ПАСХА В СЕВАСТОПОЛЕ

ПАСХА В СЕВАСТОПОЛЕ

— На кого черта куличи!.. Вино и водка…

— А у нас, господа, не только куличи, но и сырная пасха будет.

В комнате было накурено. Подпоручик Басов, взводный 3-го взвода, поручик Науменко, взводный 4-го, мой заместитель подпоручик Виникеев и заместитель подпоручика Морозова штабс-капитан Пчелин играли в карты. Поручик Злобин, командир 5-й роты, наблюдал за игрой.

— Ну, а как же капитан Карнаоппулло? Без сладкого?..

— Всем не угодишь!.. И так денег мало, — на водку. Дождь бил в окно. Над нами, в мастерской токаря Баранова, пели солдаты.

— Да к черту, наконец, ваши карты! И, сбросив на ходу насквозь промокшую шинель, подпоручик Ивановский сел прямо на стол.

— Господа!..

— Подожди!.. — вбежал за ним поручик Матусевич, тоже 7-й роты. — Подожди ты!.. По порядку!.. Я расскажу…

— Ну, конечно!.. Девчонки там разные, ножки, панталончики… — через минуту уже рассказывал он. — Буржуи хлопают… Мы хлопаем… Браво!.. Потом этот самый вышел, — Павел Троицкий. Морда — что лимон. Хохот. Буржуи хлопать. Мы хлопать. «Павлуша!.. Павлуша!..» А Троицкий — поклоны. Направо — поклон, налево — поклон. «Павлуша!.. Павлуша!..» Тут Павлуша этот самый подбородок вперед вытянул, рожу идиотскую склеил и начал насчет России прохаживаться. Шесть уездов, говорит, вот вам и вся «Неделимая». Утром выйдешь, к полдню — море… Повернешь — опять море… И делить, говорит, нечего!.. И все в этом роде. И все в стихах… Буржуи хлопать. Мы: «Стой, стерва!.. Ты сперва повоюй, твою мать в корюшку» — и свистеть, свистеть… А Ивановский — на кресло. Да наганом — на толпу. Ну, конечно, врассыпную!.. А он — раз! раз!.. — осечки. Раз!.. Я его за руку. «Да он не заряжен!» — орет кто-то. Троицкий, что ли… «Так и по большевикам бьете, господа офицеры?..»

— Ты! Наган бы лучше чистил! Подпоручик Виникеев встал.

— Позоришь только, гороховый шут!..

* * *

…В ночь под Пасху на улицах Севастополя густо гулял народ. Над Малаховым курганом мигали низкие звезды, мелкие, как песок. Звезды над городом не мигали. Круглые и спокойные, они только изредко опускались за тучи. Тучи бежали быстро. Быстро за ветром уплывал с колоколен и веселый пасхальный звон.

— Тыл живуч и неизменен, — говорил мне подпоручик Морозов, вышедший со мной на улицу. — Неделя паники… Пригнет голову, как под наганом Ивановского, и вновь лоснится довольной харей…

Я перебил его.

— Николай Васильевич, а пить сегодня будешь?

— Не знаю… А хочется… — не пить, а головой куда, — в пропасть!..

…Прошел, качаясь, пьяный корнет. Одна шпора его звенела. Другой на сапоге не было.

А из церкви на Чесменской выходили толпы народа. Нас захлестнуло и повлекло вниз по улице.

— «Христос во-скресе из мерт-вых», — вполголоса пела какая-то девица, помахивая мятым нарциссом.

— «Смер-тию сме-ерть…» — подтягивал ее спутник-студент, влюбленно на нее поглядывая.

— Христос воскресе! Ну, а воистину?.. Ну что же?.. — упрямым басом повторял кто-то за нами.

— Ах, вам бы целоваться только!.. Бас сердился:

— А вам без прелюдий, так сказать?.. Да в кровать прямо!..

— Нахал!

Но в женском голосе не было ни злобы, ни раздраженья.

— Поручик хочет.

— «Мадам хохочет…» — запел, засмеявшись, третий голос.

А мимо нас, мимо девицы с нарциссом и ее влюбленного студента, мимо высокого поручика с сердитым басом и его щуплой, смеющейся барышни шла, флиртуя и улыбаясь, богато разодетая, праздничная толпа.

Но вдруг толпа вздрогнула. Влюбленный студент бросил девицу и, работая локтями, метнулся в переулок. Бросились назад и три каких-то щеголя в кепках. Коммерсант в котелке быстро обернулся. И еще раз — в другую сторону.

