Глава двадцать пятая ТАЙШЕТ. ОЗЕРЛАГ

Глава двадцать пятая

ТАЙШЕТ. ОЗЕРЛАГ

«Среди сопок Восточной Сибири, где жилья человечьего нет, затерялся в неведомой шири небольшой городишко Тайшет…»

Генерал Крюков отбывал срок в Краслаге. Русланова находилась рядом, в Тайшете Иркутской области. Если мерить сибирской верстой, сидели они в соседних зонах. Когда Крюков по этапу прибыл в лагерь под Тайшет, его жену уже отправили за Урал, на запад, во Владимирский централ.

На зоне Крюков работал учётчиком на строительстве какого-то небольшого объекта. По лагерному телеграфу ему пришло сообщение: Русланова жива, здорова, переведена во Владимир и находится там в тюрьме…

Крюкова не трогали. В лагере под Тайшетом он пробыл до августа 1953 года.

Обвинительное заключение Руслановой предъявили 7 сентября 1949 года.

«Крюкова-Русланова, являясь женой генерала советской армии Крюкова (арестован за враждебную деятельность), установила через него тесную связь с одним из военачальников, претендовавшим на руководящую роль в армии и стране. Будучи осведомлена о бонапартистских настроениях последнего, Крюкова-Русланова в силу своего приближённого положения к нему всячески его популяризировала, приписывая незаслуженную славу.

Крюкова-Русланова в силу своего враждебного отношения к ВКП(б) и советскому правительству распространяла среди артистов клевету о советской действительности и с антисоветских позиций осуждала мероприятия партии и правительства, проводимые в стране».

Какое пустое, профессионально несостоятельное обвинительное заключение! Даже Жукова не назвали Жуковым, то есть своим именем. Хозяин не позволил. Маршал Победы по-прежнему был нужен ему. Но — покорным, верным и дисциплинированным солдатом, а не лукавым политиком. Таких и без того вокруг хватало.

Вообще обвинительное заключение — это «процессуальный документ, в котором подводятся итоги предварительного следствия, делаются обвинительные выводы, к которым пришёл дознаватель или следователь на основе исследования обстоятельств дела. В нём приводятся доказательства, подтверждающие совершение преступления и виновность лица в его совершении».

К делу приложена приписка следователя: «Вещественных доказательств по делу нет».

Но это ещё не всё. Русланова отказалась подписывать, что ознакомлена с обвинительным заключением.

Приговор Особого совещания при МГБ СССР от 28 сентября 1949 года: «Крюкову-Русланову за участие в антисоветской группе, антисоветскую агитацию и соучастие в присвоении государственного имущества заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на 10 лет, считая срок с 27 сентября 1948 года. Имущество конфисковать».

А дальше был Озерлаг. В разное время там отбывали срок писатели Александр Солженицын и Юрий Домбровский, Борис Четвериков, поэты Анна Баркова и Анатолий Жигулин, дочери атамана Семёнова, жёны Бухарина и Бориса Пастернака, а также пленные немцы и японцы, бандеровцы и власовцы.

Примерно в то же время, что и Русланова, в Озерлаг прибыл этапом поэт Анатолий Жигулин.

Из автобиографической книги Анатолия Жигулина «Чёрные камни»:

«Конвойных было шестеро. Двое шли впереди, двое по бокам, двое позади. Пятеро с автоматами. Шестой — начальник конвоя — с пистолетом и собакой.

Вели нас пустыми, немощёными, грязными после дождя улицами. Но было тепло, и светило солнце. Городок был серый, весь деревянный. Серые от ветхости и дождей домишки и заборы. Слева виднелось что-то похожее на небольшой заводик. Пахло сухим и мокрым деревом, смолою, креозотом. Справа, не видимые нам за домами, грохотали поезда. И со всех сторон, по всему окоёму, были густые зелёные, голубые и дымчатые синие дали — тайга. Тайга как бы хотела показать, как ничтожен в сравнении с нею этот (как его?) городишко Тайшет. Я чуть позднее там, на пересылке, написал стихотворение, которое начиналось строфою:

Среди сопок Восточной Сибири,

Где жилья человечьего нет,

Затерялся в неведомой шири

Небольшой городишко Тайшет…

Улица стала узкой. Одна из женщин впереди нас, обходя лужу, споткнулась и упала, выронила ребёнка. Строй смешался. Я и низкорослый чернявый сосед мой слева помогли женщине подняться. Я подал ей запелёнутого ребёнка. Он моргал синими глазками и не плакал. И с интересом смотрел на меня.

Шедший слева и чуть позади нас конвоир, белесый дылда с тупым веснушчатым лицом, заорал:

— Не спотыкаться! Не падать! Какого… падаешь, сука!

Конвоир догнал нас (строй уже тронулся) и неожиданно ударил женщину прикладом автомата в спину чуть ниже шеи. Женщина снова упала. Я подхватил ребенка и вдруг услышал гневный картавый возглас своего чернявого соседа:

— Мерзавец! Как ты смеешь женщину бить! Подонок! Ты лучше меня ударь, сволочь! На, бей меня, стреляй в меня!

Картавый рванул на груди лагерный свой серый, тонкий, застиранный китель и нательную рубаху и пошёл на конвоира.

— Я тебе сейчас, сучий потрох, на память глаза выколю! Женщину беззащитную бьёшь, падла!

Я держал в правой руке младенца, а левой вцепился в Картавого:

— Не выходи из строя — он тебя убьёт!

— Ни хрена не убьёт — не успеет, у него затвор не взведён! Я его раньше убью!

С хвоста колонны к нам бежал, хлюпая по лужам, начальник конвоя и, стреляя в воздух из пистолета, неистово орал:

— Стреляй! Стреляй… вологодский лапоть! Взведи затвор и нажми на спуск! Он же вышел из строя! Он напал на тебя! Приказываю: стреляй — или я сам тебя сейчас пристрелю! Рядовой Сидоров! Выполняйте приказ!

Картавый всё шёл на солдата, а тот прижался спиною к серому забору. В глазах его был ужас. И руки его дрожали мелкой, гадкой дрожью вместе с автоматом. Он просто не понимал, что такое делается, он никогда не видел и не слышал подобного: безоружный человек шёл грудью на направленный в него автомат. Солдат оцепенел от страха. Если бы он начал стрелять (а он выпустил бы со страху все 72 пули одной очередью), я, как и Картавый, как и многие другие, был бы убит — я стоял почти рядом, чуть позади Картавого.

Картавый, видя, что начальник конвоя уже близко, смачно плюнул конвоиру в лицо и спокойно вошёл в строй. Теперь его уже нельзя было застрелить.

