, все в черном п на ворон похожи… Впрочем, первое впечатление было верно только по отношению к одной из сестер — Александре Григорьевне[16] , — длинношеий, похожей на птицу особе. Она же одна, пожалуй, и подходила к типу нигилистки. Другая сестра (Елена Евграфовна Зайцева. — Ф. К.) была меньше всех ростом, с лицом, сохранившим краски и миловидность молодости, с приветливыми голубыми глазами и изящными манерами. Третья из сестер Кутузовых, самая молодая, Олимпиада Григорьевна, и монашеским покроем своей черной одежды, и видом, и повадками более всего напоминала раскольничью начетчицу… Обстановка комнаты, где нас приняли, была донельзя убогой, никаких следов «прежнего величия» в ней и помину не было. Но книги виднелись повсюду, а на стенах висели большие портреты: Белинского, Герцена, Бакунина…»

Оказалось, что пиратом окрестили в Лялине не кого другого, как известного анархиста графа Кафиеро, на средства которого была устроена бакинская коммуна в Локарно, где единственной русской женщиной и была Олимпиада Кутузова, выданная самим Бакуниным замуж за Кафиеро. «Кафиеро с женой действительно приезжали на лето в Лялино. Добродушный, услужливый и веселый, он сошелся со всеми, до крестьян включительно. Близость дошла до того, что анархист даже крестил детей у люблинских мужиков. Мудреная же фамилия Кафиеро была немедленно переделана ими в Глафиру».

М. Кариной-Чита показали достопримечательность этого дома — старый диван с вылинявшей красной обивкой.

«— Этот диван называется «диваном Софьи Петровской». Слыхали о ней? — добродушно «съязвила» Александра Григорьевна…

Александра Григорьевна рассказала, — пишет М. Кармина-Чита, — что Петровская приезжала раз летом в Лялино отдыхать. (Я забыла, в котором году.) Она действительно отдыхала: ходила с увлечением за грибами и часами лежала на диване, читая французские романы. Книги ее уцелели в Лялине».

Чуть ниже М. Кармина-Чита замечает: «Должно быть, деревня Лялино служила местом отдыха для иных из революционной молодежи. Там приходилось видеть, например, юного Сине губа, впоследствии казненного, и других».

Кармина-Чита не могла знать, что «подходившая к типу нигилистки» Александра Евграфовна, старшая из четверых сестер Кутузовых, рассказывавшая о приезде Софьи Перовской в этот дом, и принимала в качестве хозяйки дома известную революционерку. И не только ее. В этом доме в 1870–1871 годах жил находившийся под негласным надзором полиции известный писатель-демократ Василий Слепцов. В этом же доме в 1874 году скрывался от полиции «пропагандировавший народ» в соседнем Торжокском уезде Сергей Кравчинский. Александра Кутузова сама была участницей революционного движения и с июля 1870 года находилась под негласным полицейским надзором «за посещение студенческих сходок», а с 1874 года — еще и «за прикосновенность к делу о преступной пропаганде». В течение всех 70-х годов по преимуществу в летние месяцы дом на Лялином озере заполнялся ее друзьями-«нигилистами», о чем говорят многочисленные донесения полиции, крайне встревоженной этим обстоятельством.

«В селе Лялине Подольской волости близ Зареченской (Академической) станции Николаевской железной дороги в имении дочери штабс-капитана Александры Евграфовны Кутузовой с мая месяца начинают появляться лица мужского и женского пола, которые своим странным образом жизни и непонятным поведением обратили внимание полиции, — говорится в одном из донесений вышневолоцкого исправника тверскому губернатору. — День превращают в ночь, а ночь в день, иначе: день спят, а ночь проводят то на озере, то в лесу,…в котором иногда бывают даже суток по двое… Женщины одеваются… в мужскую рубашку и шаровары. Своим вольным образом жизни они удивляют местных жителей и ночными пениями песен накануне праздников и воскресных дней поселили негодование. Жизнь ведут свободную,…едят из одного котла, и вообще во всем замечается коммунизм. Все эти неизвестные лица приезжают и уезжают по Николаевской ж. д., проживая в Лялине по 2 и 3 дня, так что нет возможности дознать о личности этих людей».

