Глава пятая БРЕМЯ (Эссе о Мэри Уэстмакотт)

Глава пятая

БРЕМЯ

(Эссе о Мэри Уэстмакотт)

1

Могла ли она сохранить брак, поклявшись больше ничего не писать? Или созданного уже было не перечеркнуть? И понимала ли она, понимал ли сам Арчи в глубине души, что его толкает на разрыв?

Она предоставила ему год на размышление. Родные Нэнси Нил с той же целью послали ее в кругосветное путешествие. А сама Агата с Розалиндой и верной Карло отправились подальше от назойливых журналистов — на Канарские острова. Деньги на поездку дал гонорар за кое-как скомпонованную на основе уже напечатанных рассказов «Большую четверку». Она считала неприличным выпускать откровенную ремесленную поделку только ради заработка, но Кристобаль Кристи, целиком вставший на сторону невестки против брата, убедил ее в такой момент думать о себе и дочери, предоставив читателям и издателям самим судить о книге.

После зимней и мрачной Англии неожиданное яркое февральское солнце и океанские дали Лас-Пальмаса подействовали умиротворяюще и тонизирующе. Она снова могла дышать, есть, головные боли и нервные спазмы отступили. Но вместе со здоровьем пришло неведомое прежде чувство ответственности. Ей больше не на кого было положиться, теперь она была главой семьи, обязана была обеспечивать себя и дочь собственным трудом. А что она умела? только писать. И час за часом отрывая от столь необходимого отдыха, Агата Кристи начала диктовать Карло новый роман. Розалинда, вырванная из привычного мира, пережившая уход отца и болезнь матери, оказалась предоставленной самой себе. Подруг не было, кататься на велосипеде или играть было негде, роскошные цветники отеля ее не занимали. Ей хотелось быть рядом с мамой, но той хотелось работать.

«— Послушай, Розалинда, — говорила я, — ты не должна мне сейчас мешать, я буду работать. Мне нужно писать книгу. В течение часа мы с Карло будем заняты. Не мешай нам, пожалуйста.

— Хорошо, — уныло отзывалась Розалинда и уходила.

Я возобновляла свою неуверенную диктовку.

Вскоре снова появлялась Розалинда.

— Пока еще рано. Я сама позову тебя.

— А мне нельзя постоять здесь? Я только постою. Я не буду мешать.

— Ну ладно, стой, — неохотно соглашалась я и диктовала дальше.

Но Розалиндин взгляд действовал на меня как взгляд Медузы. Яснее, чем когда-либо, я понимала: все, что я говорю, — идиотизм. (По большей части так оно и было.) Я мямлила, заикалась, колебалась, топталась на месте. Словом, как эта несчастная книга все же появилась на свет, не понимаю!

Прежде всего, я не испытывала от работы над ней ни капли удовольствия, у меня не было никакого вдохновения. Мною двигало лишь желание, вернее, необходимость написать книгу и заработать денег.

Именно тогда, вероятно, я стала превращаться из любителя в профессионала. Последний отличается от первого тем, что должен писать и тогда, когда не хочется, и тогда, когда то, что пишешь, не слишком тебя увлекает, и даже когда получается не так, как хотелось. Я терпеть не могла „Тайну Голубого экспресса“, но я ее все же дописала и отправила издателям. Ее раскупили так же быстро, как предыдущую. Я должна была бы радоваться — но, надо сказать, этой книгой я никогда не гордилась».

Отдых подошел к концу вместе с романом. В момент отъезда по-настоящему несчастная Розалинда допустила страшную ошибку — забыла в отеле Синего мишку. Это обнаружилось уже на корабле. Девочка окаменела. К счастью, ошибка не стала роковой: водитель привезшего их автобуса, с южной горячностью осознав степень несчастья, успел обернуться назад, и с последним гудком, по рукам провожавшей толпы и поднимавших трап матросов игрушку передали маленькой хозяйке. Розалинда прижала любимого друга к себе — всё снова стало хорошо, можно отплывать.

2

Но для Агаты возвращение в Англию стало возвращением к оставленному там кошмару. Им пришлось снять небольшую дешевую квартирку в Челси. Теперь уж было не до прислуги или прогулок в парке. Деньги, оставшиеся после смерти матери, ушли на покрытие расходов за злосчастный Стайлс, и хотя после его продажи и раздела имущества супругов Кристи они должны были вернуться, пока рассчитывать приходилось на свои силы. Возможно, ошеломленная новизной ответственности, Агата преувеличивала стоявшие перед нею трудности, возможно, страх остаться без средств затмил более серьезные проблемы, но с этих пор она всю жизнь придавала финансовой стороне любой своей деятельности первостепенное значение.