Подбежавший запыхавшийся начальник конвоя приказал:

— Ложись! Всем заключённым — ложись!..

Заключённые упали, легли в жидкую грязь на дороге. Младенцы и женщины плакали. Лежали мы в грязи часа два — пока не прибежало на выстрелы лагерное и охранное начальство. Пока составлялся начальный протокол обо всём происшедшем. Из разговоров я узнал, что Картавый — тяжеловозник (то есть имеет предельно высокий срок заключения — 25 лет, ссылки — 5 лет и поражение в правах на 5 лет). Лёжа в жидкой тайшетской грязи, мы и познакомились кратко».

Перед отправкой по этапу Русланову освидетельствовали в санчасти Лефортовской тюрьмы.

«При освидетельствовании здоровья заключённой Руслановой Лидии Андреевны оказалось, что она имеет хроническое воспаление жёлчного пузыря и печени, катар и невроз желудка, вегетативный невроз».

Но для ведомства, в котором она находилась, всё это было сущей чепухой. Вывод: «Годна к лёгкому труду».

Само пребывание в лагере — уже нелёгкий труд.

Начальник Озерлага полковник С. К. Евстигнеев был человек правильный. Обязанности свои исполнял добросовестно, без показного рвения. Не зря один из дежурных стукачей писал о нём наверх: «Карьерист и служитель врагам народа…»

А «врагов народа» в подведомственном полковнику Евстигнееву лагере было много.

Евстигнеев из рязанских крестьян. Учился в Москве на режиссёрских курсах, слушал лекции на литературном и историческом факультетах. Но комсомольскую путёвку ему выписали в войска НКВД, а потом, партийную — в систему ГУЛАГа. Для несостоявшегося режиссёра и литератора самое подходящее место.

О том, как протекали её лагерные дни и годы, Русланова вспоминать не любила.

В народе ходят различные легенды о том, что Русланову видели и в Ухтинских лагерях, и в Воркуте, и на Колыме. Свидетельства же, которым можно действительно верить, относятся ко времени пребывания Руслановой в Озерлаге и Владимирской тюрьме.

Возможно, легенды тоже в чём-то правы, потому как даже полковник С. К. Евстигнеев говорил, что «Л. А. Русланова находилась у нас всего три месяца (декабрь 1949 — март 1950)». А где она находилась целых два месяца до декабря?

Говорят, что многие начальники лагерей, куда прибывал очередной этап с певицей Руслановой, старались сразу же переправить её дальше — прочь от своего хозяйства. Заключённые приходили в состояние сильного эмоционального возбуждения, начинались волнения. Начальникам же лагпунктов нужна была спокойная жизнь.

Из некоторых источников известно, что вначале, после приговора, Русланову отправили на общие работы в село Изыкан Чунского района Иркутской области. Село стояло на берегу реки Лены. В окрестностях Изыкана было три зоны. Женская находилась на окраине Изыкана. Заключённые строили первую ветку БАМа Тайшет-Братск. По прибытии в Изыкан Русланову включили в бригаду по строительству нового клуба. Клуб строили на улице Мира, из бруса, просторный, большой. На работу заключённых водили строем. Охранники — двое расконвоированных. Когда по реке буксир тащил баржу с очередным этапом, Русланова пела какую-нибудь песню. По реке голос слышен далеко. Она это знала. Этап замирал, слушал.

Клуб построили к 7 ноября. На Октябрьскую Русланова дала в новом клубе первый концерт. Воспоминаний о нём не осталось. Но сохранились воспоминания о пребывании Руслановой в Озерлаге тех, кто отбывал срок вместе с ней. Или охранял её.

Из воспоминаний полковника госбезопасности С. К. Евстигнеева: «Я раза два-три встречался с ней и, конечно, много раз слушал её в концертах. Пела охотно и много, была недовольна, когда руководство ансамбля ограничивало её, давая возможность выступать другим участникам культбригады. …Внешность у неё неброская, лицо простое, волосы редкие, зачёсанные на две стороны с бороздкой на середине.

Ансамбль, где выступала Русланова, везде ждали, ибо это был высокохудожественный коллектив, в котором выступали профессионалы.

После освобождения Л. Руслановой я её года через два-три встречал на курорте в Железноводске, где она выступала с эстрадной группой».

Из воспоминаний пианистки, выпускницы Московской консерватории Татьяны Николаевны Барышниковой (Перепелицыной):

«Однажды зимой к нам в женский барак пришёл начальник культурно-воспитательной части Скрыгин и сказал: „К вам придёт ещё одна артистка, и я прошу вас встретить её должным образом, особенно не приставать с расспросами, но постарайтесь окружить этого человека вниманием, потому что человек этого стоит“.

Мы были страшно заинтригованы, но меньше всего ожидали, что через некоторое время к нам в барак в обезьяньей шубе с чёрно-бурыми манжетами, в сапогах тончайшего шевро, поверх которых были натянуты простые деревенские белые шерстяные чулки, в огромной пуховой белой шали войдёт Лидия Андреевна Русланова.

Когда она вошла, мы обомлели, потому что Русланова — это была крупнейшая фигура на горизонте советского искусства. Она вошла, села за стол, оперлась головой о руку и сказала: „Боже мой, как стыдно. Перед народом стыдно“.

К ней бросилась Л. А. Баклина[86], которая её хорошо знала по Москве. Они стали обниматься.

Мы все держались в стороне. Постепенно Лидия Александровна всех нас познакомила с нею. Мы не задавали вопросов, там не было принято расспрашивать, за что она сидит, почему сидит. Это не полагалось, тем более расспрашивать человека, который только пришёл с этапа. Мы раздели её, напоили горячим чаем. Так потихонечку, постепенно освободили ей место, постепенно выяснили, что у неё статья 58–10 (антисоветская агитация) и 11. С ней вместе был посажен один из старейших конферансье Советского Союза Алексеев, поэтому была 11 статья, групповая агитация. И кто ещё, я уже не помню.

О Лидии Андреевне Руслановой можно рассказывать очень много. Я хочу просто коротко сформулировать своё впечатление о ней.