В 1877 году полиция произвела в Лялине обыск, обнаружив при этом много запрещенной политической литературы и оружие. Через три года, перед проездом Александра II по Тверской губернии, полиция учредила за усадьбой тщательное наблюдение и слежку… Власти считали имение Кутузовых не только пристанищем «нигилистов», но и центром антиправительственной деятельности.

По свидетельству последней из Кутузовых, Елены Федоровны Кутузовой, приходившейся племянницей четырем сестрам (она умерла в 1942 году в Доме ветеранов сцены в Ленинграде и много рассказывала об истории кутузовского дома местному учителю А. Н. Раменскому, купившему у нее после революции этот дом), в Лялине находили приют Желябов, Вера Засулич, Г. И. Успенский, а в 900-е годы — Комиссаржевская, Чехов, Горький…

Сам Аркадий Николаевич Раменский, который с начала 20-х годов жил в бывшем доме Кутузовых и умер весной 1968 года, принадлежал к старинному учительскому роду. В течение двухсот лет учителя Раменские подвижнически трудились на ниве русского народного просвещения. Один из Раменских — Алексей Пахомович, дядя Аркадия Николаевича, — долгое время учительствовал в Симбирске, был другом и помощником Ильи Николаевича Ульянова, отца В. И. Ленина. О дружбе Алексея Пахомовича Раменского с Ильей Николаевичем Ульяновым подробно рассказано в книге А. Никитина «Директор народных училищ А. П. Раменский» (Пермь, 1965).

Недавно были обнаружены и опубликованы в «Красной звезде» от 23 ноября 1968 года воспоминания учительницы А. Повецкой, которые содержат дополнительнее сведения о дружбе А. П. Раменского с И. Н. Ульяновым.

А. Повецкая воспитывалась в семье своего дяди, инспектора симбирской гимназии И. Я. Христофорова, и с детства хорошо знала Алексея Пахомовича Раменского. В воспоминаниях, написанных ею в 1937–1940 годах, А. Повецкая характеризует А. П. Раменского как «выдающегося педагога дореволюционной России», «близкого друга чувашского просветителя Яковлева», который и «познакомил Раменского с Ильей Николаевичем Ульяновым», и далее продолжает:

«Летом этого года была в Старице, Торжке, Волочке и навестила Аркадия Николаевича Раменского. Теперь он живет в Лялине… Нахлынули новые воспоминания. Живу в Саблине, у старушки, которая хорошо помнит семью Ульяновых, живших здесь в конце века. Помнит мать Ленина, его сестер, Елизарова[17] .

Проезжая мимо станции Березки, мне вспомнился рассказ Алексея Пахомовича Раменского в Симбирске о его последней встрече с матерью Ленина. Он очень уважал Марию Александровну и говорил: «Вот настоящая мать своих детей, готовая на любые жертвы…»

В первые годы германской войны, во время кратковременной поездки в Петроград, он намеревался навестить племянника, Аркадия Николаевича, под Волочком. Алексей Пахомович узнал, что около Бологого отдыхает семья Ульяновых, и навестил их[18] .

Мария Александровна была уже стара и очень скучала о сыне. С нею жила дочь Анна Ильинична (подруга жены Раменского), которая сказала, что мать волнуется о Владимире Ильиче, давно нет писем  и что письма должны доставить из-за границы, но за ними надо ехать в имение Кутузовых под Волочёк. Алексей Пахомович предложил свои услуги проводить ее к Кутузовым. Эту семью знал еще его предок, друг художника Венецианова, и сам он не раз бывал у Кутузовых с изобретателем радио Поповым, Левитаном, Чеховым и своим сыном.

Дав телеграмму племяннику, Алексей Пахомович и Анна Ильинична приехали к нему в Березки, но ночевали только ночь, так как там был губернатор и много шпиков. Наутро А. Н. Раменский перевез их через озеро на лодке к Кутузовым.

