Предисловие

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Предисловие

– Садитесь, – улыбнулся мистер Пауэрес[1]. – У меня сеть для вас предложение.

– Прекрасно, – ответил я, почему-то подумав, что меня собираются перевести на Гуам или ещё восточнее.

– Мне позвонил Гарри Олсон[2], – продолжил Пауэрс, – и велел узнать, не согласитесь ли вы помочь профессору Зворыкину с подготовкой его мемуаров.

– Конечно, – сказал я, сам удивившись мгновенности своей реакции. Про Зворыкина я тогда практически ничего не знал, хотя и слышал, что он стоял у истоков телевидения. Но мне давно хотелось написать пьесу, главным героем которой был бы учёный, и я, очевидно, сразу сообразил, какую выгоду смогу извлечь из общения с одним из столпов мировой науки.

– Что ж, – сказал Пауэрс, – в таком случае я скажу Гарри, что вы готовы. Не исключено, что эта работа окажется важной вехой в вашей карьере.

– Это никогда не исключено, – улыбнулся я. – Спасибо за предложение.

Не успел я вернуться в свой кабинет, как зазвонил телефон.

– Отправляйтесь прямо сейчас, вас ждут.

Я нашёл номер зворыкинского кабинета в списке работников компании (он оказался в соседнем здании), сказал секретарше, что отлучусь, и вышел в утреннюю прохладу.

– Входите, входите, – послышалось за дверью, когда я постучал в кабинет.

– Мистер Олесси, это профессор Зворыкин, – представил нас Олсон, пододвигая мне стул.

Зворыкин пожал мне руку и жестом предложил сесть.

– Насколько я понимаю, мистер Пауэрс известил нас о предмете нашего разговора, – уточнил Олсон.

– Да, – подтвердил я.

– Вы были бы заинтересованы?

– Да, безусловно.

Зворыкин открыл ящик стола и достал оттуда толстую чёрную тетрадь с перфорированными полями.

– Я уже давно пытаюсь написать автобиографию, – сказал он, протягивая тетрадь мне, – но даже до Второй мировой ещё не добрался. А жена боится, что я превращусь в овощ и не успею закончить.

– Чем я могу быть полезен? – спросил я, принимая от него тетрадь.

– Я не очень дружу с английским, а вы редактор и к тому же знакомы с технической терминологией. Возможно, вы могли бы сделать это удобочитаемым. Посмотрите и дайте знать, будет ли вам интересно.

– Хорошо, – сказал я, вставая. – Я прочитаю и сразу же сообщу.

Мы обменялись рукопожатием, он улыбнулся, и я ушёл.

Рукопись я прочёл в тот же вечер. Невероятно! Ему выпало быть участником двух поистине поворотных событий двадцатого столетия – революции в России и создания телевидения. В революцию он чудом уцелел, а телевидение было бы невозможно без его вклада. Ведь это он разработал действующие модели двух ключевых приборов современного электронного телевидения – иконоскоп (передающую электронно-лучевую трубку) и кинескоп (принимающую электронно-лучевую трубку). До этого существовавшие телевизионные технологии основывались преимущественно на возможности передачи сигнала на расстояние механическим путём.

Утром я позвонил и спросил, когда ему было бы удобно меня принять. «Приходите сейчас», – последовал ответ.

Я предложил выступить не столько в роли биографа, сколько в роли редактора, тем более что значительная часть воспоминаний была им уже написана. Но, с моей точки зрения, главным недостатком его мемуаров был не английский, а отсутствие в тексте главного героя событий. Портрет Зворыкина – настоящий, многогранный, живой – к сожалению, не возникал. Я не понимал, почему: излишняя ли скромность автора не позволяла ему раскрыться, или его сдерживало сознательное убеждение в том, что говорить следует только о фактах, а внутренний мир, надежды, чаяния и сомнения учёного никому не интересны.

Высказывая всё это, я заметил насмешливые искорки в его глазах и больше уже не сомневался, что передо мной не сухарь, а человек тонко чувствующий, глубокий, но почему-то не пожелавший доверить свои переживания бумаге.

– Вот что я вам скажу, Фрэд, – начал он. – Мне довелось лично знать многих замечательных музыкантов. И каждый раз, знакомясь с ними, я ожидал, что в жизни они окажутся такими же великими, как в искусстве.

– Поясните, – попросил я.

– Возможно, вы хотите увидеть в написанном то, чего на самом деле не существует.

Эта фраза окончательно убедила меня в обратном.

С той минуты я поставил перед собой цель раскрыть для себя, а возможно, и для самого Зворыкина, те грани его натуры, которые он так тщательно (и успешно) старался скрыть. Его выдавали только глаза. Это по ним я угадал то, чему впоследствии, когда наше сотрудничество переросло в дружбу, нашёл подтверждение: неиссякаемую иронию по отношению к людским слабостям и абсолютную веру в торжество науки, способной решить любые проблемы, стоящие перед человечеством.

Фредерик Олесс

Апрель 1971

Принстон