— Где? господи!.. — Его толкнули.

— Стой!.. — неслось из темноты за дворцом командующего флотом. И опять: — Сто-ой!..

Рассыпавшись в цепь, офицерская рота нашего полка уже окружала толпу.

Офицерская рота производила мобилизацию.

Гурали Мильтоныч, толстый, седой армянин, хозяин квартиры, в которой стояли ротный и штабс-капитан Карнаоппулло, разливал водку.

— Христово воскресенье — значит, воскресенье!.. Пей, ребята!.. — кричал ротный. — И что такое жизнь офицера?!. Вот ты… Ты вот скажи!.. — И, взяв подпоручика Морозова за ворот гимнастерки, он перегнул его через стол. — Ты у нас философ… Ну и скажи: что такое есть жизнь офицера?..

— «…Видел он, что Русь свя-та-я», — пел штабс-капитан Карнаоппулло, развалившись в косом от старости кресле.

— …свя-та-я… Садись, душа моя Нина!.. Не святая ведь!.. А?..

Нина, полногрудая, прыщавая дочь хозяина, придвинула стул. Штабс-капитан быстро ее обнял.

— Баб святых не бывает!.. — И, икнув, запел заново:

Видел он, что

Русь свя-та-я

Угасает с каж-дым днем…

Нина!.. Вы любите дроздовцев?.. Он — это генерал Дроздов-ский… Господа, за генерала Дроздовского: ура!..

Но поручику Ауэ было не до генерала Дроздовского.

— И ты?.. И ты сказать не хочешь, что есть наша жизнь офицера?.. Ты?.. Философ?..

Уга-са-ет с каждым днем,

Точно свет…

Точно свеч-ка до-го-ра-а…

Нина, вы любите свечки?.. — Засмеявшись, штабс-капитан навалился на Нину плечом.

— Свечки, вы понимаете?..

…Хозяин-армянин разливал водку.

— Пьешь?

— Пью, — ответил мне глухо подпоручик Морозов. — А ты?.. Пьешь?..

— Пью.

— Мало пьешь!..

Ротный вскочил и замахал бутылкой.

— Сюда!.. Сюда иди!.. Пей!.. Не хочешь?.. Садись, немчура, — пей!.. А ты, немец, барон Врангель ты!.. Вильгельм!.. Пей, твою мать, Deutschland uber alles… твою…

— Russland uber alles…[4] — закричал остановившийся в дверях подпоручик Ивановский.- Russlannnnd!..

…А хозяин-армянин все разливал и разливал водку.

Мокрая после дождя улица блестела под солнцем. На другой стороне, около ворот двухэтажного дома, стоял мальчишка. Мальчишка тянулся к ручке звонка. Но она уплывала из-под его рук. Какой-то нищий шел на костылях через улицу. Костыли были кривые, как коромысла. Коромысла гнулись.

— Зачем, дед, на коромыслах ходишь? Слушай, зачем на кара-мыслах?..

— Лаваш, лаваш! — прошел торговец. «La vache — по-французски корова… корова, — стал припоминать я, — jai, tu as…»

…Под воротами нашего дома меня поднял Зотов.

Когда я проснулся, на окне комнаты расползались красные лучи солнца. Около окна стоял подпоручик Виникеев. Подпоручика Виникеева рвало.

Я встал. Взял его под руку.

На дворе было совершенно тихо. Взвод точно вымер.

— Вы думаете, я пьян? — лепетал над моим плечом подпоручик Виникеев. Я всего только наве-се-ле — на-весе… К воротам подбежал токарь Баранов.

— На-ве-се… на-веселе я!.. Вот что! — Баранов выбежал на улицу и быстро захлопнул ворота. Встревоженная под воротами лужа играла широкими, красными от вечернего света кругами.

Поставив подпоручика Виникеева возле бочки, я пошел обратно в комнату. По лестнице, кажется, из мастерской токаря спускался штабс-капитан Карнаоппулло.

— Токарь и большевик есть синонимы, — сам с собою беседовал он. — А потому… как всякие вредители… э-э-э… подлежат… э… уничтожению… Эй! чего хохочете! — вдруг закричал он, задрав голову.

Столпившиеся на верхней площадке солдаты разбежались.

…Голова моя болела. Плечи тянуло вниз.

На следующее утро, часов в одиннадцать, роту построили.

— Нет, всем строиться! — крикнул мне ротный. — Всем!.. Да не на учение, — к штабу зачем-то…

На дворе штаба полка сидели и лежали мобилизованные. Когда наша рота вошла во двор, их подняли и вывели.

