Часть пятая

Часть пятая

Я затеял ремонт в своей маленькой двенадцатиметровой комнате и начал новый этап жизни. Моя мать была ещё достаточно крепка, но возраст уже начал ощущаться. Круг её интересов ограничивался церковной жизнью и всем связанным с этим. У Алексея начался новый период подвигов. Он всё время вписывался в какие-то поездки то на Север, то на Юг, то вдруг в Якутию. Каждый раз он верил, что именно в этот раз он заработает денег, вернется и начнет жизнь сначала. Но каждый раз он приезжал без копейки денег, привозил с собой такого же искателя приключений, который на полгода поселялся у нас дома. И так без конца. Мы с ним пересекались только на территории мест общего пользования. В свою комнату я врезал замок и, имея горький опыт жизни с ним под одной крышей, вынужден был от него её запирать. Андрей продолжал работать водителем автобуса, жил исключительно своей семьей, никогда не приезжал на Восстания и никогда не пересекался, ни с Алексеем, ни с матерью. Я же часто ездил к ним в гости и летом на дачу. Он потихоньку привёл дачу к вполне жилому состоянию и с семьей мог находиться там летом. Но жилой по-прежнему оставалась лишь треть дома. Я даже не предлагал ему свою помощь, потому что знал, что всё равно не смогу ему регулярно помогать. Да и дача была фактически его, и я приезжал к нему в гости, правда со мной могло приехать человек десять-пятнадцать. Но мы по-прежнему были друзьями и легко ладили.

Осенью того же года начался, пожалуй самый нелепый период в истории этой группы, по крайней мере, за годы моего в ней участия. Фагот решил поступать в консерваторию и мгновенно исчез с нашего горизонта. Даже трудно себе представить, что иногда так бывает. Потом он и вовсе уехал в Москву. Артем Троицкий пригласил нас и Майка сыграть на каком-то сейшне в каком-то НИИ. Вместе с нами поехал неизвестно откуда взявшийся гитарист Володя. Это был эпохальный концерт, на котором состоялось первое реальное выступление Майка. Его песня «Ты дрянь» мгновенно стала хитом. У него ещё не было своего состава, и мы аккомпанировали ему, хотя мы были музыкантами явно не его плана. После концерта мы пошли в гости к Сашке Липницкому, и гитарист Володя снял с вешалки Сашкин костюм, прошелся по карманам и был таков. Но большая нелепость заключалась в появлении пропавшего было Осетинского. Он взял Боба в оборот и стал из него вить веревки. Он устроил несколько концертов, обыграв их как творческие вечера с самим собой, при участии группы «Аквариум» и Майка Науменко. Мы все приехали в Москву и, не зная куда деваться, вынуждены были ехать к нему. Он посадил нас на кухню и пошел заниматься с Бобом и Майком актёрской речью. Из комнаты доносился его крик. Всё усугублялось тем, что Боб приехал с Людмилой, в то время как Осетинский стал ухаживать за Натальей Козловской, которая тоже приехала к нему. Этим двум девушкам никак нельзя было пересекаться на одной территории и все это было похоже на реальный дурдом. Мы же просто были лишними, и через какое-то время не выдержали, и ушли, мечтая послать Осетинского. И по-моему даже так и сделали. Мы позвонили Сашке Липницкому, и он устроил нас жить на квартире своих друзей. Мы хотели всё бросить и просто уехать домой, но, когда успокоились, всё-таки поехали на концерт. В зале не оказалось аппарата, были только примитивные 82-е микрофоны и усилитель с двумя колонками типа «Солист». Осетинский, не обращая на нас внимания, снова сел репетировать с Бобом и Майком. Выглядело это так, Боб или Майк пели на сцене. Осетинский сидел в первом ряду, как режиссер в театре, ел апельсины, швырял корки в Боба и время от времени разражался матерной бранью. Мы не понимали, что с этим можно было поделать. Во время самих концертов, на сцене стоял стол с самоваром, за котором сидел «барин» со своими друзьями. Мы выходили с инструментами на авансцену, а он ходил перед нами в «луноходах» и комментировал происходящее, останавливал, когда ему хотелось, и пытался дирижировать. Это вызывало протест не только у меня одного, но и у всех остальных, кроме Боба. Он почему-то его боготворил, но самое странное, что и Майк тоже купился на эту же удочку. Что это было такое я не знаю, какое-то наваждение, гипноз. Он просто издевался над ними, а они покорно это сносили. Но разрешилось всё само собой, в один прекрасный момент его свинтили прямо после концерта в кинотеатре «Орлёнок». Говорят, что его отпустили, но мы его больше не видели. Боб ещё долго продолжал с ним общаться, правда, уже не вмешивая нас. Наверное уже тогда можно было понять, что «Аквариума», как группы, уже нет. И хотя было видно, что мы теряем Боба, по крайней мере мы могли ещё держаться друг за друга.

В этот же заезд мы сыграли абсолютно акустический концерт, то есть не было даже микрофонов, на малой сцене МХАТа, что было вдвойне бессмысленно, поскольку не было слышно вообще ничего. Там неожиданно материализовался наш старый друг, режиссер Юра Васильев, знакомый ещё по студии Горошевского. После концерта он затащил нас в гости к актёру Севе Абдулову, где мы всю ночь пили и вспоминали эпопею с Осетинским.

В день смерти Джона Леннона все приехали ко мне на Восстания. Это было трудно осознать, так не могло быть и не должно было быть. Но всё, что мы могли сделать, это тупо залить водкой горечь утраты. У каждого из нас украли частицу самого важного, что было в нашей жизни.

