Глава 4 Мороз и солнце

Глава 4

Мороз и солнце

1

Помните, как у Булгакова в «Собачьем сердце» Шариков сообщает о своей службе? «Вчера котов душили, душили…»

Чем-то подобным после памятных кремлевских встреч занялась часть писателей, критиков, художников. И, возможно, примерно так же делились они своими впечатлениями: душили-душили, душили-душили… Ну, не в прямом, понятно, смысле. Но и не вполне в переносном. Никита Сергеевич обещал крамольникам лютый мороз? Вот он и затрещал. Знаете, как это бывает: выйдешь на двор – а там такой холод, что вдыхать вдыхаешь, а не вдыхается. Душный холод.

«Зарвавшимся одиночкам – и старым (это о ком: об Эренбурге, о Твардовском?), и молодым (это – явно про «шестидесятников») наш здоровый, могучий, многонациональный коллектив советских писателей заявляет: "Одумайтесь, пока не поздно. Советский народ терпелив. Но всему есть предел"», – предупреждал в «Правде» Любомир Дмитриенко.

Когда статья в главной газете озаглавлена «Против идейных шатаний», это что – шутки?

Гремят речами пленумы творческих организаций. Кто там вякает в защиту шатающихся? Борщаговский[69]? Считает, что это «внутренняя творческая и гражданская потребность продиктовала Аксенову "Звездный билет"»? Что этот «противоречивый прозаик» находится всего лишь в "беспокойном поиске"? И каковы же результаты этого поиска? А вот они – «Апельсины из Марокко»! Вам мало, Александр Михайлович? Ах, вы полагаете, что «молодые писатели… нигде не находят героя, которого им предлагают…» Ну так пожалуйте на пленум Московской писательской организации, послушайте вопрос: «Понимает ли Борщаговский, на кого он замахнулся? На самое дорогое в нашей жизни – на советского человека, строителя коммунизма!»

Вот какие звучали вопросы. А про себя-то вопрошающие небось соображали: не, не зря поперли Михалыча из партии за участие в «антипатриотической группе театральных критиков» в славную пору борьбы с безродными! Не зря он Аксенова-то защищает. У того-то мамаша-то Гинзбург. Ох, одного поля ягоды…

Ну понятно, мысли остаются при авторах, а тексты публикуются. А это страшно.

– По старым меркам, – вспоминал Гладилин, – двух статей в «Литературке» хватило бы на десять лет лагерей, а «Литературка» плевалась полгода…

Опала. Реальная. И хоть время уже не то, и не надо как Зощенко делать вид, что не узнаешь знакомых, чтобы не ставить их в опасное положение. Но от опальных требуют признаний. Нет, не в преступлениях. В ошибках. Но – публично. Чтоб все видели: кается «зарвавшийся одиночка»! Вот чего ждут собратья по перу. Этого требуют трудовые коллективы.

Шлифовальщица-шерховщица Нина Денисова, Каландаровожатый Анатолий Игумнов, секретарь завкома ВЛКСМ Галка Кукуева – да все вообще хлопцы и девчата с завода «Каучук» такого жару задают Аксенову, что о-го-го! Это и вас касается, товарищ Хуциев, только попробуйте ссорить наши поколения. Ну-ка, смирно перед горкомом партии!

И автор «Заставы Ильича» заверяет: «Приложу все силы, чтобы преодолеть ошибки картины, сделать ее полезной и нужной для советских людей».

Можно ли винить его за это? Можно ли винить других за покаянные статьи и письма? Ведь всего несколько лет прошло с 1949 года, когда Ахматова поздравляла Сталина с днем рождения в «Огоньке», а до того Пастернак славил его в «Известиях», и Мандельштам посвящал ему оду…