Я не была с ней знакома в Москве. Бог меня простит, но я не была особой поклонницей этого жанра. Я редко её слышала в концертах. Впервые её услышала в юбилейном концерте в честь 10-летия „Пионерской правды“ в Колонном зале Дома Союзов. Я тогда была ещё школьницей. Телевидения тогда не было, изредка я её слышала по радио и видела её, может быть, пару раз в сборных концертах, которые очень часто бывали в Москве на самых лучших площадках. Но то, что я увидела в лагере, меня сделало самой искренней и самой горячей её поклонницей. Это была актриса с большой буквы. Это был мастер в самом значении этого слова. Удивительной красоты и тембра голос, поразительная способность к перевоплощению. Она играла каждую песню, она проживала каждую песню на сцене. Это было понятно буквально с первых звуков её голоса на сцене. И я, уже получившая к тому времени какой-то профессиональный опыт и навык и будучи уже знакома с профессиональными актёрами, я поняла, конечно, что это явление. Помимо этого она была удивительно добрым, поистине по-русски широким и щедрой души человеком. Она очень быстро сошлась со всеми нами.

Когда утром мы отвели её в барак к нашим мужчинам, она тут же нашла какие-то смешные байки, с большим юмором рассказала об этапе. Она не была страдающей, растерзанной, раздавленной. Нет, она держалась с мужеством и достоинством, которое в ней просто поражало, потому что это была звезда. И вот эта звезда оказалась в спецлагере под конвоем, в диких условиях. Она переносила это с поразительным мужеством. Сразу же ей были даны два баяниста, которые стали с ней готовить репертуар. Один из них был Юзик Сушко. Фамилию второго я не помню, он был „слухач“, но способный человек. Она начала с ними репетировать. Когда она репетировала, мы, затаив дыхание, слушали, подслушивали и старались освободиться от своих репетиций, чтобы посмотреть на чудо создания песни.

Первый её концерт состоялся зимой 1950 года. Прорепетировав несколько дней или недель, она подготовила определённый репертуар, и очередной наш концерт должен был завершаться её выступлением.

Её арестовали в Казани, во время концертной поездки, поэтому у неё с собой были прекрасные концертные костюмы. И вообще она была очень хорошо одета. Когда после окончания нашего концерта она вышла на сцену, зал замер. Огромная столовая была набита так, что яблоку было упасть негде. В передних рядах сидело начальство. Надо сказать, что во время наших концертов аплодисменты были запрещены, и поэтому огромная наша аудитория при всей любви и уважении к нашему скромному искусству не могла выразить это аплодисментами. Таков был порядок. Но мы к нему привыкли, притерпелись. Мы выходили без аплодисментов, мы уходили без аплодисментов со своей сцены. Важна была возможность просто работать. А когда вышла Лидия Андреевна, то зал совсем затих. У неё было чёрное платье, зашитое блестящими, так называемыми „тэтовскими“ камнями и на плечах была чёрно-бурая пелерина.

У Руслановой, помимо очень выразительного лица и прекрасного голоса, была удивительная жестикуляция. Особенно мне запомнился её жест, когда она руку, согнутую в локте, поднимала к своему лбу и таким царственным движением опускала книзу. Она вышла на сцену с двумя баянистами и спела первую песню. Мы, затаив дыхание, слушали её кто за кулисами, кто в оркестре (я сидела в оркестровой яме, где стояло пианино), рядом со мной на стуле примостилась Баклина. Мы, затаив дыхание, слушали звуки её голоса. Пела она удивительно, с такой силой, с такой проникновенностью. Это была какая-то лирическая песня, я, к сожалению, не помню её названия, потому что репертуар у неё был огромный.

Когда кончилось её выступление, потрясённый зал молчал, но не раздалось ни единого хлопка. И вот я помню, как мой мозг пронзила мысль: „Боже мой, как она сейчас себя чувствует!“ Она, которая привыкла к шквалу аплодисментов. Она, которая привыкла к такому успеху, к такой всенародной любви. И вдруг сейчас она закончила своё выступление при мёртвой тишине зала. „Как ей, наверно, страшно“, — подумала я. И мне было самой страшно. Мы с Лидией Александровной, найдя руки друг друга, сжали их, как бы думая в этот момент одно и то же.

Затем она спела вторую песню. И вот когда она спела вторую песню с такой силой, с такой страстью, с таким отчаянием — это была какая-то драматическая песня, зал не выдержал.

Первым поднял руки Евстигнеев и захлопал. И за ним загремел, застонал от восторга весь зал. Аплодировали все. И заключённые, и вольные кричали „браво“, кричали „бис“. После этого она пела ещё несколько песен, её долго не отпускали со сцены.

А мы с Лидией Александровной сидели со слезами на глазах, обнявшись на единственном стуле у пианино. И Лидия Александровна потом, сделав руки рупором, басом кричала как бы из зала: „Валенки“, „Валенки“. Это была коронная вещь Руслановой, нам очень хотелось, чтобы она её спела. И она таки спела „Валенки“ знаменитые на сцене лагерной столовой.

Лидия Андреевна как-то скрашивала нашу жизнь, наш быт. Она обладала буквально неистощимым юмором, щедрым сердцем. И скрашивала наши будни своей повседневной заботой. Она мало репетировала, зачем ей это было нужно? Она репетировала только для баянистов, которые ей аккомпанировали. Она целыми днями находилась в нашем бараке. Вся наша зона нам тащила какие-то кусочки сала, муку, печенье. Там было много литовцев, латышей, „западников“ — они все получали посылки из дому. И все несли свою дань Лидии Андреевне, и она по-братски делилась с нами. Кое-кто из нас тоже получал посылки, всё это шло в „общий котёл“. У нас был единый стол. И я очень хорошо помню, как, возвратясь с репетиций, а они у нас заканчивались где-то в 10 часов вечера, из мужского барака после игры в оркестре я, очень уставшая, с трудом доползала до своей кровати. Все уже спали, а Лидия Андреевна, лёжа на своей койке, читала. Она засыпала всегда позже всех, и я слышала её звенящий шёпот: „Танька, иди есть. Там на плите хлеб и кофе…“ Ну, кофе — это была какая-то бурда, эрзац, а хлеб — это были кусочки чёрного хлеба, поджаренные на том растительном масле, которое нам выдавали. Может, даже льняное. Вот она целыми днями, оставаясь одна в бараке, пока мы все бегали на репетиции, она, чтобы сделать этот хлеб более съедобным, по каким-то особым рецептам поджаривала его, делала такие вкусные сухарики. А я, действительно уставшая, говорила: „Лидочка Андреевна, голубушка, ей Богу не хочется“. Через некоторое время она мне опять строго говорила: „Танька! Иди жрать! Время позднее, там всё есть“. Я ей говорю: „Лидочка Андреевна, не могу, устала, спать хочу“. Через несколько минут я слышала, как она тяжело поднимается, кряхтя, со своей постели, надевает какую-то обувь на ноги и, шаркая ногами, подходит ко мне с миской, в которой лежат эти сухарики, и кружкой, в которой горячий напиток, и говорит: „У, чёрт худой, жри, тебе говорят! Мужики любить не будут, тощая какая, а ну жри сейчас же!“ И вот таким образом она частенько меня кормила по ночам, действительно сохраняла мои силы. Очень тёплые отношения были у нас с ней, и я её вспоминаю с необычайной любовью. Пожалуй, это был единственный человек за всё то время, что я провела в лагере, кому я могла ткнуться в грудь, как маме, и выплакаться, и рассказать про своё горе. Такие нежные и теплые чувства она во мне вызывала.