Пришла 5-я рота. Потом 8-я и 7-я. 7-я пела:

…надви-и-нув кивер свой пехотный,

Выйду я на улицу, печата-я с носка-а…

Подпоручик Ивановский, в числе запевал, пел громче всех.

— Эх, песнь моя! — играл и звенел его голос. — Любимая!

Буль-буль-буль бутылочка казенного вина!

— Смотри-ка, стаяло все. А ногам холодно! — жаловался кому-то Зотов, подымая то одну, то другую ногу, обутые в порыжелые, рваные сапоги. — Ну и вот, значит, — эх, холодно! — как убег, значит, Баранов, так и не возвращался больше. Уж больно это его господин капитан Карнаоппулло пригрели. И станок его расколотили, и пороть собралися…

Наконец батальон выстроили.

Появившийся в дверях штаба генерал Туркул улыбался. За ним шла какая-то женщина, в старом поношенном пальто, из-под которого виднелись складки дорогого платья. Когда женщина сходила по ступенькам, платье торжественно шуршало.

— Пожалуйста!.. Будьте так любезны!.. — сказал женщине генерал Туркул и опять улыбнулся.

Женщина стала обходить роты. Перед некоторыми солдатами и офицерами она подолгу останавливалась. Остановилась она также и передо мной.

— Этот? — спросил Туркул. Женщина вздохнула.

— Нет! — потом подняла брови и пошла дальше.

— Этот?

Генерал Туркул от нее не отставал.

— Нет, не этот…

— Этот?

— Этот, ваше превосходительство! — сказала она наконец, остановившись перед подпоручиком Ивановским.

Подпоручик Ивановский — вдруг — сразу побледнел.

— И этот еще, ваше превосходительство… Потом батальон развели по квартирам. Подпоручик Ивановский и унтер-офицер Сахар были оставлены при штабе.

Уже вечерело…

— Такой хороший офицер!..

— С чего хороший! Уж Врангель подтянет… Подпоручик Виникеев доел брынзу и старательно собрал со стола крошки.

— Врангель всех, господа, подтянет.

— И подтягивать нечего!.. С пьяных глаз, конечно…

— Конечно, с пьяных! — Подпоручик Басов бросил на пол догоревший окурок. — Не бандит ведь, слава тебе господи! И на кой ему леший эта дрянь жемчуга эти понадобились!..

— Не бандит, а туалеты взламывает!.. А на кой — известно: бросьте, поручик, дурака разыгрывать! — Вытирая губы, подпоручик Виникеев улыбнулся. — А знаете, господа, сколько дрянь эта стоит?..

— Идут!.. Идут!.. — закричали вдруг на дворе солдаты. Мы выбежали.

За воротами — к штабу полка — шло одно отделение офицерской роты.

Через час подпоручика Ивановского и унтер-офицера Сахар расстреляли.

Кто была женщина в поношенном пальто и дорогом, шелковом платье, я не знаю…

А еще через час штабс-капитан Карнаоппулло прибежал к нам на двор.

— Ну как, пришел Баранов? — услыхал я сквозь открытое окно.

— Никак нет, господин капитан!

Ефрейтор Плоом вытянулся и взял под козырек.

— Ну так вот что, ребята! У него там наверху какой-то красный диванчик имеется… Там, в каморке… Знаете?.. Ну вот!.. Срывай с него, ребята, бархат! Шей погоны! Да живо!

…При вечерней перекличке вся 6-я рота была уже в новых бархатных погонах.

В ту же ночь нас неожиданно подняли.

А под утро, когда солнце еще только всходило, Дроздовскую дивизию погрузили на пароходы и отправили десантом на Хорлы.

Меня и подпоручика Морозова, как не вполне еще окрепших, оставили в Севастополе — при хозяйственной части.

— Помнишь библейскую историю с Красным морем? — взяв вечером метлу, спросил меня подпоручик Морозов. — Когда отряды Моисея проходили море, оно расступилось. Помнишь?.. Прошли — море хлынуло назад. Так и сейчас. Дрозды прошли, и — смотри-ка!..

Через двор шел токарь Баранов. За стеной в соседней комнате звенел женский смех; в квартиру, комнату которой мы занимали, вернулась хозяйка-еврейка с дочерьми-курсистками.

— Да… — сказал я, подумав. — Но нас, брат, не захлестнуло.

— Пока!..

И подпоручик Морозов вдруг отвернулся. Подметая комнату, он изо всех углов извлекал пустые бутылки…