Алексей Пахомович был удивлен, узнав, что Анна Ильинична и Кутузовы давно знакомы и что сюда приезжают Ульяновы. Пробыв несколько дней и встретив нужного человека, они уехали от Кутузовых, а в Бологом Алексей Пахомович простился с Анной Ильиничной и через Рыбинск по Волге и Каме уехал в Пермь.

И пот я теперь у Аркадия Николаевича в доме Кутузовых в Лялине. Он мне показал угловую комнату, где принимали именитых гостей и где на старинных зеленоватых стеклах были написаны автографы Кутузова, Багратиона, Ермолова, Раевского, Державина, Языкова, Лажечникова и многих других. А. Н. Раменский пояснил, что в доме Кутузовых была традиция оставлять такие автографы на память. Он показал мне старинную книгу дворян Кутузовых, где, кроме родословных, были сделаны краткие записи о посещении их дома передовыми людьми России. В записях XVIII века записаны Новиков, Болотов и др., о приезде Багратиона после Аустерлица. Здесь — о приезде Льва Толстого па охоту, имена Некрасова, Белинского, Бакунина, Унковского… Эти записи о некоторых посетителях Кутузовых хранились в глубокой тайне.

Наконец, Аркадий Николаевич показал мне охранное свидетельство Совнаркома за подписью Ленина, где указывалось, что семья Кутузовых берется под охрану Советской власти.

Оказалось, что А. Н. Раменский ездил в Москву, к Калинину, по поводу семьи Кутузовых. За эту заботу последняя владелица дома, Елена Федоровна Кутузова, при отъезде из Лялина подарила ему эту историческую книгу — летопись своей семьи, а портреты Некрасова, Бакунина, Белинского, Герцена подарила школам.

И как приятно было узнать, что этот исторический дом… был связан с семьей Ульяновых».

Нет спора, мемуарные свидетельства М. Карминной-Читау, Повецкой и А. Н. Раменского требуют тщательной проверки и документального уточнения. Ясно одно: история дома Кутузовых на берегу Лялиного озера заслуживает дальнейшего исследования и изучения.

Хорошо послужил этот старый помещичий дом, выкупленный в 1868 году Варфоломеем Зайцевым и переданный «свояченицам», русскому освободительному движению!

В воспоминаниях М. Карминой-Читау сообщалось также, что Олимпиада Кафиеро работала тогда над воспоминаниями о своей революционной деятельности, особенно о коммуне Бакунина, о ее «быте». Позже ее воспоминания появились в «Голосе минувшего» и в «Былом». «Зайцева, — замечает мемуаристка, — поручила нам передать в редакцию «Былого» воспоминания своего мужа, и с ее слов я записала ее биографию».

Какова судьба этих воспоминаний? В журнале «Былое» воспоминаний Зайцева мы не обнаружили. Память, видимо, подвела М. Кармину-Читау. Воспоминания были опубликованы, но не в журнале «Былое», а в журнале «Минувшие годы» (ноябрь 1908 г.), и не Зайцева, по его жены. Они были обработаны дочерью критика Марией Варфоломеевной Зайцевой, которая также жила и умерла в Лялине, и назывались: «В. А. Зайцев за границей (по его письмам и воспоминаниям его жены)».

Толчком к написанию этих воспоминаний, очень важного документа о жизни критика за границей, послужила, должно быть, просьба библиографа А. Г. Фомина предоставить ему материалы для составления биографии В. А. Зайцева. Просьба эта содержалась в его письме к вдове критика, адресованном в деревню Лялино. Е. Е. Зайцева ответила вначале согласием, сообщив, что у нее есть только первый номер «Общего дела» за 1882 год, где напечатана биография Зайцева. «Списка статей о Зайцеве в русской печати у меня нет, — сообщала она А. Г. Фомину в январе 1908 года, — о нем так мало писали, почти ничего. Воспоминаний его также нет (ни о Бакуниным, пи о Писареве, ни о Благосветлове). Но у меня есть список его статей в «Русском слове», «Отечественных записках» и проч. Даже статьи эти хранятся за малым исключением. Писем к Зайцеву от Шелгунова, Писарева, Некрасова и др. ничего не сохранилось, все приходилось переезжать, и все терялось и уничтожалось… Письма сохранились только от Антоновича за последнее время по делу издания «Истории Востока». «Есть еще письмо к Н. В. Шелгунову по поводу издания сочинений В. А. Зайцева… Мои воспоминания я начала, но мне довольно трудно. С тех пор столько пережито, многого не вспомнить».