И вот, когда мы поехали на первый выездной и последний в жизни культбригады концерт (поехали мы на какую-то сельскохозяйственную командировку в честь окончания каких-то полевых работ), Русланова поехала с нами. Мы повезли большой концерт. И после концерта, когда она переодевалась, она вытащила из своей сумки, где у неё было концертное платье, нечаянно зеркало, выронила его, и оно разбилось. Она была страшно расстроена — это была плохая примета. И нам она сказала, что это зеркало служило ей много лет и вот теперь что-то будет нехорошее. И действительно, через несколько дней её от нас увезли.

После лагеря я с ней встречалась дважды. Встречи были очень тёплыми, сердечными, мы обнимались и плакали».

Из воспоминаний профессиональной революционерки и бывшей работницы Наркомата здравоохранения СССР Юлианы Алексеевны Ильзен:

«Помню в подробностях её первый героический поступок в лагере. Русланова категорически отказалась петь только для начальства и потребовала, чтобы в зале были, как она выразилась, „её братья-заключённые“. И вот начальство заняло первые ряды, дальше через несколько пустых рядов — серая масса заключённых. Надзирателям пришлось срочно отпирать бараки, поднимать заключённых с нар, и только когда зал заполнили люди в телогрейках, Русланова начала выступление.

В лагерях люди не смеялись. Иногда только вдруг доносился какой-то звериный хохот блатных — значит, над кем-то издеваются. Но вот Л. А. Русланова и Л. А. Баклина, бывало, предавались весёлым воспоминаниям и даже разыгрывали сценки. Ну, например, мы просто умирали от хохота, когда они изображали двух торговок. Помню я, как Русланова изобразила заключённую старуху, которую встретила в пересыльной тюрьме. Желая ободрить и как-то утешить отчаявшуюся Русланову, старуха приплясывала и приговаривала: „А я их обману, обману, они мне дали 25 лет, а я их не проживу, не проживу“.

Русланова часто прихварывала, и однажды её положили в маленький стационар при санчасти. Случилось так, что я тоже заболела, и на несколько дней мы оказались в одной комнате. Этих дней я не забуду никогда. Не забуду, как однажды мы устроили баню: растопили печь, на углях подогрели воду и вымылись с головы до ног. Я занялась приготовлением чая. Чай вскипел, разлит, а Руслановой всё нет и нет. И вдруг Лидия Андреевна входит, и в руках у неё моя постиранная кофточка. „Ты знаешь, тёплая мыльная вода осталась, вот я не хотела, чтобы она пропадала“. И притом, что Лидия Андреевна очень плохо себя чувствовала.

Тогда-то я узнала кое-что из её жизни. Жили бедно. Мать умерла рано, оставив троих детей. Жили милостыней, нищета была непроглядная. Уже во время войны маленькую Лиду определили в приют, где она и начала петь в церковном хоре. Будучи необыкновенно трудолюбивой, она умела зарабатывать и очень любила деньги. По нашим понятиям, Русланова была фантастически богата: коллекция картин, старинная мебель работы крепостных мастеров, серебряные вещи, бриллианты.

Многие получали посылки из дома, и каждый хотел хоть чем-то порадовать и поддержать Русланову. Ей несли кусочки масла, шоколадки, какао и другие деликатесы. Лидия Андреевна очень спокойно всё это принимала, но я не помню, чтобы она это когда-нибудь съедала. Как правило, все эти деликатесы Лидия Андреевна скармливала „работягам“.

Концерты наши продолжались по 3–4 часа, возвращались в барак мы поздно, а подъём в 5–6 утра. Нас, женщин, надзиратели не будили, все спали, и никто никогда не ходил в столовую завтракать. Ходила одна Русланова. Она забирала в кухне наши миски с кашей и раздавала их работягам».

Юзеф Сушко попал в Озерлаг после войны в совсем юном возрасте, ему не было и двадцати. Родом он был из Западной Белоруссии. Осуждён по 58-й. Хорошо играл на баяне. Аккомпанировал Руслановой на концертах.

Из воспоминаний Юзефа Сушко:

«В мае 1946 года я очутился на Тайшетской пересылке.

Я играл на разводах, около вахты, в столовой, играл на концертах в самодеятельности. Даже главный вор-пахан приказал малолеткам не эксплуатировать меня вечерами, а чтобы „этому молодому ‘фраеру’ дали заниматься музыкой, потому что он талант“.

После строгого экзамена в 1948 году меня приняли в центральную культбригаду. Пошли концерты, спектакли, и я в гуще музыки.

И вот первый концерт с участием знаменитой певицы.

Лидия Андреевна вышла на сцену, трижды поклонилась низко и долго стояла молча, потом сказала: „Дорогие мои, злая наша доля, но я рада, что в этой беде могу вам спеть и облегчить вашу участь. Не аплодируйте мне много, потому что я буду петь столько, сколько у меня будет сил, а у вас терпения меня слушать“.

Рады зрители, сияет Лидия Андреевна, и мы, аккомпаниаторы, упоенные ее искусством, рады, что тоже чем-то помогаем ей.

Помню и последний концерт Руслановой. Начальник КВЧ[87] Балышев утвердил программу. Начало — кантата о Сталине, исполнял хор, дальше выступали солисты с отрывками из оперетт, балетными номерами. Подошёл черёд Лидии Андреевны. После объявления по рядам золотопогонников пошли волны аплодисментов.

Русланова спела две песни и ушла. И мы за ней. Потом несколько раз выходила на поклоны, затем спела третью песню. Сколько аудитория ни просила спеть ещё, она не стала, а нам за сценой сказала: „Хватит, больше петь не буду, нужно было слушать меня в Москве“».

«Волны аплодисментов» в рядах «золотопогонников», должно быть, и обеспокоили начальство ГУЛАГа, которое конечно же постоянно интересовалось: как там чувствует себя эти «рэчистая»… И оно, узнав, что она и там поёт, сочло более благоразумным вернуть Русланову из лагпункта обратно в тюрьму. Там не запоёт. И вскоре её закрыли во Владимире. Совсем недалеко от Москвы.