В течении всей осени Боб с Людмилой пытались найти жилище, скитаясь по квартирам друзей, и к зиме сняли домик в поселке Солнечное, где мы вместе встретили восемьдесят первый год, празднование чего для меня закончилось больницей – после ночлега на полу у меня разыгрался гайморит. Я провалялся там две недели и из-за этого почти не участвовал в записи. Первые сессии звукозаписи мы начали с того, что хотели сыграть «тбилисский» цикл. И, придя в студию, пытались записать «Марину» и «Минус 30». Но Женька Губерман то ли уехал, то ли просто не смог придти и у нас ничего не вышло. Альбом получился «Синим». Я успел членораздельно сыграть лишь в песне про «Плоскость». У Тропиллы образовалась цифровая динакордовская примочка, которой никто не знал как пользоваться, и, когда я играл в этой песне, Боб самозабвенно крутил ручки – получилась чистая психоделия. В то время у меня не было своих примочек и я совсем не убедительно сыграл несколько нот во «Всё, что я хочу». Жаль, я слышал в ней оркестровую группу как на «Honky Dory», но, лишь спустя десять лет, соприкоснувшись с многоканальной записью и имея достаточное число свободных дорожек, я научился добиваться того звука путем троекратного дублирования партии на разные дорожки, что потом позволяло их суммировать и получить эффект группы виолончелей. Может быть и тогда что-нибудь можно было сделать, но не было никакого опыта и не было времени на эксперименты, нужно было быстро записать, пока было время в студии. Эта запись была монофонической и позволяла без большого ущерба для качества сделать лишь одно наложение, посредством которого, как правило, записывали голос, так что с моей точки зрения звук виолончели получился куцым и нечего особенного к песне не прибавил.

Боб с Людмилой пришли навестить меня в больницу и принесли запись альбома, которую мы слушали на лестнице на портативном магнитофоне. Я не знал как к нему отнестись, скорее всего как к факту того, что он просто записан в студии. Я не видел существенного отличия его от тех записей, которые были раньше. Только тогда, когда Вилли сделал оформление, и мы устроили несколько прослушиваний у друзей, я начал привыкать к нему. Сфотографировались мы в подъезде Ольги Липовской, которая через несколько дней упала в пролет с третьего этажа, прямо на то место, где была фотосессия. По счастью она осталась жива, только повредила позвоночник, в результате чего несколько месяцев лежала в больнице.

Любопытен ещё один факт. Людмила нашла работу секретарши в школе на улице Софьи Перовской и получила служебную площадь в этом же доме. Мы не производили раздел имущества, и я отдал ей всё, на что она претендовала. В числе прочих вещей оказался мой магнитофон «Маяк» с пленками. Я не совсем понял почему он вдруг оказался в числе её вещей, но спорить не стал – у меня ещё оставался проигрыватель. Но у Боба был точно такой же магнитофон и примерно такой же набор записанных пленок, и он прекрасно знал, что я остаюсь без возможности слушать всю эту музыку. Но, заимев в доме два магнитофона, Бобу пришла в голову гениальная мысль тиражирования «Синего альбома» на бобинах. На что ушли все мои пленки. Таким образом и я внёс свою лепту в историю отечественного магнитофонного альбома. Для Боба же это стало основным источником дохода. Он сам оформлял альбомы, клеил фотографии, которые ему делал Вилли, и продавал их друзьям. Так в каждом приличном доме появился такой альбом, не было его только у меня, поскольку мне его не на чем было слушать.

Всё это время мы с Бобом вели бесконечный спор на тему того, что важнее – играть или записывать. С его точки зрения песня существует до тех пор, пока она не записана. И достаточно хорошо сыграть её на записи. Мне же хотелось играть хорошие концерты, для чего нужно было много репетировать и сыгрываться. Как показала практика, мы оба были правы, нужно хорошо делать и то, и другое. Как ни странно, единственные деньги, что я впоследствии получил, были как раз за те записи, которые меня не устраивали, но которые стали историческими и составили «архив» группы. Получается, так, что не сделай мы этого тогда в любом виде, то мы бы вообще не получили бы никаких денег. Боб оказался дальновиднее и практичнее всех. Постепенно он пришёл к тому, что стал репетировать, но стал делать это уже с другими музыкантами, поскольку группа в том виде прекратила свое существование, и для каждого из нас это уже не имеет никакого значения. А основные деньги музыканты этой группы получают именно за концерты. Это рождает другое противоречие, музыканты устраиваются в группу на работу и дорожат своим рабочим местом, поскольку потом они таких денег уже никогда не получат. Их участие в группе никакого значение не имеет, ни один из музыкантов не приобретает своего имени, и отдельная личность музыканта не имеет никакого значения. Есть только всеобъемлющая фигура Гребенщикова. Поскольку, когда говорят «Аквариум», подразумевают Гребенщикова. И наоборот. Но в последнее время между ним и этой группой появилась досадная, но вполне закономерная буква «и», которая показывает, что именно Боб уже не является участником этой группы. Его детище выплюнуло его самого. «Аквариум» стал просто трэйд маркой, ярлыком.

Но я забежал лет на двадцать вперед. В то время я не играл в группе Бориса Гребенщикова, «Аквариум» был моей группой, равно как и всех остальных её участников. И все музыканты, которые в ней играли, не поступали в неё на службу. Что такое группа, может понять только тот, кто этот опыт имеет. Безусловно мы были друзьями. Но самым главным было ощущение друг друга и наш совместный опыт построения группы, который потом помножился на опыт совместной игры на сцене. Никто из нас не понимал по каким признакам мы подобрались. Просто мы были вместе, и нам суждено было так прожить самую значительно и важную часть жизни, когда мы вместе взрослели. Конечно же к этому времени мы уже имели какие-то противоречия, но они ещё не были выявлены до конца и не приобрели хронический характер. Мы пытались играть и сами заботились о себе. У нас не было никаких директоров и менеджеров и по поводу всех возможных выступлений мы договаривались хаотично. Тем более, что никаких денег не фигурировало. Мы были рады любой возможности играть и, если получалось, что какие-то малые деньги нам всё-таки могли заплатить, то это уже было хорошо. Как правило их хватало на то, чтобы купить выпивку.

Боб с Людмилой водворились на улицу Софьи Перовской на самый последний этаж. Из кухонного окна можно было выходить на крышу, по которой можно было уйти достаточно далеко на крыши соседних домов. И в хорошую погоду, при умеренном количестве напитков, на этой крыше было приятно посидеть. Но иногда, когда объем алкоголя на душу превышал разумную дозу, выход на крышу становился опасен. Но по счастью всё обошлось.