Стремясь обеспечить себе свободу творчества, она решила отправить Розалинду в школу-пансион. Девочке еще не исполнилось восьми лет, но существовали закрытые учебные заведения и для маленьких детей. Сама Агата в детстве школ не посещала и ничего в них не понимала, поэтому целиком доверилась решению дочери. Та хорошо знала, чего она хочет. Она хотела поступить в самую большую и самую четко организованную школу во всем мире, чтобы ни одной минуты ее не предоставляли себе и не позволяли отвлекаться. Мать недоумевала: неужели такая полнейшая регламентированность приятна! И никогда не осознала, что предельная насыщенность школьной жизни мешала девочке вспоминать все, что она потеряла, защищала от тоски и одиночества. Школа, где девочкам позволяли в духе новых веяний пользоваться большой свободой и даже самим выбирать себе предметы обучения, Розалинде крайне не понравилась: «Там чувствуешь себя, как на вечеринке. А если идешь в школу, хочешь чувствовать, что ты в школе, а не на вечеринке, правда же?»

Директриса другой школы, на которой Розалинда и остановила выбор, произвела на миссис Кристи сильное впечатление. Эта гранд-дама с изысканной твердостью ставила родителей на место и заставляла безропотно соблюдать школьные правила даже на пикниках в уик-энды. Позднее Агата Кристи вывела ее вместе с компаньонкой в романе «Кошка на голубятне», причем добродушной суетливой компаньонке досталась незавидная роль, а двум девочкам-героиням порознь приданы некоторые черты Розалинды: отсутствие воображения, деловитая забота о рассеянной матери и прекрасный аппетит. Но ни словом не упомянула она в романах или мемуарах тот факт, что в большинстве английских школ детям запрещали привозить игрушки из дома (и не давали их в школе, кроме спортивных). Теперь Синий мишка по полгода ждал свою хозяйку дома, а та училась жить без любимого друга.

Но кое-что для дочери Агата Кристи попыталась сделать. Ее именем она потребовала последней встречи с Арчи перед принятием окончательного решения о разрыве. Наивная душа! любому было ясно, что после пережитой ее мужем публичной травли его возвращение стало невозможным: он не простит тех мук, а позор бракоразводного процесса его уже не испугает.

«Мы с Арчи условились о встрече. Он выглядел больным и усталым. Поговорили о том о сем, об общих знакомых. Затем я спросила, каковы его намерения теперь, уверен ли он, что не может вернуться к нам с Розалиндой. Я еще раз напомнила ему, как она его любит, и рассказала, как она недоумевает, что его нет с нами.

Однажды с жестокой детской непосредственностью она мне сказала: „Я знаю, меня папа любит и со мной хотел бы жить. Это тебя он, наверное, не любит“.

— Из этого ты можешь заключить, — добавила я, — как ты ей нужен. Ты уверен, что ничего не можешь с собой поделать?

— Да, боюсь, не могу, — ответил он. — Я хочу в жизни только одного. До безумия хочу быть счастливым. А это невозможно, если я не женюсь на Нэнси. Последние десять месяцев мы не виделись — ее родственники, в надежде, что все забудется, отправили ее в кругосветное путешествие, но это не помогло. Единственное, чего я хочу и что могу сделать, это жениться на ней.

Итак, все было решено. Я отдала распоряжения своим адвокатам, мосты были сожжены».

Однако унизительная процедура бракоразводного процесса длилась еще долго. Обстановку в суде вспоминала Селия: «Это был кошмар, — этот развод. Стоять перед кучей людей… отвечать на вопросы… на вопросы очень интимного характера… при горничных… Наверное, уж легче быть разведенной. Тогда не придется стоять там…»

Только в начале 1928 года супруги окончательно расстались. И Арчи Кристи исчез навсегда — не только из ее жизни, но из истории. Журналисты потеряли всякий интерес к остатку его жизни. Преодолел ли он общественный остракизм, доволен ли был новым браком, приобрел ли состояние, занял ли приличное положение в обществе, с каким чувством встречал на обложках бесчисленных бестселлеров свое прославленное прежней женой имя, — никого не волновало. Он женился на Нэнси, и поскольку та не сделалась знаменитостью, прожил с нею всю жизнь, родил сына и умер в 1962 году. И это все, что о нем известно. Кристобаль Кристи разорвал отношения с младшим братом, его сын знал только о факте существования дяди, а внучка знала лишь то, что пожелала рассказать о муже в автобиографии Агата Кристи. Он хотел безвестности — он ее получил.