Баяниста Сушко за его юный возраст Русланова звала «пионерчиком». Подкармливала его. После лагерей, уже в 1956 году, гастролируя в Минске, она разыскала его. Когда увидела его в дверях своего гостиничного номера в Минске, радостно воскликнула: «Ой, Пионерчик мой отыскался!» Представила своим аккомпаниаторам, познакомила их. Потом помогла поступить в училище Гнесиных. Сушко стал прекрасным музыкантом, добился признания — получил звание лауреата премии Ленинского комсомола.

Сушко накрепко врезалось в память, как она ушла со сцены, не желая петь больше трёх песен. Ему, видимо, было страшно уходить вслед за ней. Но магия обожания, которое он испытывал к великой певице, оказалась выше страха. А ушла она, видимо, потому, что ей не особенно по душе пришёлся восторг «золотопогонников». И как она здорово, пусть и заочно, им ответила: «…нужно было слушать меня в Москве».

Лишённая воли и отправленная из Москвы этапом в мрачные недра ГУЛАГа, оторванная от столичной артистической среды, она возвращалась к народу. Вот почему заточение её не сломило. И крыльев не лишило. Именно это и дало ей силы выдохнуть: «Дорогие мои, злая наша доля…», и это — после кантаты о Сталине. Кантату заключённые исполняли в начале каждого концерта. Это было своеобразным Отче наш.

Тревога о семье, которую она недавно обрела и которой так дорожила, не отпускала её ни на минуту. Муж и дочь — вот чья судьба камнем лежала у неё на сердце. Встретятся ли они снова? Воссоединятся ли под одним кровом?

Для обитателей Озерлага и жителей посёлка прибытие с этапом заключённой Руслановой было нечаянным подарком судьбы: теперь их однообразное серое существование хоть как-то скрашивали концерты, в которых звучали замечательные голоса, в том числе волшебное низкое контральто Лидии Руслановой.

А для неё… Чем эти концерты были для неё? Ей самой необходимо было убедиться в том, что она по-прежнему любима слушателями, несмотря на то, что исчезли из магазинов её пластинки, не звучат по Всесоюзному радио её песни. Она вдруг поняла, что существуют две страны, две заклятые правды, как когда-то у двух революций, а потом у двух противоборствующих сил — белой и Красной армий. Одна правда осталась там, на воле, в городах, в Москве. А другая сгрудилась здесь. В душных бараках, в унизительных и голодных очередях за миской постной каши… Из одной страны её изгнали вместе с мужем. Долгие годы она жила в той стране, пела для неё. Там остались друзья и недруги, поклонники и завистники. А народ-то, вот он, перед ней, здесь. В другой. Как же не петь и для этой страны? Вот они, её зрители. В первых рядах сидят «золотопогонные», и жёны к ним плечами жмутся, всё у них как у людей. А за ними — осуждённые на несвободу, ссутулившиеся, в серых робах, с номерами на спинах. Только песня могла хоть на время избавить их от тоски и безысходности:

Липа вековая

За окном стоит.

Песня удалая

Над рекой звучит.

Нет, не о липе она пела. Не о дереве ликовало и одновременно рыдало её сердце. Вот мы все — люди, слышалось в её пении, перед Богом и Судьбой. Все мы: и в погонах, и с номерами, и сытые, и голодные, и охрана, и охраняемые. Собранные обстоятельствами и злой волей в одном бараке. И каждый из нас смотрит сейчас в своё небо и в свою пропасть…

Из воспоминаний Евгения Александровича Рудаковского, бывшего учителя русского языка и литературы, отбывавшего в Озерлаге десятилетний срок:

«На бушлатах и телогрейках актёров тоже красовались номера, как и у нас, и была уже не артистка Леренс, а з/к АТ-389, не старший бухгалтер Рудаковский, а з/к АБ-639. Как автомобили!

Обращение надзирателей резко изменилось. Вместо окрика по фамилии уже слышишь: „Эй, ты АБ-639, подь сюды!“ Как и всех, актёров запирали в бараках в 23 часа. А на ночные репетиции выводили строго по разрешению и по спискам под охраной и надзором вохровцев. Всё это отразилось, конечно, на общей атмосфере „жизни“ всех нас, и актёров, и работяг, и придурков.

Это было в 1950 году во время переименования Тайшетлагеря в Особый закрытый лагерь № 7 — Озерлаг.

Среди зэков много было актёров, певцов, музыкантов. В недрах ГУЛАГа возникла идея собрать зэков-актёров в культ-бригаду. В осуществление этой идеи по нарядам ГУЛАГа стали этапами стягивать со всей Тайшетской трассы актёров.

Великим подарком в этих новых условиях нашего заключения было появление с очередным этапом Лидии Андреевны Руслановой. Прибыла она с трассы лагеря в бушлате с номером на спине, но вместо зэковского треуха, в который облачались и мужчины и женщины, на голове и плечах её был кашемировый цветастый платок.

Мне пришлось на вахте оформлять документы Руслановой по лагерным законам бухгалтерии. Надо было принять аттестат с места этапирования на право питания в другом месте, сличить ведомость вещевого довольствия с фактическим наличием. Надо было подвергнуть Русланову „шмону“.

Я сгорал со стыда, участвуя вместе с надзирательницей в этой унизительной процедуре. Помню, Лидия Андреевна выручила меня. Она сказала: „Товарищ старший бухгалтер (я действительно был её товарищ, в таком же бушлате, с таким же номером на спине), вы почему тушуетесь и краснеете, делайте то, что вам велят“. Так я познакомился с Лидией Андреевной, жемчужиной русской песни, на вахте лагпункта 048 в момент унизительного „шмона“.

Она была помещена в единственный женский барак вместе со всеми актрисами культбригады. Вместо нар здесь были топчаны, но решётки, козырьки и параши были, как и во всех бараках. Она была зачислена в нашу культбригаду, но получила право на собственную афишу. Очень быстро она объединилась с молодым талантливым баянистом зэком Сушко. Помню, мы, лагерники, особенно интеллигенция, восторгались их репетициями. В их репертуаре не было дежурного, сиюминутного, в их песнях звучали русская удаль, грусть, любовь, радость.

Первый раз слушать Русланову лагерная знать решила без заключённых. В день концерта нас досрочно заперли в бараках-тюрьмах. Ещё ярко светило заходящее весеннее солнышко, а мы уже изнывали в барачной вони и смраде. Сквозь оконные решётки и щели в козырьках (козырьки эти делали сами столяры-зэки, с изобретательностью умудряясь сохранять щели) мы смотрели, как чинно шествовали по зоне к клубу управленцы, вольнонаёмные заводчане. Появился начальник Озерлага полковник Евстигнеев, его замы Крылов, Цивилёв, Блувштейн, Чернобыльский, Смолин. Разодетые в шубы и шелка шли их жёны, замыкали шествие телохранители-надзиратели.