Однако месяц спустя, 27 февраля 1908 года, Е. Е. Зайцева пишет А. Г. Фомину, сотрудничавшему в суворинском «Историческом вестнике», резкое и вполне определенное письмо:

«Прошу принять мое искреннейшее извинение в том, что своей необдуманной поспешностью ввела Вас как бы в обман, согласившись способствовать помещению биографии Зайцева в «Историческом вестнике». Теперь, возобновляя в памяти, совместно с родными, воззрения моего мужа и его отношение к направлению в литературе, я решила, что не должна способствовать помещению его биографии и проч. на страницах журнала, издаваемого А. С. Сувориным. При жизни Зайцев всегда говорил, что ни за что не станет выступать в печати, не согласующейся с его взглядами».

13 марта 1908 года, получив, видимо, ответ Фомина с возражениями и уговорами, вдова критика поспешила полностью прекратить переписку:

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ВЯЧЕСЛАВ ЗАЙЦЕВ

Из книги Валентин Гафт: ...Я постепенно познаю... автора Гройсман Яков Иосифович

ВЯЧЕСЛАВ ЗАЙЦЕВ Царь моды – он теперь у власти, Все страны рвут его на части, Он моды раб и господин. Дел тряпочных великий мастер, И женщин розовое счастье, И голубая страсть


ВАРФОЛОМЕЙ ЗАЙЦЕВ

Из книги Публицисты 1860-х годов автора Кузнецов Феликс

ВАРФОЛОМЕЙ ЗАЙЦЕВ Кто такой Варфоломей Зайцев? Среди читателей на этот вопрос ответят, наверное, немногие.Знатоки литературы и журналистики скажут примерно так: когда-то популярный, а ныне забытый публицист журнала «Русское слово». Этакий «enfant terrible» русской литературы,


ВЯЧЕСЛАВ ЗАЙЦЕВ

Из книги …Я постепенно познаю… автора Гафт Валентин Иосифович

ВЯЧЕСЛАВ ЗАЙЦЕВ Царь моды — он теперь у власти, Все страны рвут его на части, Он моды раб и господин. Дел тряпочных великий мастер, И женщин розовое счастье, И голубая страсть


ЗАЙЦЕВ Василий Григорьевич

Из книги Во имя Родины. Рассказы о челябинцах — Героях и дважды Героях Советского Союза автора Ушаков Александр Прокопьевич

ЗАЙЦЕВ Василий Григорьевич Василий Григорьевич Зайцев родился в 1915 году в селе Еленинском Агаповского района Челябинской области в крестьянской семье. Русский. Работал на строительстве Магнитки. Окончил семь классов вечерней школы и курсы бухгалтеров. В 1937 году


Зайцев и Италия

Из книги Литературные портреты: По памяти, по записям автора Бахрах Александр Васильевич

Зайцев и Италия Перечитывая теперь некоторые книги Бориса Зайцева, я стал вспоминать мое долгое знакомство с этим, вероятно, «последним из могикан» среди парижских москвичей. Мне, вероятно, никогда не случалось видеть его удостовение личности, но меня бы не удивило, если


Геннадий Зайцев

Из книги Против течения автора Морозова Нина Павловеа

Геннадий Зайцев Я ждал. Дело в том, что как-то вечером 1974 года ко мне пришёл мой старый друг Толик Иванов. Он пришёл и принёс магнитофонную кассету. Запись была очень плохая — примерно пятая или шестая копия. Но как зато всё это здорово звучало, я просто обалдел. В 1974 году в