3

Так закончился первый брак Агаты Кристи. Но мучительные размышления о причинах развода, о муже и о себе, о правильности принятого жестокого решения терзали и терзали душу и мозг.

Таить в себе эти переживания, не иметь возможности ни с кем поделиться болью и сомнениями было невыносимо. Но кому их поверить? психотерапевту? с ним надо говорить, то есть прийти к чужому человеку и беседовать о самом сокровенном. Вдобавок она считала себя косноязычной, неспособной передать вслух желаемое. Посвятить во все задушевную подругу? такой рядом не было, рациональная Карло на эту роль не подходила, а вечно занятая неугомонная Мэдж умела оказать практическую помощь, но сочувствовать не умела. Что же было делать?! то единственное, что она могла — писать. Charta non erubescit (бумага не краснеет).

Писатель имеет возможность сделать то, что человеку, непривычному к письменному самовыражению, гораздо труднее — выплеснуть на бумагу все, таящееся в душе, освободиться от давящей ноши и тем сохранить психическое здоровье, а порой даже жизнь. Так в мучительных для него обстоятельствах разрыва с женой и родиной, на грани сумасшествия или самоубийства Байрон в Швейцарии писал и писал мрачнейшие по содержанию, длиннейшие и ужасающие по производимому ими впечатлению стихи, столь повредившие позднее его поклонникам-подросткам. Но зато медленно, целый год в эти стихотворения переливалась беспросветная тьма, затмевавшая его разум. Перелилась — и рассеялась. Его сердце и рассудок окрепли, и, перевалив через Альпы в Италию, он уже смог воспринимать жизнь во всей ее полноте, извлекать из нее радости, действовать на благо другим. Инстинктивно он нашел мудрейшее средство преодоления депрессии. Если бремя бытия покажется однажды невыносимым, напишите об этом, прочитайте написанное, — и мир вокруг посветлеет…

Идея оставалась жива и в XX веке, старший современник Агаты Кристи Сомерсет Моэм выразил ее эффектно: «Все недоброе, что может с ним случиться, он властен изжить, переплавив в строфу, в песню или в повесть. Из всех людей только художнику (слова. — Е. Ц.) дана свобода». Но Байрон или Моэм в творчестве искали только выхода обуревавшим их черным эмоциям. Агата Кристи сперва тоже не ждала большего.

И вот на помощь страдающей и сомневающейся писательнице пришла задушевная подруга — Мэри Уэстмакотт. Ей можно было доверить все, она все готова была понять и принять. Издательство Коллинза бросило в дрожь, когда миссис Кристи сообщила им, что придет к ним «со своей подругой». Первый результат такого содружества получился действительно странным. Роман «Хлеб Гиганта» вышел в 1930 году, но нет никаких сомнений, что он вынашивался очень долго и запечатлел все метания периода развода.

Вначале героем романа является маленький Вернон. И розовато-лиловые ирисы на обоях в детской, и Мудрая Няня, и любимый сад, и многие аллюзии детства самой Агаты Миллер делают его почти носителем авторского «я». Правда, отношения его родителей между собой и к нему и многие обстоятельства его жизни ничуть не похожи на ее собственные, он даже не любит музыку. Потом он вырастает и встречает Нелл. Их объяснение в любви является почти копией позднее написанного объяснения Селии и Дермота, отчасти и объяснения Агаты и Арчи из «Автобиографии». Жизнь Нелл в годы войны, работа в госпитале, внезапная свадьба во время увольнения Вернона с фронта — теперь авторское «я» отражается в Нелл. Но Агату не посещали сожаления о бедности жениха и мечты о браке по расчету, она не предавала мужа, Арчи не пропадал без вести… и так далее. В сюжете, переусложненном различными внезапными немотивированными обстоятельствами, напрасно искать следы биографической точности. Однако… Вернон, узнав о новом замужестве Нелл, пытается неудачно покончить с собой и теряет память. И наступает самый счастливый отрезок его жизни! Потом он обретает память и тем самым лишается счастливого видения мира, зато открывает в себе музыкальный гений. Отныне он творит музыку будущего, и возвратившаяся было Нелл встречает полный равнодушия взгляд.

«— Вернон…

Это был последний крик отчаянной мольбы.

Он даже не поднял глаз, только нетерпеливо тряхнул головой.

Она вышла, затворив за собой дверь.

У Вернона вырвался вздох облегчения.