Вся лагерная знать заняла скамьи клуба, в который была спешно после ужина переоборудована столовая. Грязные столы свалены в угол. Расставлены скамьи, на которых недавно сидели „нечистые“ зэки. Свои замазанные и засаленные следы они тщательно соскоблили ножами, вымыли горячей водой с содой. Пол также был надраен, как на палубе корабля.

Русланова была в бараке. За ней явился начальник режима и вежливо сказал:

— Лидия Андреевна, вас ждут в зале клуба.

Такая вежливость была естественной. Всё же начальник режима хотя и вольный и военный, но только старший лейтенант, а Русланова хоть и заключённая, но в прошлом генеральша и в прямом и в переносном смысле. Жена боевого командира-генерала Крюкова. А среди озёрной знати генералов пока не было. Поговаривали, что им вскоре станет наш душитель Евстигнеев, но не стал, грянул 1953 год.

— А кто меня ждёт? — спросила Русланова.

— Как кто? Вы же знаете, товарищ Евстигнеев и сотрудники Управления.

— Ну вот что! — промолвила Русланова. — Скажите вашему Евстигнееву, что петь я ему не буду до тех пор, пока все бараки зоны не будут открыты. В вашем клубе я буду петь только в присутствии моих братьев-зэков.

Разгневанный начальник режима доложил Евстигнееву. Замешательство… Совет с замами… И Евстигнеев со своей свитой покидает клуб. Концерт Руслановой отменяется в угоду режиму. Но тут взбунтовались жёны знати. Слышались их крики (в нарушение лагерного режима): „Даёшь Русланову!“

И Евстигнеев уступает воплям жён, разрешает открыть несколько ближних к клубу бараков по числу свободных мест в клубе. Русланова согласилась на этот компромисс, но с условием, что все бараки на время концерта должны быть открыты.

Зэки толпами ринулись в клуб. Кто попроворнее, заняли места, большинство стояло сзади, в проходах. Не обошлось без давки, всё же пара тысяч.

Не попавшие в клуб зэки облепили окна, толпы стояли у раскрытых дверей, тоже желая услышать Русланову хотя бы издали.

И вот открылся занавес. На подмостки сцены вышла сияющая Русланова в русском нарядном костюме, в шали. Это было исключением в лагерном режиме. Русланова должна была, по замыслу Евстигнеева, выйти на сцену с номером на спине, но „строптивая“ певица отвергла это издевательство и вышла на сцену в платье-костюме, переливавшемся блёстками. Её одеяние по лагерным меркам было великолепно.

Многие из нас впервые слушали Русланову. Всех она очаровала, все были влюблены в её голос, в её русскую удаль, каждая песня вызывала гром оваций. А когда в заключение она спела свои „коронные“ „Валенки“, то восторг и ликование не поддаются описанию. По окончании концерта мы унесли её на руках в барак под окрики начальства режима и главного сатрапа и цербера-надзирателя Зубкова.

Назавтра изобретательная Русланова ещё раз решила покуражиться над угнетателями. Найдя начальника режима, она потребовала:

— А ну-ка, старший лейтенант, довольно мне есть вашу баланду, достаньте-ка мне самовар, только медный, с блеском.

И что вы думаете, нашёл и принёс из-за зоны самовар начальник режима. Лидия Андреевна пригласила на чаепитие и меня. Постарался Книгин, появились пряники, кусковой сахар, банка маринованных грибов, банка малинового варенья. Здесь, за чашкой чая, в бараке, без глаз надзирателей, опять же и в нарушение лагерного режима, Лидия Андреевна поведала свою историю. Получила она 10 лет по статье 58–10 в основном из-за своего мужа, генерала Крюкова, а генералу влепили 25 лет якобы за какую-то неудавшуюся военную операцию. Русланова ездила по фронтам, пела солдатам, воодушевляла на бой за Родину и за Сталина. Она была любимицей солдат, как и Шульженко. Только судьбы у них сложились по-разному.

Поведение Руслановой вызвало немедленную реакцию полковника Евстигнеева. Личным приказом он выдернул её, вопреки наряду ГУЛАГа, из нашей культбригады и отослал в тайшетскую глубинку на лесоповал, где уже тогда, в 50-е годы возводился БАМ, его первый участок Тайшет — Лена. И начинали БАМ не комсомольцы-добровольцы, как пелось в песнях, а тайшетские узники, в том числе Лидия Андреевна Русланова.

Когда состоялся вывод её из-за зоны, возле штабного барака собралась толпа зэков, свободных от работы (ночная смена, все лагерные „придурки“ — врачи, бухгалтера, повара). Вновь на руках пронесли её через всю зону под улюлюканье надзирателей. У вахты, помахав нам платком, она ушла за ворота, где приняла её охрана под дула автоматов.

Инцидент с Руслановой не давал покоя Евстигнееву. В отместку нам, зэкам, он вынес решение: разогнать культбригаду. На общие работы! На лесоповал! Довольно им петь и плясать, „придуриваться“. Так были наказаны ни в чём не повинные актёры.

В течение 1950 года все члены культбригады поодиночке были этапированы в различные колонны Озерлага».

И в Озерлаге не нашлось места нашей героине. Начальство не на шутку взволновалось. Полковника Евстигнеева допекали постоянные звонки сверху: как там Русланова?

Как?.. Одни хлопоты с ней, с этой Руслановой…

Капитан Меркулов доносил в Москву:

«Русланова Л. А. распространяет среди своего окружения антисоветские клеветнические измышления. Вокруг неё группируются разного рода вражеские элементы из числа заключённых. На основе изложенного полагал бы выйти с ходатайством о замене Руслановой Л. А. десяти лет ИТЛ на десять лет тюремного заключения».

Ходатайство капитана Меркулова было удовлетворено незамедлительно. Первый заместитель министра госбезопасности СССР генерал Огольцов словно ждал чего-то подобного и направил в Озерлаг соответствующее указание: десять лет лагерей были заменены десятью годами тюрьмы.

В июне 1950 года Русланову этапировали из Сибири в Центральную Россию, во Владимирский централ.

Во Владимире в это время сидели жёны фигурантов только что отшумевшего так называемого «ленинградского дела».

Генерал госбезопасности Абакумов и его команда были на пике славы и переживали самые лучшие времена своей востребованности.

Поводом для «ленинградской акции» послужила Всероссийская оптовая ярмарка, проведённая в Ленинграде без якобы должного согласования с ЦК партии. Однако истинной причиной арестов и чистки в Ленинграде стали подозрения Сталина, что на выборах руководящих органов местной власти ленинградская партийная организация допустила фальсификацию при подсчёте голосов.