9. ВАЛЕРИЙ ЗАЙЦЕВ

Из книги Моя небесная жизнь: Воспоминания летчика-испытателя автора Меницкий Валерий Евгеньевич

9. ВАЛЕРИЙ ЗАЙЦЕВ О наших штурманах-испытателях я уже говорил. Это в первую очередь Валера Зайцев, который погиб месте с Александром Васильевичем Федотовым. Именно в день своей гибели он просил меня отпустить его с работы, а я не отпустил. И до сих пор считаю, что косвенно


В.К. Зайцев

Из книги 100 великих оригиналов и чудаков [litres] автора Баландин Рудольф Константинович

В.К. Зайцев В.К. Зайцев утверждал, что отыскал в библейских текстах свидетельство посещения Земли космическими пришельцамиЗадолго до того, как оформилась наука в ее современном понимании, религиозные мыслители и философы пытались понять окружающий мир и самих себя.


Вячеслав Зайцев

Из книги Красные фонари автора Гафт Валентин Иосифович

Вячеслав Зайцев Царь моды — он теперь у власти, Все страны рвут его на части, Он моды раб и господин. Дел тряпочных великий мастер, И женщин розовое счастье, И голубая страсть


П. Зайцев В «Недрах»[73]

Из книги Воспоминания о Михаиле Булгакове автора Булгакова Елена Сергеевна

П. Зайцев В «Недрах»[73] С Михаилом Афанасьевичем Булгаковым я впервые встретился летом 1923 года. Писатель Юрий Слезкин написал новую «гайдамацкую» повесть и пригласил на ее чтение литераторов и издательских работников. Когда я пришел в Малый Козихинский переулок, где


И тут появляется Зайцев

Из книги Слеза чемпионки автора Роднина Ирина Константиновна

И тут появляется Зайцев В общем, на чемпионате мира 1972 года я каталась с пробитой головой. А потом приехала в Москву и в основном дома отлеживалась. Мне сделали один укол магнезии. Более болезненного укола я в своей жизни не помню. Я отказалась их дальше принимать. Сказала,


Зайцев Василий Иванович

Из книги Туляки – Герои Советского Союза автора Аполлонова А. М.

Зайцев Василий Иванович Родился в 1911 году в деревне Каверино Лаптевского (ныне Ясногорского) района Тульской области в семье рабочего. До 1928 года учился в средней школе, где вступил в комсомол. Работал на фабрике «Феникс», на заводе им.Крыленко. Учился в Орловской


Зайцев Дмитрий Александрович

Из книги Байки офицерского кафе автора Козлов Сергей Владиславович

Зайцев Дмитрий Александрович Родился в 1918 году в селе Кутьма Щекинского района Тульской области в семье крестьянина. Окончив Крапивенскую семилетнюю школу, работал в лаборатории по ремонту электросчетчиков в г.Туле. В 1937 году без отрыва от производства окончил


Полковник Зайцев

Из книги Рассказы о героях автора Карпов Николай

Полковник Зайцев Иван Игнатьевич Зайцев, будучи старшим офицером третьего отдела разведуправления округа, в Лагодехской бригаде был частым гостем.Приезжал он и с проверками на учения. Офицеры его очень уважали за неиссякаемый юмор, глубокое знание своего дела и


Ю. Зайцев КОМИССАР

Из книги автора

Ю. Зайцев КОМИССАР Герой Советского СоюзаПавел Федорович Давыдов В долине ребячьего счастья, как называют в Кувандыке пионерский лагерь железнодорожников, готовился большой костер. Витя Самарцев узнал, что к ним приезжает настоящий Герой. Витя залез на высокую ольху,


Ю. Зайцев СЕМНАДЦАТИЛЕТНЯЯ ТАЙНА

Из книги автора

Ю. Зайцев СЕМНАДЦАТИЛЕТНЯЯ ТАЙНА Герой Советского СоюзаИван Михайлович Назаров Осень сорок второго года. Желтое пламя заполыхало по листьям вязов, охватило шиповник, березки и осины. Иван Назаров, возвращаясь из Кувандыка, где закончил курсы трактористов, завернул к