Больше ничто не стояло между ним и работой…

Он склонился над столом…»

Кто здесь Вернон? Агата Кристи, пожертвовавшая браком ради творчества?.. или Арчи, безжалостно идущий к своей, пусть не творческой, цели? Читатели могут решать по своему усмотрению. А был ли ответ у автора? Разве к психотерапевту или тем более к задушевной подруге приходят со своими бедами для того, чтобы те разобрали их причины и следствия, сделали логический вывод и дали практический совет? конечно нет! к ним приходят высказаться, излить душу — и в одном этом обрести успокоение. Передав Мэри Уэстмакотт сумбур, царивший в ее душе, Агата Кристи несомненно почувствовала некоторое облегчение.

Ненадолго. Все-таки то была не ее история. Но рассказывать о себе подлинной казалось недопустимым даже в автобиографии, рассчитанной на посмертную публикацию. И в 1934 году Мэри Уэстмакотт снова была призвана помочь. Ее имя появилось на обложке романа «Неоконченный портрет». Он обдумывался очень долго, с самого развода, когда память вновь и вновь вызывала счастливые и горькие события прошлого. Протекшие годы внесли некоторую стройность в душевный хаос, столь явный в предыдущем романе. Селия — от начала до конца почти alter ego автора. Ее жизнь, прослеженная с младенчества до попытки самоубийства после разрыва с мужем, часто до деталей совпадает с жизнью Агаты Миллер. Тут есть все, что встретится потом в «Автобиографии», нет главного ее достоинства — светлого покоя и доброты. Кошмарный сон детства Агаты — «человек с пистолетом», которым во сне вдруг становился любой близкий, мама или сестра, — превращен в настойчивый лейтмотив романа. В него, уже наяву, превращается в конце любимый муж (это отчасти повторено и в «Автобиографии»), Следует ли из этого, что история Селии — это целиком история Агаты Кристи? здесь ли искать разгадку таинственного исчезновения? видеть в нем попытку самоубийства? размышлять о существовании некоего спасителя, которым в романе оказался художник Дж. Л.? Нет. Если бы попытка самоубийства была в действительности, писательница не рассказала бы об этом никому, даже Мэри Уэстмакотт: неудачливые самоубийцы не любят вспоминать о прошлом. Доведя героиню до прыжка в реку, она проигрывала предельно драматичную развязку своей собственной истории — но даже в романе не чувствуется ее решимость покончить сразу и со всем.

Да и в других деталях, в описаниях людей есть значительные расхождения с реальностью. Отчасти потому, что подлинные знакомые, еще нестарые и хорошо узнаваемые, могли бы испытать неприятности, узнай их кто-нибудь в романе. Отчасти потому, что их портреты могли бы раскрыть тайну псевдонима автора. Только муж героини Дермот без околичностей списан с Арчи Кристи.

Это сейчас биографы Агаты Кристи вчитываются в строки «Неоконченного портрета», ища там ответы на многие вопросы. Читатели 1930-х годов встретили роман полным равнодушием. Издатель хранил молчание об авторе, как обязывал его договор, хотя и понимал, что раскрытие секрета резко подняло бы тираж. Но из-за Мэри Уэстмакотт ссориться с самой Агатой Кристи было бы чистой глупостью! Сюжет романа не привлек и внимания журналистов, охотников за сенсациями. Биография Селии при всей ее схожести с биографией Агаты Миллер-Кристи была одновременно очень типична. Любой читатель мог вспомнить дюжины милых викторианских девочек, прошедших в юности через войну, вступивших в необдуманный брак, мечтавших о путешествиях, испытавших вполне обычные трудности семейной жизни. Развод — дело более редкое. Но легко было предположить, что эта неведомая никому мисс Уэстмакотт просто воспользовалась обстоятельствами громкого процесса, как нередко делали и до нее.

Селия выведена начинающей и малозначимой писательницей, отчего внезапный уход только что верного и любящего мужа непонятен и не объяснен ничем, кроме банальностей вроде «после одиннадцати лет брака нужна перемена». В те годы такое утверждение звучало нелепо: неужели удовольствие перемены стоит потери социального лица? Неудивительно, что Селия начинает бояться требующего свободы Дермота: «Она помеха для него… Если б она умерла… Он желает ей смерти… Он, должно быть, желает ей смерти, иначе ей не было бы так страшно». В самом деле, убийство представлялось более легким выходом, чем развод, особенно женщине, чей мозг настроен на драматизацию преступлений. Но даже фантазия Агаты Кристи не могла изобразить Арчи или Дермота потенциальными убийцами — слишком явно они добропорядочны.

Словом, ничего интересного в романе не было и типичность психологических проблем героини не искупалась талантом автора. Издательство Коллинза заранее предвидело неудачу.