В городе всегда было много иностранцев, два раза в год был новый заезд американцев в Университет и Институт им. Герцена. Все они жили в Общежитии N6 на Мытнинской набережной возле Кронверка. Как правило, всегда кто-нибудь притаскивал их к Бобу, как к местной достопримечательности. Конечно же, от этого можно было устать. И Боб ставил непременное условие, что эти люди могли придти, но должны были принести какие-нибудь вкусные напитки из «Березки». Иногда он сам выступал в качестве гида, вел их туда и подсказывал своим гостям какой напиток предпочтительнее и сколько блоков сигарет следует купить, ну а заодно уж и какой-нибудь еды. У них была маленькая комната метров 10. Но им повезло с соседями. Почти все они были лимитчиками и работали при этой школе за площадь. В основном они были молоды и с ними почти не было противоречий, а с иными из них и вовсе завязывалась дружба. И иногда эта коммунальная квартира превращалась в коммуну, когда вмести пили и справляли праздники. И все гости, как правило, тусовались на кухне. Людка проработала в школе не долго, но каким-то образом они с Бобом умудрились прожить там несколько лет просто так. Более того, через пару лет, когда съехал кто-то из соседей, им удалось захватить ещё одну комнату, которая стала одновременно чем-то вроде кабинета Боба и гостиной. Но репетировать мы продолжали по-прежнему у меня на Восстания. Как-то, в очередной раз, зашел разговор о том, что может быть мы найдем каких-нибудь денег и купим себе комбики. У каждого из нас было что-то, что можно было продать. И я первый выступил с почином и продал свой стерео проигрыватель «Вега-108», вместе со всеми пластинками, и Тропилло предложил мне маленький 15 ваттный комбик «Vermona». Он мне очень нравился, но моему примеру почему-то никто не последовал. Я же в очередной раз лишился возможности слушать дома музыку на каком-либо носителе. Мы продолжали репетировать у меня дома, и получалось, что в эту штуковину включались все, кроме меня. Чуть позже кто-то высадил динамик, и мне насилу удалось продать его по остаточной стоимости.

Этой же зимой мы поехали в Ярославль, где проходил фестиваль «Джаз над Волгой». Мы не играли джаз, но нас пригласили выступить в качестве гостей фестиваля не на основной площадке, а в какой-то дискотеке. Мы сыграли ничего, но это было ничто по сравнению с самим фестивалем. Там же выступал Курёхин, который уже собрал «Поп-механику», она ещё так не называлась, но уже носила все признаки таковой, и состав был мощнейший. В него входили Тарасов, Чекасин, Пономарева и много других джазменов авангардного толка. Это был несколько другой уровень, и никто из нас в ней не участвовал. В то же время было несколько фантастического класса концертов в «Клубе Современной Музыки» в ДК им. Ленсовета. Как правило они проходили в одном из двух малых залов. И на одном из них мы впервые увидели и услышали Сашку Кондрашкина.

Весной состоялось торжественное открытие «Рок-клуба», на котором играл «Аквариум», но у меня этот факт не отложился в памяти. Чуть позже мы играли рок-н-ролльный концерт в спортивном зале Университета в Петергофе. Самого концерта уж не упомнить, но на обратном пути мы ехали в одном вагоне с молодым ребятами, которые тоже возвращались из Университета. Они подсели к нам, попросили гитары и спели несколько песен. Это был Цой с компанией. Сейчас я уже не помню последовательность событий, да она особенно и не важна.

Примерно через месяц Тропилло решил отпраздновать свой тридцатилетний юбилей, который прошел в два этапа. Первый был в ресторане «Трюм», на Крестовском острове, куда он привез маленький аппарат и пригласил своих дружков музыкантов. Но концерт не получился, потому что соседи сверху вызвали ментов, нам пришлось отключить аппарат и молча напиться. Через неделю он договорился в ресторане гостиницы «Нева» на улице Чайковского. Он гулял на широкую ногу и всех поил шампанским, а выступал «Автоматический Удовлетворитель» и Цой. Так был заложен фундамент новой волны. Боб просто влюбился в Цоя и его песни, он пытался всячески ему помочь и протежировать его. Так у Тропиллы состоялась запись первого альбома группы «Кино», и, поскольку группы как таковой не было, мы все принимали в ней участие. Я сыграл только в песне «Мои друзья идут по жизни маршем», которая стала нашим гимном, но почему-то она не стала таковым в период славы группы «Кино». Чуть позже Боб решил спродюсировать выступление «Кино» на утреннике. В то время концерты в «Рок-клубе» проходили почему-то по воскресеньям утром. У Тропиллы появилась ударная машина «Лель». Это чудовищное изобретение издавало поразительно индустриальные звуки и усиленное через аппаратуру производило впечатление парового молота. Сейчас ему не было бы цены. Выступление было бредовое, на грани идиотизма, но в этом был элемент психоделии. Рыба извивался как угорь и был очень артистичен. Но народу правда не было, и на них с Цоем никто особенного внимания не обратил.

Каким-то образом материализовался тот самый Сашка Кондрашкин, который так поразил наше воображение в ДК им. Ленсовета. Он был удивительно радушен и сразу же пригласил нас репетировать у него дома на проспекте Энергетиков. В это время мы начали играть несколько новых песен – «Белое рэггей», «Прекрасный дилетант», «Ребята ловят свой кайф» и «Кто ты теперь». Но, ещё не успев ничего толком сделать, мы сразу отправились в Москву. Тропилло был звукорежиссером и взял на себя функции директора. Он предполагал заранее поехать на площадку и отстроить аппаратуру или что-то в этом роде. Я имел неосторожность отдать ему виолончель, чтобы не тащить её самому, чего я никогда раньше не делал. И конечно же он умудрился разбить её вдребезги да так, что отлетела верхняя дека. Мое участие в концерте стало проблематичным, но мы кое-как слепили инструмент и замотали его изоляционной лентой. Самое поразительное, что на нём даже можно было издавать какой-то звук. Я не говорю о музыкальном звуке, я говорю о звуке как таковом. А если его ещё пропустить через соответствующую примочку, то можно легко добиться желаемого результата. Другое дело, что мы никогда не знали какой именно звук будет, поскольку не имели возможности репетировать на аппарате. Так было и в этот раз, звук был не привычный, но мощный, что было уже хорошо и можно было включиться громко. Учитывая то, что мы становились модным актом, и наш концерт в Москве неизменно привлекал к себе внимание и много народа, то при таком стечении обстоятельств, концерт мог получиться хорошим. Дело было ранним вечером, было ещё светло и очень жарко, мы напились пива, и наше выступление имело сильный привкус панк-рока, хотя, наверное, это было то, что впоследствии получило название «новая волна». Чтобы не запутаться в определениях, попробую изложить, как я это понимаю. Панк-рок – это высвобожденная энергия в чистом виде и люди его играющие, движимые этой энергией, порой не контролируют происходящее, они панки по жизни. Новая же волна – это искусственный стиль, который образовался благодаря появлению панк-рока, но который стали играть музыканты со значительным опытом, они смогли сделать переоценку, почувствовав очистительную энергию панк-рока, позволившую им сбросить лишнюю чешую. Либо это молодые интеллектуалы, которые приняли панк-рок как идею и облекли её в изящную форму, постоянно меняя её и экспериментируя.