И генерал Абакумов получил команду: «Фас!»

Всего по «ленинградскому делу» было осуждено 214 человек, из них 69 основных обвиняемых и 145 — членов семей, близких и дальних родственников. Два человека умерли в тюрьме, не дождавшись суда. 23 человека были приговорены Военной коллегией к высшей мере наказания — расстрелу. 1 октября 1950 года в два часа ночи, через час после оглашения приговора, вся «ленинградская антипартийная группа» была расстреляна, а тела тайно захоронены на Левашовской пустоши под Ленинградом.

Среди расстрелянных: секретарь ЦК ВКП(б) Алексей Александрович Кузнецов, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) Пётр Сергеевич Попков, председатель Госплана СССР Николай Алексеевич Вознесенский, второй секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) Яков Фёдорович Капустин, председатель Ленгорисполкома Пётр Георгиевич Лазутин, председатель Совета министров РСФСР Михаил Иванович Родионов, первый секретарь Ярославского обкома ВКП(б) Иосиф Михайлович Турко. Аресты прошли в городах и районах Ленинградской области. Были вычищены почти все райкомы партии и райисполкомы, горкомы и горисполкомы. Ленинградских выдвиженцев хватали по всей стране. В октябре 1950 года начались аресты членов семей. Брали всех подчистую, и детей, и престарелых родителей.

В официальных публикациях сообщалось следующее: «Создав антипартийную группу, проводили вредительско-подрывную работу, направленную на отрыв и противопоставление ленинградской партийной организации Центральному Комитету партии, превращение её в опору для борьбы с партией и ЦК ВКП(б)».

Смертная казнь, которую отменили, как оказалось, на непродолжительное время, вновь была возвращена. Но военные под топор не попали. Похоже, было не до них. Хотя троих расстреляли. «Ленинградское дело» оказалось куда громче и нужнее «трофейного дела». К тому же Сталин был вполне удовлетворён результатами: военные мгновенно присмирели, притихли в своих особняках, отстроенных на дачной земле.

Подоплёка «ленинградского дела» была конечно же куда серьёзнее, чем несогласованная выставка-ярмарка и подтасовка выборов. Ленинградцев обвинили в том, что «они хотели создать компартию России и перевести российское правительство из Москвы в Ленинград». Вот вам и праздничный тост Хозяина на банкете в честь победителей в Великой Отечественной войне. Приведём фрагмент этой речи.

«Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.

Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне и раньше заслужил звание, если хотите, руководящей силы нашего Советского Союза среди всех народов нашей страны.

Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он — руководящий народ, но и потому, что у него имеется здравый смысл, общеполитический здравый смысл и терпение.

У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941–1942 годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам сёла и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого выхода. Какой-нибудь другой народ мог сказать: вы не оправдали наших надежд, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Это могло случиться, имейте в виду.

Но русский народ на это не пошёл, русский народ не пошёл на компромисс, он оказал безграничное доверие нашему правительству. Повторяю, у нас были ошибки, первые два года наша армия вынуждена была отступать, выходило так, что не овладели событиями, не совладали с создавшимся положением. Однако русский народ верил, терпел, выжидал и надеялся, что мы всё-таки с событиями справимся.

Вот за это доверие нашему правительству, которое русский народ нам оказал, спасибо ему великое!

За здоровье русского народа!»

Эти слова, которые, казалось бы, должны были иметь какое-то значение для дальнейшего, послевоенного устройства страны, Сталин произнёс на торжественном приёме в Георгиевском зале Большого Кремлёвского дворца перед командующими войсками Красной армии 24 мая 1945 года. Дальнейшие события — заседание Высшего военного совета летом 1946 года («Дело маршала Жукова») и «ленинградское дело» — показали, что «русский грузин» попросту посмеялся над русским народом. В своей речи он вознёс его до небес, а на деле запретил русским иметь даже свой ЦК и свою столицу, деревню обложил налогом, колхозы превратил в каторгу для крестьян. Колхозникам даже паспорта не выдавали, чтобы они не сбежали с этой каторги.

Азарт охоты в Ленинграде приобрёл настолько яростные черты, что подчинённые генерала Абакумова хватали многих людей, абсолютно не связанных с ленинградскими партийцами и даже хозяйственниками. За решёткой, а потом и на этапах оказались многие ленинградские писатели, учёные, работники культуры.

Вот недавно рассекреченный документ, рождённый в недрах ведомства генерала Абакумова. Он вполне характеризует степень безграничности власти, которую имел главный исполнитель воли Хозяина.

«СОВ. СЕКРЕТНО ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ ВКП(б) товарищу СТАЛИНУ И. В.

При этом представляем обвинительное заключение по делу КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, ВОЗНЕСЕНСКОГО, КАПУСТИНА, ЛАЗУТИНА, РОДИОНОВА, ТУРКО, ЗАКРЖЕВСКОЙ и МИХЕЕВА, всего в количестве девяти человек. Считаем необходимым осудить всех их Военной Коллегией Верховного Суда Союза ССР, причём основных обвиняемых КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, ВОЗНЕСЕНСКОГО, КАПУСТИНА, ЛАЗУТИНА и РОДИОНОВА, в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 января 1950 года, к смертной казни — расстрелу, без права помилования, с немедленным приведением приговора суда в исполнение. ТУРКО — к 15 годам тюрьмы, ЗАКРЖЕВСКУЮ и МИХЕЕВА — к 10 годам тюремного заключения каждого. Состав суда определить: председательствующий — заместитель председателя Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР генерал-майор юстиции МАТУЛЕВИЧ И. О., члены суда — генерал-майор юстиции ЗАРЯНОВ И. М. и генерал-майор юстиции ДЕТИСТОВ И. В. Дело заслушать в Ленинграде без участия сторон (прокурора и адвокатов) в закрытом заседании, без опубликования в печати, но в присутствии 100–150 чел. из числа партийного актива ленинградской организации. Слушание дела, с учётом необходимости тщательной подготовки судебного разбирательства, можно было бы, по нашему мнению, начать 25 сентября 1950 года. Просим Ваших указаний.

АБАКУМОВ ВАВИЛОВ».