Но пусть роман лишен литературных достоинств, пусть с художественной точки зрения большая часть текста, посвященная детству и юности героини, кажется бесполезной, пусть сюжета как такового в нем просто нет — суть ли в том? Может быть, то был поиск истоков слабости и силы героини в ее безмятежном прошлом, не научившем встречать невзгоды. Может быть, то была слабая попытка разобраться в причинах краха ее семейной жизни. Может быть… все может быть, но главное, это просто рассказ о своей жизни, какой она представлялась ей в те годы. Но не подведение итогов. Это — подведение черты под огромным жизненным этапом, необходимое перед тем, как начать этап новый. Конец романа оптимистичен: страх прошел, сон забылся, жизнь началась заново. Говоря от имени рассказчика, что Селия «историю свою и свой страх оставила мне», она впрямь оставляла их Мэри Уэстмакотт, чтобы отныне и впредь не вспоминать пережитую боль. С Арчи Кристи было покончено.

4

Но осталось существо не менее дорогое, которое отсутствовало в «Хлебе Гиганта», словно его и не было. Дочь. Проблема родителей и детей там отнесена лишь к викторианскому времени: у маленького Вернона «было двойное божество Мама-Папа, о котором надо было молиться и которое было как-то связано с тем, что надо спускаться к десерту». В этой фразе — все одиночество ребенка, казавшееся в ту пору таким обыкновенным и правильным, единственный упрек, брошенный Агатой Миллер ее собственным родителям. Но в XX веке отдаленность родителей, особенно матери, от детей уже не воспринималась как нечто естественное.

И по прошествии нескольких лет собственные страдания и весь развод начали видеться в ином свете: это не уход мужа от жены, это уход отца от дочери. Жестокость Дермота, объявившего о своем желании развестись именно в день рождения дочери, героизм матери…

«У Джуди должен быть день рождения… И Джуди ничего не заметила. Она видела только подарки, свои развлечения, готовность каждого выполнить любое ее желание.

Она была настолько счастлива, настолько не подозревала ни о чем, что сердце Селии разрывалось».

Селия упрекает мужа именем дочери: «За себя я не стала бы драться, но за Джуди буду. Подло бросать родную дочь». Но полно, не лицемерит ли она, пусть неосознанно? Ведь в конце концов ее метания между дочерью и мужем («Дермот или Джуди?») завершились забвением именно дочери: «О Джуди она больше не думала — она уже прошла сквозь это… ничто теперь не имело значения — ничто, кроме собственных страданий и огромного желания вырваться… Река…»

Вернувшись к жизни, она почувствовала вину перед дочерью, которую чуть не бросила безнравственно на произвол судьбы. И отказалась от развода, убеждая мужа терпеть ради ребенка. И все-таки снова уступила давлению Дермота и развелась с ним.

«Словом, как видите, я уступила. И не знаю, почему я все же уступила — потому, что устала и хотела покоя, или потому, что убедилась: это единственное, что стоит сделать, или потому, что все-таки хотела уступить Дермоту…

Иногда мне кажется, что из-за последнего…

Вот почему я с тех пор всегда чувствую себя виноватой, когда Джуди смотрит на меня…

Ведь получилось так, что я предала Джуди ради Дермота».

Это написала Мэри Уэстмакотт. В старости это повторит сама Агата Кристи:

«Я была воспитана, как и все люди моего поколения: развод вызывал — и до сих пор вызывает — у меня ужас. По сей день испытываю чувство некоторой вины, что уступила настойчивым требованиям Арчи и дала ему развод. Глядя на свою дочь, я все еще сомневаюсь: не должна ли была проявить твердость и отказать ему? Так трудно делать то, с чем не согласен в душе. Я была против развода, мне претило разводиться. Расторгать брак нельзя, я в этом уверена, видела много расторгнутых браков и хорошо знаю историю жизни многих разведенных супругов. Пока нет детей — все ничего, но если дети есть, развод небезобиден».

Правда, настойчиво поднимая в романах и в автобиографии тему своей вины за согласие на развод под давлением мужа, не отвлекает ли она свое или читательское внимание от того, в чем с младенчества дочери сама была перед нею виновата? от недостатка душевного тепла и сочувствия, от долгих и частых разлук, от неспособности создать девочке домашний уют? Об этом нет ни слова, все только развод да развод…

А если за разводом последовал новый брак? все прекрасно для матери, но не следует ли подумать о чувствах дочери? И Агата Кристи, теперь миссис Маллоуэн, призывает Мэри Уэстмакотт не утешить и успокоить, а помочь советом, разобраться в обстоятельствах ее столь счастливой ныне жизни. Вместе они задумывают пьесу под самым важным названием — «Дочь есть дочь». Эта пьеса никогда не исполнялась, даже не представлялась на суд театров, и только многие годы спустя была переделана в одноименный роман. Ее содержание, практически идентичное содержанию романа, целиком посвящено отношениям между сорокалетней матерью и двадцатилетней дочерью, чьи портреты очень схожи с оригиналами.