После концерта мы поехали к Сашке на дачу. Его гостеприимство не знало границ, чем многие из нас не преминули воспользоваться. Мы могли приезжать в любом количестве, с друзьями и подругами, и он всегда оказывал нам самый радушный приём. Даже когда его квартира на Каретном ряду уже подверглась ощутимым разрушениям, двери её всегда были открыты для всех питерских музыкантов. По случаю нашего приезда Сашка организовал акустический концерт на Николиной Горе, на веранде дачного клуба. Было очень жарко, народу было сравнительно мало, и мы дали расслабленный домашний концерт, в котором я на разбитой виолончели играть не стал.

По приезде мы сыграли концерт в малом зале ДК им. Ленсовета, где с нами впервые выступила группа «Странные игры». Мы были ими абсолютно восхищены, быстро с ними подружились и стали их преданными фанами.

Дом Пионеров, в котором помещалась студия Тропилло, как правило летом не функционировал. Это было самое подходящее время для записи, и мы сели писать новый альбом. Сначала мы пытались записать несколько песен из тех, что к этому времени игрались, и на запись пригласили Вовку Козлова, нашего старого друга из группы «Союз любителей музыки рок», одного из тех гитаристов, которых мы приглашали играть на рок-н-ролльные концерты. С ним мы записали песню «Кто ты теперь» и кое-что из того, что впоследствии вошло в альбом «Электричество». Мы не представляли, каким должен быть этот альбом, и стали записывать песни, которые Боб сочинял по ходу пьесы. Мы не знали и до этого не играли ни одну из тех песен и делали аранжировку прямо на ходу. Так образовался альбом «Треугольник». Тропилло раздобыл на «Мелодии» стереофонический студийный магнитофон и восьмиканальный пульт «Studer», что позволило выйти на другой уровень звукозаписи. Пожалуй это была самая живая запись, когда все были вовлечены и охотно музицировали. Приходили дружки. Так, я помню, во время записи «Начальника фарфоровой башни», передо мной на корточках сидел Женька Степанов и скрипучим голосом издавал странные звуки в микрофон, через который я играл, и корчил такие рожи, что я еле сдерживал смех и с трудом играл. Неожиданно пришёл Курёхин и блистательно сыграл в «Мочалкином блюзе», а в «Поручике Иванове» мы втроем с Курёхиным и Дюшей играли соло на казу. Оля Першина пришла на запись песни «Десять стрел», но всех потащило в другую сторону и заодно записали «Крюкообразность». Я тоже дебютировал как «певец» или, как говорят, «вокалист» в песне про «Двух трактористов». Даже то, что в процессе записи мы не заметили, что в песне «Мой муравей» виолончель немного низит, это особенно сильно её не испортило. Мне же больше всего нравится звук перепарированного пианино в песне «Миша из города скрепящих статуй», на котором играли мы с Кондрашкиным.

Фотосессия проходила в коридоре Дома Пионеров. Я залез на подоконник и спрятался за занавеску, а Боб вместо лица прилепил отражатель от калорифера. У Боба была странная концепция оформления обложки, каждый раз он почему-то приглашал не всех участников записи. И на обратной стороне, у ворот соседнего дома на улице Панфилова, запечатлены только мы с Кондрашкиным. Когда Вилли сделал оформление, Боб стал клеить коробочки и альбом был запущен по той же орбите.

Осенью Тропилло организовал концерт во Дворце Молодежи под названием «Барды и рок музыка», в котором, вероятно, бардов представляли Боб, Майк и Вовка Леви из «Последнего шанса». Вероятно рок-музыку играли все остальные участники концерта, то есть собственно «Аквариум», который всем аккомпанировал, и Ольга Першина. Аппарат был куцый, то есть его было практически полное отсутствие, и звук был препоганый. Это была очень претенциозная акция, поскольку то, что мы делали никак нельзя назвать бардовской песней, более того, я её органически не выношу. Но время было такое, что под другим соусом такой концерт не прошел бы. А впрочем, может быть и прошел? Вскоре после этого Ольга Першина вышла замуж за англичанина Лена Перри и эмигрировала в Лондон.

На концерте в общежитии на Белоостровской улице, нам впервые заплатили гигантскую сумму 100 рублей. Но после концерта Боб неожиданно объявил нам, что теперь он должен получать в два раза больше, чем мы с Дюшей и Михаилом. Это звучало странно, но плюс к этому у него вероятно были проблемы с арифметикой, он вошел в азарт и у него получилось 50 мне – 50 вам. Это уже была прикладная математика, как поется в песне:

Возьму вершки и корешки,

Бери себе слова.

Это было реальное недоразумение, которое стало поворотным моментом в наших взаимоотношениях. Они были сформулированы и названы. Мы купили бутылку водки поехали к Михаилу. Полночи мы говорили за жизнь, пытаясь понять ход мыслей Боба. Виновата была плохая система, которая его недооценивала и не позволяла ему получать адекватные деньги, и поэтому получалось, что эти деньги должны были заплатить ему мы. Но, вероятно, мы ни до чего не договорились, снова сбегали в такси за водкой и забыли зачем собрались. Но кто-то между нами пробежал, и Боб лучше нас должен знать, кто это был. Может быть это был самый подходящий момент для того, чтобы подписать контракт, который определил бы статус каждого из нас. На этой ноте заканчивался восемьдесят первый год.