В апреле 1954 года всех, проходивших по «ленинградскому делу», реабилитировали:

«Расследованием, проведённым в настоящее время Прокуратурой СССР по поручению ЦК КПСС, установлено, что дело по обвинению Кузнецова, Попкова, Вознесенского и других в измене Родине, контрреволюционном вредительстве и участии в антисоветской группе было сфабриковано во вражеских контрреволюционных целях бывшим министром госбезопасности, ныне арестованным Абакумовым и его сообщниками. Используя факты нарушения государственной дисциплины и отдельных проступков со стороны Кузнецова, Попкова, Вознесенского и других, за которые они были сняты с занимаемых постов с наложением партийных взысканий, Абакумов и его сообщники искусственно представляли эти действия, как действия организованной антисоветской изменнической группы и избиениями и угрозами добились вымышленных показаний арестованных о создании якобы ими заговора…»

А в июне 1951 года в стране разыгрался новый громкий процесс. Теперь уже генерал Абакумов и его ближайшие подчинённые заполнили камеры Лефортовской тюрьмы. Следователь следственной части по особо важным делам подполковник Михаил Рюмин написал в ЦК письмо, в котором информировал: «Абакумов и его люди не расследуют деятельность вражеской агентуры, скрывают от Сталина собственные промахи, что Абакумов обогатился за счёт трофейного имущества и потратил большие государственные средства на оборудование себе новой квартиры в доме № 11 по Колпачному переулку. Отсюда выселили шестнадцать семей, чтобы министр мог разместиться с комфортом».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Из книги автора

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ После прачечной сестра с мужем снарядили меня за свой счет в Клондайк. Было начало осени 1897 года. Золотая лихорадка в тех местах только еще начиналась. Мне был двадцать один год, я отличался отменным здоровьем. Помню, в конце двадцативосьмимильного


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Из книги автора

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ 1.В составе делегации трудящихся Сибири Рыбаков выехал в Действующую армию.Перед отъездом он побывал в колхозе «Коммунизм». Приехал туда к вечеру. В правлении застал только счетовода.— Где председательша?— Дома. Она почти не бывает здесь. И


Глава двадцать пятая

Из книги автора

Глава двадцать пятая Миссис Клемм, которая с тревогой спрашивала себя, на каких правах будет жить в доме, когда в него войдет новая хозяйка, вздохнула с облегчением, увидев, что с прибывшего в Фордхем поезда По сошел один.К происшедшему он отнесся довольно странно. Он был


Глава двадцать пятая

Из книги автора

Глава двадцать пятая Экспедиции против города Кхаибара; осада его. Подвиги начальников Магомета. Битва Али и Мархаба. Штурм цитадели. Али пользуется воротами как щитом. Взятие крепости. Отравление Магомета. Он женится на пленнице Сафии и на вдове Омм-Хабибе.Чтоб


Глава двадцать пятая

Из книги автора

Глава двадцать пятая НЭП против промышленности. Троцкий защищает промышленность. Армия грозит вмешаться. Чистка в правительствеНЭП был вынужденным поворотом романтического и жестокого «военного коммунизма» в сторону крестьянских интересов. Страна, начинавшаяся сразу


Глава двадцать пятая

Из книги автора

Глава двадцать пятая Нападение на город Кхаибар. Подвиги начальников Мухаммеда. Битва Али и Мархаба. Штурм цитадели. Али пользуется воротами как щитом. Взятие крепости. Отравление Мухаммеда. Он женится на пленнице Сафии и на вдове Омм-ХабибеЧтобы как-то возместить своим


Глава двадцать пятая

Из книги автора

Глава двадцать пятая Шайка Гевива. — Публичная женщина наводит меня на следы предводителя шайки. — Я у него ночую. — Меня принимают за беглого каторжника. — Я участвую в заговоре против самого себя. — Кража в улице Кассет. — Гевив и четверо его сообщников


Глава двадцать пятая

Из книги автора

Глава двадцать пятая Утром — измерение температуры. Раздают термометры, потом сообщаешь санитарке, сколько там у тебя. Если повышенная — иди в медкабинет и перемеривай при медсестре. Да не одним термометром, а двумя одновременно: вдруг ты одну подмышку как-то специально


Глава двадцать пятая

Из книги автора

Глава двадцать пятая Из дневника комиссара Я. ЕфимоваIОн словно бы знал, что не доживет до Победы и что потом ему не придется вспоминать и рассказывать. Возможно, поэтому он стал записывать…В том походе ему повезло. Он был среди немногих, кто вернулся живым и без единой


Глава двадцать пятая: Об-ла-ди Об-ла-да (Ob-La-Di Ob-La-Da)

Из книги автора

Глава двадцать пятая: Об-ла-ди Об-ла-да (Ob-La-Di Ob-La-Da) Утром 9 декабря 1980 года я спал у себя дома.Раздался телефонный звонок.Около 12 часов я приехал во Фрайэр-парк. Джорджа только что разбудили с теми же известиями. Он положил мне руку на плечо, и мы молча прошли на кухню выпить по


Глава двадцать пятая

Из книги автора

Глава двадцать пятая К утру все заспались, так как часов около двух ночи вспыхнуло огромное зарево пожара и, через все наши пять окон, совершенно осветило комнату. Едва уснув, пришлось вскочить.Молодой сапер долго, спросонья, натягивал на ноги свои лакированные сапоги, и


Глава двадцать пятая

Из книги автора

Глава двадцать пятая Теперь по вечерам в комнатках на Сампсониевском все берутся за учебники. Надя наклоняет над старательно исписанной тетрадкой голову и крупно выводит многозначные числа. Я сажусь за алгебру, — хочется поскорее отделаться от запутанной задачи, и…


Глава двадцать пятая

Из книги автора

Глава двадцать пятая Наши путешествия. Русские конфеты. Свадебная полость из белого меха. Жан Татлян. «Пора освободиться» Я всегда любила путешествовать. В эпоху «Русского павильона» мы свои долгие каникулы проводили в странствиях: Австрия, Дания, Голландия, Германия,


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Из книги автора

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ В партизанском лагере жизнь шла своим чередом. Уходили на боевые операции и возвращались обратно партизаны. Только строже и замкнутее стал командир отряда, когда узнал, что произошло в городе. Никто не хотел верить, что Митя не вернется. Особенно


Глава двадцать пятая

Из книги автора

Глава двадцать пятая Еще один правительственный кризис. — Украина откалывается. — Шульгин борется с украинским сепаратизмом. — Заговор генералов 3–4 июля в Петрограде произошло спонтанное «полувосстание». Восставшие захватили Петропавловскую крепость, группа


Глава двадцать пятая

Из книги автора

Глава двадцать пятая В начале 1997 года Кортни выставила свой сиэтлский дом на продажу и переехала с Фрэнсис в Лос-Анджелес. После того, как Служба Защиты Детей пыталась отобрать Фрэнсис у них с Куртом, Кортни думала, что Лос-Анджелес будет хранить слишком много плохих