«Сара такая живая, энергичная, решительная…

И все равно, по-прежнему ее маленькая темноволосая дочурка…

Да что это! Что за мысли! Саре они бы страшно не понравились — как и всех ее сверстниц, девочку раздражает любое проявление нежных чувств родителями. „Что за глупости, мама!“ — только от них и слышишь.

От помощи они, впрочем, не отказываются. Отнести вещи дочери в химчистку, забрать оттуда, а то и расплатиться из своего кармана — это обычное дело. Неприятные разговоры („если Кэрол позвонишь ты, мама, это будет намного проще“). Бесконечная уборка („Ах, мамочка, я, разумеется, собиралась сама все разобрать, но сейчас я просто убегаю!“).

„Когда я была молодой…“ — подумала Энн, уносясь мыслями в далекое прошлое.

Энн росла в старомодном доме. Уборка, разнообразные поручения, ведение бухгалтерских книг, рассылка приглашений и прочих светских писем — все эти занятия были для Энн привычными и естественными: дочери существуют для того, чтобы помогать родителям, а не наоборот.

Проходя мимо книжного развала, Энн внезапно спросила себя: „А какой подход правильнее?“

Дети ухаживают за родителями или родители за детьми — но существующая между ними глубинная живая связь от этого не меняется. По убеждению Энн, ее и Сару связывает глубокая искренняя любовь. А было ли такое между нею и ее матерью? Пожалуй, нет, — в дни ее юности под внешней оболочкой нежности и любви между детьми и родителями в действительности скрывалось то самое небрежно-добродушное безразличие, которым сейчас так модно бравировать».

Это на редкость автобиографичные строки, но их не прочесть в «Автобиографии» даже между строк. Это она могла доверить только Мэри Уэстмакотт…

Героиня романа очень любит дочь и даже ее понимает:

«Разумеется, быть матерью — чудо. Как бы снова проживаешь свою молодость, только без свойственных этой поре страданий, что личное в жизни на самом деле пустяки, можно позволить себе снисходительную улыбку по поводу очередных терзаний.

„Нет, мама, — горячилась Сара. — Это страшно серьезно. Не смейся, пожалуйста. У Нади все будущее поставлено на карту!“

Но за сорок один год Энн неоднократно имела случай убедиться в том, что „все будущее“ очень редко бывает поставленным на карту. Жизнь намного устойчивее и прочнее, чем принято считать».

Дочь питает к матери чувства, которые положено питать современной девице — внешнее пренебрежение и внутреннюю готовность слушать ее советы и принимать помощь. Одновременно дочь открыто проявляет ревность к предполагаемому будущему мужу матери — разумеется, из чувства заботы о «старушке» («Возраст матери — сорок один год — представлялся Саре весьма преклонным, тогда как сама Энн не без усилия могла думать о себе как о женщине средних лет»). Дочь устраивает сцены и скандалы, — и мать жертвует своей любовью, нечаянно калеча и судьбу жениха, с горя ушедшего к юной стерве. Тут наступает цепная реакция: мать толкает дочь на брак по расчету с наркодельцом, потом пытается удержать от развода — дочь заявляет, что мать ее ненавидит, — мать признается, что так оно и есть, и напоминает причину… Извинения, слезы, страдания… Дочь находит силы уехать от мужа с возлюбленным, но матери остается искать утешения у Бога…

Как и надеялась Агата Маллоуэн, ее дорогая Мэри Уэстмакотт полностью оправдала второй брак по любви: он лучше не только для матери, но и для дочери, потому что они навеки соединены природой, и то, что по-настоящему хорошо для одной, хорошо для обеих! Конечно, если речь идет о подлинной любви, а легко ли ее распознать?.. Однако в своей любви к избраннику Агата Кристи не сомневалась и, проиграв крайний вариант развития судьбы еще не подросшей дочери, успокоилась. Что бы ни ждало в будущем ее Розалинду, хуже, надо надеяться, не получится!