Примерно в этот период времени мне удалось уболтать свое начальство в Доме Грампластинок, чтобы художественный совет Студии Грамзаписи согласился послушать наши любительские записи на предмет возможного издания их на пластинке. Но оно очень скептически отнеслось к этому. Люди, состоявшие в художественном совете, ничего в этом не понимали, испугались, что в текстах есть какой-то подвох, который они не могут расшифровать, и что где-то заложена бомба. Где именно – они не знали, но их нюху надо отдать должное. Я считаю, что никогда, нигде, ни в одной песне не было никакой бомбы, просто они интуитивно чувствовали, что их поезд уходит, и пытались удержаться на своих местах. Всё же они решили попробовать дать нам смену звукозаписи, чтобы записать песню «Моей звезде», которую они сочли самой нейтральной. Режиссером назначили Виктора Динова, с которым мы познакомились ещё во время записи «Треугольника», когда дописывали наложения.

Аранжировка песни состояла лишь из голоса, акустической гитары и виолончели. И когда мы пришли в студию «Мелодии», я попытался на ходу придумать вторую партию и сделать подобие струнной группы. Но что-то пошло не так, и у меня совершенно не покатило. Динов говорил Бобу, что он может пригласить любого виолончелиста, который на раз всё сыграет. Меня это совсем выбило из колеи, и так ничего и не получилось. Мы потратили время, все остались недовольны, по счастью эта запись где-то растворилась.

Зимой восемьдесят второго мы начали репетировать новую электрическую программу с Сашей Ляпиным и Женей Губерманом. Таким образом Сашка Кондрашкин был автоматически отставлен. Я сейчас не помню уже, где это могло быть, но у меня твердо отложилось в памяти, что это был опять ДК им. Цюрупы, но как мы туда снова попали я сейчас не могу понять. Я совершенно определенно помню, как мы репетировали песни «Сидя на красивом холме» и «Мы никогда не станем старше» и сыграли первый концерт в «Рок-клубе». Потом мы поехали в Москву, но Женька уже поехать с нами не смог. И, порепетировав один раз, мы поехали с Петей Трощенковым. Этот концерт в ДК им. Луначарского был записан и впоследствии выпущен на бутлеге под названием «Арокс и Штёр». Боб категорически отказался петь «В поле ягода навсегда», и я взял на себя смелость спеть её сам, но забыл начало одного куплета, что очень хорошо слышно на записи. Эта песня была инспирирована статьей в журнале «Ровесник», в которой песня «Strawberry Fields Forever» была переведена таким идиотским образом.

Как обычно мы остановились у Сашки Липницкого, квартира которого являла собой сплошное спальное место. Мы все спали на полу в большой комнате и, почти не выходя из дома, несколько дней смотрели видео. Это было новое развлечение. Точнее это не было таковым, поскольку мы очень серьезно смотрели всё те музыкальные фильмы, которые со времени приезда Хейны Маринуу в Ленинград, мы видеть не могли. Это были «Heroes Оf Rock-n-roll», «Woodstock», «Tommy», «Gimmie Shelter» и всевозможные концерты. В это время только появилось MTV, и мы смотрели несколько кассет с видео клипами, которые Сашка специально переписал и насобирал у друзей к нашему приезду. Насытиться и оторваться от экрана было невозможно. В то же время мы впервые, как «артисты», сходили в ресторан «Пекин», который был недалеко от Сашкиного дома, и каждый оттуда привез с собой по бутылочке «Cherry Wine». Это был волшебный напиток, на который мы все сразу подсели. Просмотры видео перемежались приходом гостей, танцами под «Stray Cats» и неизменными концертами Пети Мамонова, который пил вместе с Сашкиным братом Вовкой, и, немного протрезвляясь, веселил гостей. Потом наступал черед Валеры Лелеко, который приходил специально приготовить плов на всю компанию. Будучи вегетарианцем я пил наравне со всеми и всегда с неотвратимыми последствиями похмелья и головной боли и вместо того, чтобы бросить пить, я дал слабину и снова стал есть мясо.

По приглашению Коли Харитонова нам удалось съездить в Архангельск, где мы играли в том же ДК Строителей. Концерт был удачным, Боб в это время был освобожден от игры на гитаре и «давал артиста». Он одевал черное кимоно и совершенно немыслимые золотые «чешки», купленные в театральном магазине. На песне «Мы никогда не станем старше», инспирированной творчеством группы «Doors», он разражался монологом: «Что они сделали с нашей сестрой?…»

А потом падал ниц. Это было эффектно, правда немного смешно – он явно переигрывал. В зале оказались пенсионеры, которых это задело за живое, и они написали «телегу» в «Рок-клуб». «Рок-клуб» был очень серьезной организацией, и там все это восприняли очень ответственно. Нас вызвали на общее собрание и продёрнули. А потом решением совета на полгода лишили права на публичные выступления. Все они после подходили и извинялись, дескать у них не было выбора. Но это всё равно было глупо. В то время как чиновники от культуры праздновали победу на местечковом уровне, нам устроили всесоюзную премьеру по Центральному телевидению. Правда для этого выбрали красивую, но не самую выразительную для первого эфира песню «Четырнадцать». Мы говорили всем своим друзьям, чтобы они смотрели. Они вероятно смотрели, но потом вежливо молчали – откровения не было.

В апреле «Клуб Современной Музыки» организовал трехдневный фестиваль в Малом зале ДК им. Ленсовета, на котором выступали и Тарасов, и Чекасин, а может быть даже и Ганелин. В паузе между выступлениями на сцене появился юноша лет тринадцати-четырнадцати, который, никого не стесняясь, поднялся на сцену и стал играть на барабанах. Это всех умилило. Опять приехал Хейна из Таллинна, и после этого концерта все пошли к Жене Губерману на киносеанс. Он жил со своей матерью в коммунальной квартире в огромной пятидесятиметровой комнате, и туда пришло человек сто. Вместе с Димкой Гусевым пришёл этот мальчонка, которого звали Сережа Бугаев. Он приехал из Новороссийска учиться играть на барабанах и становиться музыкантом.

И, наверное, уже в последний день фестиваля состоялось выступление очередного Курехинского оркестра. Многие из нас на сей раз участвовали в нём и это уже было прообразом «Поп-механики». В конце выступления Боб то ли разбил гитару, то ли совершил ещё какой-то акт вандализма, что вызвало скандал – директора ДК сняли, а «Клуб Современной Музыки» прекратил свое существование.