5

С тех пор о Мэри Уэстмакотт не было слышно, но она не расставалась с Агатой Кристи, бесконечно обсуждала с ней проблемы отношения к дочери в ее невозвратном детстве, когда та жила под присмотром нянь и видела мать лишь вечерами. Все так тогда жили — но правильно ли это? И так и оставался неразрешенным вопрос о нравственности согласия на развод с учетом интересов ребенка, в ту пору почти ею забытых… И наконец эти внутренние беседы вырвались наружу, в замысел новой книги, где «неуклонно должны нарастать напряжение и тревога, неотвратимо должен вставать перед героиней вопрос, которым, я уверена, когда-нибудь задается каждый — кто я? Каков я на самом деле? Что думают обо мне люди, которых я люблю? Действительно ли они думают обо мне то, что мне кажется? Все вокруг внезапно начинает видеться по-другому, в новом свете. Вы пытаетесь успокаивать себя, но подозрения и тревога не исчезают».

Вопрос, который Агата Кристи доверила разрешить Мэри Уэстмакотт, был почти единственным — какой женой и матерью она была?., что дала мужу и дочери?., чего их лишила? В обстановке, когда книга властно потребовала воплощения, он встал перед нею непреодолимой стеной. Шла Вторая мировая война, страна переживала тяжелейший период битвы за Англию, СССР и США еще делали вид, что происходящее их не касается и не коснется. Она снова работала в госпитальной аптеке, муж снова был далеко. Все будило тысячи воспоминаний молодости. И Розалинда вышла скоропалительно замуж за военного во время его отпуска, совсем как мать двадцать пять лет назад. Но в отличие от матери скоро, в 1943 году, родила сына. Теперь приходилось заботиться и о дочери, тяжело переносившей послеродовой период, и о малыше. И невольно память прошлого, наложившись на реалии настоящего, всколыхнула давно беспокоившие ее сомнения — что она для своей дочери?

«Я написала эту книгу в один присест, за три дня. На третий день был понедельник, я передала в больницу, что не приду, прошу меня извинить, но не рискую прервать работу над книгой, я должна ее непременно закончить. Книга получилась небольшой, около пятидесяти тысяч слов, но я ее долго вынашивала.

Это странное ощущение — книга словно растет в тебе, порой лет шесть-семь, и ты точно знаешь, что когда-нибудь напишешь ее, а она растет и растет, чтобы однажды превратиться в то, что уже есть. Да, она уже существует — просто очертания ее должны четче выступить из тумана».

Героиня романа «Разлука весной», почтенная замужняя дама и мать, вынужденно задержалась в придорожной иракской гостинице, столь знакомой тогда Агате Маллоуэн, и от скуки начала размышлять. И вдруг постепенно стала понимать, что никому она не нужна, что ни муж, ни дети ее не любят, мечтают избавиться от ее присутствия (не убить, нет, просто отправить куда-то в иное место), а виновна в этом она сама. Она искалечила жизнь мужа, разлучила его с любимой: «В конце концов, надо было подумать о детях! Все, что она делала, она делала не из эгоистических побуждений, а ради семьи! Но этот ее внутренний протест тут же умер перед неопровержимыми доказательствами собственной совести…» Да, за сохранение семьи никто не мог бы ее осудить, но положа руку на сердце, готова ли она сказать, что дала мужу хоть немного душевного тепла? что он не имел оснований пожалеть о сделанном когда-то выборе?

Но муж так или иначе сам обязан нести ответственность за свой выбор и его последствия, а вот то, что ее дети смотрят на нее с презрением и недоверием — целиком ее несмываемая вина. «Разве Родни был неправ, когда говорил ей, что она заставляет детей делать то, что прежде всего нужно ей самой?» Именно в этом романе звучит уже приводимый выше диалог, когда мать слышит от дочери, что с младенчества не заботилась о детях, не купала, не учила, не вникала в их нужды, даже не обеспечивала материально, — и внезапно понимает ужасающую правоту девочки. Прежде она даже не сознавала, как страшно отдалена от детей: «Что натворила ее малышка, ее непослушная, безрассудная девочка, которая вышла замуж за первого встречного и ушла с ним, бросив родительский дом? Она никогда по-настоящему не любила Барбару и не понимала ее. Бесцеремонно и эгоистично она сама определяла, что хорошо для Барбары, а что плохо, не считаясь ни со вкусами девочки, ни с ее желаниями…»

Но то, что ясно виделось женщине в вынужденном уединении пустыни, не перевернуло ее душу, рассеялось как песок при возвращении к людям. Она возвратилась прежней — деловитой, энергичной, безжалостной в своей уверенности в себе и собственной непогрешимости. Конца у романа не было. Однако его психотерапевтический эффект для автора огромен. Приписывая собственные неисправимые уже ошибки такой непривлекательной даже в раскаянии особе, она изживала мучительное чувство вины. Высказываясь перед Мэри Уэстмакотт, она начинала понимать, что не все так ужасно в ее прошлом. Она не понимала дочь, но всегда сознавала это и предоставляла той с ранних лет самой решать, что она хочет; она приставила к девочке нянь, зато сама работала ради нее и создала ей надежную обеспеченность; она отпустила мужа к его избраннице и теперь пришла к убеждению, что поступила правильно. Она, вероятно, была не лучшей матерью, но характеру и судьбе Розалинды не повредила — а этого не всякая мать может сказать о себе!