Вскоре после этого фестиваля Галя Самсонова-Роговицкая предложила Курёхину снять сюжет про его оркестр для какой-то молодежной программы. Программы я не помню, но помню, что мы все собрались на Восстания, где мы у матери в комнате смотрели эту передачу. Всё было довольно симпатично, правда звук как обычно страдал. Это знакомство с Галей послужило началом Дюшиной семьи.

Сереже Бугаеву негде было жить и он перебивался по квартирам друзей, с которыми ему удавалось познакомиться. Таким образом, он образовался в нашем кругу людей. В это время мой брат уехал на заработки, его комната пустовала, и кто-то привел его ко мне. Также в это время у меня поселился и Петя Трощенков.

Я, наконец, принял волевое решение и ушел из Дома грампластинок. Моя начальница Ольга очень сожалела об этом и уговаривала меня не делать этого шага. Но я его всё-таки сделал, а мы с Ольгой всё равно остались друзьями на долгие годы. Я же устроился работать сторожем к Дюше в бригаду, в которой уже работал Майк. Мы сторожили два соседних объекта. Он сторожил какие-то столярные мастерские, а я сторожил Станкостроительный техникум. Майк работал сутки через трое и сидел в проходной, я же отсиживал вечер и ночь через двое суток, а когда попадало на воскресенье, то должен был отсиживать сутки. Я приходил на работу, сидел в канцелярии и читал. Когда все уходили, я закрывал дверь и искал себе место ночлега. За год работы я пытался пристроиться на ночлег в самых разных местах этого помещения. Всё зависело от погоды и отопления. Некоторые места были теплыми, но не было света и воздуха, в других ели комары. Постепенно я обзавелся своим хозяйством, у меня был чайник и раскладушка, которые я прятал в чулане за статуей Ленина. Когда наши смены совпадали, мы сидели у Майка и гоняли чаи. Когда приходили гости, а к Майку они приходили всегда, мы пили вино. Это было очень удобно, мы с Майком могли всегда договориться и подменить друг друга.

В начале июня мы поехали в Москву, на концерт в ГлавАПУ. Ляпин поехать не смог и с нами поехал Володя Ермолин, а также Болучевский на саксофоне и Фагот. А чуть позже мы сыграли грандиозный концерт в саду Эрмитаж, где ко всем перечисленным присоединились Чекасин и Валя Паномарева. Собственно «Аквариум» играл обычную электрическую программу, но песня «Мы никогда не станем старше» длилась полчаса, из которой Курёхин сделал действо сродни «Поп-механике».

Где-то в середине июня мы решили отпраздновать десятилетие «Аквариума». Кто-то договорился в дискотеке общежития Кораблестроительного института на Юго-Западе. Мы насобирали аппарат, народу набилась тьма-тьмущая. Но только мы успели сыграть несколько песен, как приехали комитетчики и выключили электричество. Мы пытались сыграть несколько песен акустически, но это не покатило. Надо было сворачиваться. Мы поймали «Икарус», но пока выносили аппарат, в него набились тусовщики. Я пытался всех выдворить из автобуса, но все были пьяны, тупо улыбались и смотрели на меня, как рыбы из аквариума. Это была наша аудитория, стоило тратить столько усилий, чтобы играть для этих людей. Наконец, несколько человек всё-таки удалось выгнать, и мы повезли аппарат на Восстания. Я всю дорогу стоял, как в городском транспорте. Мои друзья куда-то растворились, выйдя по дороге. Подьехав к дому, я стал выгружать комбики, с трудом найдя себе помощников. Пока мы тащили все это на четвертый этаж, Свинья застрял в лифте и надул там лужу. Я и так не был идеальным соседом, но тут было очевидно, что это мои дружки учинили беспредел, и, когда все разошлись, мне пришлось мыть лифт.

Четвертого июля в День независимости Америки в резиденции американского консула был приём и ожидалось выступление Чика Кориа. Ему запланировали встречу с Курёхиным, и тот получил возможность пригласить туда человек сто своих друзей. Это было эпохальное событие. Мы одолжили друг у друга «приличную» одежду – ни у кого из нас отродясь не было пиджаков, и в означенный час двинулись в консульство. Все ближайшие улицы были заполнены комитетчиками, которые в коричневых и серых костюмах стояли группами по два-три человека и якобы беседовали. На самом деле они напряженно работали, пытаясь, если не сфотографировать, то по крайней мере сосчитать и запомнить всех шедших на концерт. Было такое ощущение, что туда пришёл весь «Сайгон». Комитетчики бесились, но ничего не могли поделать. Выступление Чика Кориа с вибрафонистом Гари Бёртоном было достаточно коротким. С ними приехал ведущий джазовых программ «Голоса Америки» Виллис Конновер, который представил артистов и поздравил всех с этим знаменательным событием. Мы все на три часа оказались в Америке. Был фуршет с баром и обильными закусками. Все напились и наелись заморских деликатесов и делали вид, что внимательно слушают музыку. Я ничего не помню, помню только, что во время выступления Чика Кориа я пытался бороться со сном. После вечеринки ходили легенды о том, что Болучевский подошел к Чику Кориа и произнес сакраментальную фразу, которую попросил тому перевести, что если бы тот жил здесь, то играл бы как Болучевский. Все боялись, что нас арестуют при выходе, но все обошлось. Правда на следующий год или через два, когда такие вещи стали уже привычными, после очередной такой попойки арестовали всех Митьков. Через пару дней в «Смене» появилась заметка, что группа подонков и изменников Родины, прилюдно изменив таковой в Американском консульстве, после вечеринки была арестована в непотребном для советского гражданина виде.

На вечеринке мы познакомились с дочерью консула Маргот Сквайр. Мы быстро с ней подружились и стали называть её Марго. Мы были почти соседями, и почти все лето она приходила к нам в гости, принося из дома заморское печенье к чаю. По воскресеньям мы вместе ездили на велосипедах на залив и за грибами. Для всех иностранцев была определена зона возможного выезда за пределы города. По железной дороге им разрешалось ездить не далее Зеленогорска и позволялось бывать только слева от железной дороги, а моя дача находилась метрах в пятистах вправо, и, когда мы ездили туда, то Марго ставила под удар карьеру своего отца. Но никто никогда не обращал на это никакого внимания.

Летом Боб поехал в Москву сниматься в кино. Его эпопея с Осетинским ещё не закончилась, и через него Боб познакомился с милыми ребятами Сашей Ильховским и Сашей Нехорошевым, которые снимали курсовую работу и решили пригласить Боба сняться в ней. Это была короткая наивная история под названием «Иванов», в которой Боб должен был сыграть практически самого себя и спеть программную песню «Двадцать пять к десяти». Собственно вокруг этой песни все и было заверчено. Он позвонил мне из Москвы, чтобы я брал виолончель и ехал записываться на «Мосфильм». Я приехал на следующий день прямо в студию, которая потрясла нас своими безграничными возможностями. В этой песне у меня не было конкретной партии, но если немного потрудиться, то что-нибудь можно было придумать, тем более именно за этим меня и позвали. Мы немного поиграли, и что-то начало складываться. Но в последний момент Бобу почему-то не понравилась тональность, и он решил сдвинуть capo на один лад вверх. Так ему было удобнее петь, при этом на гитаре он мог играть в той же позиции. У меня же менялось абсолютно все. Конечно же это была бы не помеха для любого академического музыканта. Но для меня это была катастрофа. Я просил Боба сжалиться надо мной и опуститься на эти несчастные пол тона, но он остался неумолим. Я промучился часа два, но так толком ничего не сумел сыграть. Я так и не понял, что этим было достигнуто. В итоге я сыграл несколько аккордов на клавесине и был таков. С моей точки зрения рок-музыка – это тот стиль, который сложился от способности людей играть друг с другом независимо от их степени владения инструментом, и не очень искусные музыканты в основном пользуются наработанными приемами, но делают это очень уверенно, и тем самым многие приобретают свой стиль игры и свой почерк. Но у нас иногда все упиралось, мне непонятно, во что. Как будто мы не преследовали одну цель, а наоборот. Ну да ладно. Мы провели там несколько дней, живя на съемочной площадке – на квартире у Нехорошева. По привычке съемки перемежались домашними концертами для приходивших в этот дом друзей. И в один из дней Боб спел нам «Рок-н-ролл мертв», который только что присочинил. Через несколько дней мы снова приехали уже с Дюшей и Михаилом, чтобы сняться в завершающем эпизоде фильма. На пленке это получилось очень симпатично и трогательно. Правда с тех пор этот фильм я ни разу не видел.

В августе, как обычно, мы сели в студию Тропиллы писать альбом «Табу». Получалось так, что лето было самое удобное время для записи, но при этом самое ленивое время года, когда после длинной зимы хочется поваляться на песке на берегу залива. Также для многих из нас это была единственная возможность подзаработать немного денег. Михаил на август и сентябрь неизменно устраивался продавать арбузы, а иногда к нему присоединялся и Дюша. Это была тяжелая работа, сопряженная ещё с определенным риском, поскольку им приходилось немного обвешивать. И в этом году они снова устроились торговать. И это время как раз пришлось на время записи. Они ничего не могли поделать, а Боб не мог ждать, он стал приглашать разных музыкантов. Получилось так, что почти во всех песнях на басу сыграл Гриня, старый друг Курёхина, а в песне «Сегодня ночью кто-то» пришлось сыграть мне. Запись альбома хороша тем, что основная часть материала писалась на несколько дорожек без наложений. И конечно же тот элемент, который привносил Курёхин, был неоценим. Он всегда все делал в прекрасном настроении, и по ходу всей записи была очень приятная атмосфера. Особенно мне понравился «Кусок жизни», во время записи которого в душной студии вокруг одного микрофона собралась компания дружков, и даже слышен голос Людки. Когда дело доходило до сведения, Боб, как правило, отменял наши с Дюшей голоса и уводил их на задний план. С этим ничего нельзя было поделать. Он был и композитором, и продюсером и спорить на эту тему с ним было бесполезно. Но мне нравится, как в песне «Игра наверняка» звучит мой второй голос, потому что мы с Бобом пели в один микрофон, и он не смог применить этот приём. Правда в этой песне у меня была ещё и интересная партия на виолончели, которую мы репетировали и играли её на концертах, но на это не хватило дорожек, хотя я подозреваю, что Боб вообще не слышал, что я там играю. Также виолончель еле прослушивается в песне «Сыновья молчаливых дней», хотя я там играю наравне со всеми и вполне членораздельно и она должна была звучать, как в песне «Пепел», но этого, вероятно, не заметили ни Боб, ни Тропилло.

Боб вошел в фазу увлечения новыми романтиками, это стало сказываться на его имидже, и это он хотел отобразить на обложке альбома. Я понимаю, что обложка может быть абсолютно абстрактной, но, если на ней всё-таки фигурируют музыканты, то хотелось бы видеть тех, кто реально играет на альбоме, в то время как на фотосессию он пригласил Африку (Сережу Бугаева), Людмилу и Настю Курёхину, правда все же там оказались и мы с Курёхиным. Но в последствии на оформлении после традиционной буквы А с кружочком появился знак вопроса. Вероятно Боб уже знал, что пора расставаться с группой и только ждал подходящего момента. Получилось так, что он постепенно стал стесняться своей группы, и, когда осенью его пригласили на Центральное телевидение в Москву, мы там почему-то оказались вдвоём. Мы приехали в Останкино по приглашению Олеси Фокиной, знакомой Артема, которая была ведущей молодежной программы, типа «В эфире молодость». Я ещё не видел опасности, которую таило телевидение и так же, как и Боб, соглашался на все. Так мы оказались на подиуме, окруженные молодежью, и должны были прямым звуком сыграть две песни, я сейчас даже не помню какие, по-моему «Мне было бы легче петь» и ещё что-то. Помню, что это был гигантский павильон. Передо мной поставили микрофон, при этом не было мониторов и я не слышал ни себя, ни Боба. Тинейджеры, что стояли перед нами, тоже ничего не слышали, но на их лицах были умильные улыбки и они по сценарию должны были раскачиваться. Это было отвратительно.

Затем нас пригласил Андрей Кнышев, режиссер передачи «Веселые ребята», на съемку которой мы поехали уже вчетвером. Он выбрал несколько песен из «Треугольника» и за уши притянул их в свою юмористическую программу. К сожалению, мы тогда не видели насколько это несовместимо. Мы с иронией относились к тому, что мы делаем, но мы не были юмористами и то, что мы делали, было достаточно серьезно. Но, к сожалению, все это покатило именно в эту сторону. Он ставил нас в смешные ситуации, где мы, будучи никакими актёрами, должны были подыгрывать какой-нибудь нелепой ситуации. Происходила какая-то подмена. Мы явно занимались не своим делом. В песне «Два тракториста» он предложил заменить слова на двух пианистов, которые никак не могли напиться пива. Он испугался, что его снимут с работы. В общем, боязнь сделать неверный шаг доминировала над здравым смыслом. Мы повелись и самым бездарным образом засветили несколько песен, которые прозвучали на всю Россию. Многие сочли бы это за прорыв, и наверное тогда я тоже особенно не сопротивлялся, хотя сейчас я считаю это подставой. Чуть позже мне всё-таки посчастливилось увидеть это в реальном свете. Я раз и навсегда отказался участвовать в телевизионных съемках и перешел в разряд тех людей, которым становится неудобно, когда они видят эту группу по телевидению. Но Боба и всех остальных это абсолютно устраивало, и их понесло.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Часть пятая

Из книги Шопен автора Оржеховская Фаина Марковна

Часть пятая Глава первая В особняке герцогини Сутерлендской собиралось все высшее общество, вся знать Лондона, а теперь уж и других городов. Явившись туда в сопровождении своих двух шотландских учениц, Шопен мог увидеть цвет Англии. Много было иностранцев, бежавших с


ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Из книги Родина и чужбина автора Твардовский Иван Трифонович

ЧАСТЬ ПЯТАЯ Стокгольм, двадцатые числа декабре 1946 года. Был ли это вторник, четверг, суббота или какой иной день, сказать не могу — об этом я в тот момент не думал — мне было безразлично. Возле железнодорожного вокзала я попросил таксиста отвезти меня в Советское


Часть пятая

Из книги Лосев автора Тахо-Годи Аза Алибековна

Часть пятая Мы осиротели, но жизнь надо было продолжать. Куда деться, куда бежать от печальных мыслей, как устроить новое наше бытие без той, которая всегда заботилась и сострадала? Конечно, к маме, на Кавказ, в старый дом, где находили прибежище многие и в гражданскую войну,


ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Из книги Моя жизнь с Пикассо автора Жило Франсуаза

ЧАСТЬ ПЯТАЯ Впервые мы с Пабло расстались на время месяца через три после переезда в «Валиссу». Русский писатель Илья Эренбург прислал ему приглашение принять участие в Конгрессе деятелей культуры в защиту мира в польском городе Вроцлаве. Через несколько дней


ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Из книги Былое и думы. (Автобиографическое сочинение) автора Герцен Александр Иванович

ЧАСТЬ ПЯТАЯ Отдельные главы пятой части впервые публиковались в «Полярной звезде» на 1855 год (кн. I), 1858 год (кн. IV), и 1859 гот, (кн. V)r. Раздел пятой части, условно названный «Рассказом о семейной драме», эта, по признанию Герцена, «самая дорогая» для него часть «Былого и дум», не


ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Из книги Короли диверсий. История диверсионных служб России автора Болтунов Михаил Ефимович

ЧАСТЬ ПЯТАЯ «Бумажный» спецрезерв В 1946 году Абакумов распустил бригаду особого назначения, которая способна была выполнять специальные задачи за рубежом.Дивизии НКВД, которые вели борьбу с украинскими и прибалтийскими бандитскими формированиями, к концу 50-х годов тоже


ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Из книги Лермонтов автора Афанасьев Виктор Васильевич

ЧАСТЬ ПЯТАЯ


Часть пятая

Из книги Нормандия — Неман автора Жоффр Франсуа де

Часть пятая


ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Из книги Рылеев автора Афанасьев Виктор Васильевич

ЧАСТЬ ПЯТАЯ 1 В генерал-адъютантской комнате Зимнего дворца, куда Рылеева привели в половине двенадцатого ночи, сидели барон Толь и граф Бенкендорф. Оба они — в блестящих мундирах. Рылеев — в черном фраке, черном жилете и черном шейном платке — выглядел траурно. К тому же


Часть пятая

Из книги Александр Беляев автора Ляпунов Борис Валерианович

Часть пятая В 1928 году в серии «Современная библиотека путешествий, краеведения, приключений и научной фантастики» выходит сборник А. Беляева «Борьба в эфире». Эта серия выпускалась издательством «Молодая гвардия» под редакцией С. П. Полтавского.Сборник состоял из романа


ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Из книги Лабас автора Семенова Наталья Юрьевна

ЧАСТЬ ПЯТАЯ


Часть пятая

Из книги Обратно к врагам: Автобиографическая повесть автора Бабенко-Вудбери Виктория

Часть пятая


Часть пятая

Из книги В поисках памяти [Возникновение новой науки о человеческой психике] автора Кандель Эрик Ричард

Часть пятая Есть немало сторон человеческой природы, в которых нам еще предстоит разобраться и для исследования которых у нас нет подходящих моделей. Возможно, нам стоит сделать вид, что законы этики известны только богам, и рассматривать людей как модельные объекты для


ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Из книги Разведка «под крышей». Из истории спецслужбы автора Болтунов Михаил Ефимович


ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Из книги Борис Рыжий. Дивий Камень автора Фаликов Илья Зиновьевич

ЧАСТЬ ПЯТАЯ Здесь уже не раз вскользь говорилось о премии «Антибукер», и мне положено дать волю личным воспоминаниям. Самопиар? Не думаю. Прошло много времени, я не распространялся на сей счет.Евгений Евтушенко в очерке о Рыжем «Беззащитно бескожий» (антология «Поэт в


Часть пятая

Из книги Придумано в СССР автора Задорнов Михаил Николаевич

Часть пятая На необитаемой планете было пустынно. Начинался местный, слегка фиолетовый рассвет. Душа Бодягина растянулась на песке, похожем на морской песок Земли. Сюда сослал её Всевышний после того, как она до него достучалась.За что? Неужели за правду?!– Один я знаю,