И наступило настоящее успокоение… страдания и муки совести ушли… Недаром в «Автобиографии» Агата Кристи признает, что именно эта книга «рвалась из нее с настоятельной требовательностью» и «принесла ей чувство полного удовлетворения». На сей раз Мэри Уэстмакотт выступила не как советчица, а как утешительница.

Но в 1952 году она объявилась вновь, переделав так и неопубликованную пьесу «Дочь есть дочь» в роман: возможно, Агата Кристи снова почувствовала неуверенность в своей правоте по отношению к Розалинде. По сути, роман так и остался пьесой, распадаясь на сплошные диалоги и сценические картины, добавились лишь начальные внутренние монологи матери. И если эти монологи сложились именно тогда, незадолго до выхода романа в свет, они заслуживают особенного внимания. Ведь в 1950 году Агата Кристи ощутила «страстное желание написать автобиографию». Закончила она ее значительно позже, но первые детские воспоминания записала тотчас. Противоречие между идиллическими картинами «Автобиографии» и горькими автобиографическими аллюзиями в романе «Дочь есть дочь» вопиюще. Где же была для нее правда? С такой ностальгией вспоминать папу и маму в автобиографии — и так жестко критиковать родителей героини: возможно ли это в один момент жизни автора? Конечно, Энн в романе — не Агата Миллер, но сходство столь велико, что вопросы неизбежны. Ответов нет.

Однако в ту пору произошел явный перелом в ее сознании, как-то совпавший по времени с желанием начать автобиографию — что было причиной, что следствием, решить нельзя. Ее трактовки взаимоотношений родителей и заброшенных детей принципиально изменились даже в романах, изданных под именем Агаты Кристи. В 1930–1940-е годы она не считала, что сиротство или одиночество ребенка могут привести к серьезным для него последствиям (героини «Спящего убийства», «Пяти поросят» благополучно забывают психическую травму детства), а если последствия все-таки проявляются — виноват сам ребенок («Кривой домишко»). Но в пятидесятые годы ее взгляд становится иным. Трагедии брошенных детей или детей-сирот, детей, одиноких в родном доме, так или иначе становятся центральными в романах «Миссис Макгинти с жизнью рассталась», «Карман, полный ржи», «С помощью зеркал», «Испытание невиновностью», «Зеркало треснуло» и потом всплывают почти во всех последних книгах. И только в одном случае девушка, оставленная легкомысленной матерью, осуждается, но карается и ее мать («Отель „Бертрам“»). Причем почти всегда речь идет о вине матери перед ребенком, а не о вине отца. Потребовались годы — уже и внук ее пошел в школу, — чтобы Агата Кристи дожила до понимания определяющей роли матери в мировоззрении и судьбе ребенка.

И в эти же годы происходит ее переоценка собственного детства. Прежде она подвергала своих родителей резкой критике, она без особых сожалений продала родной Эшфилд в 1940 году. Но теперь она убеждает себя в абсолютной ценности счастливого детства, делает его прибежищем от бед настоящего (например в «Кармане, полном ржи»), И таким начинает ей видеться и собственное прошлое. И год за годом оно становится в ее воспоминаниях все светлее и радостнее. А Эшфилд оказывается средоточием лучших сторон бытия, и его гибель превращается в трагедию. Настолько страшную, что гибель родного дома не описывается даже в романах Мэри Уэстмакотт — тут утешение немыслимо. Но о другом она не могла молчать. И поднявшись до понимания значимости материнства, которую вовремя не сумела понять, она честно постаралась донести свое новое убеждение до читателей, чтобы хотя бы их предостеречь от повторения ошибок, отравивших жизнь ее матери, ее дочери, ей самой. Видимо, чувство вины или, быть может, сознание гуманистической важности заботы о детях было так велико, что она не могла доверить эту проповедь Мэри Уэстмакотт — кто ее прочтет? а Агату Кристи читает весь мир.

6

В 1948 году Мэри Уэстмакотт объявилась в печати в новом обличье, издав роман «Роза и тис». Его эскиз, по признанию писательницы, вынашивался на редкость долго, с самого 1929 года. Но поверить в это признание нелегко, тем более что центральная тема строго одновременна эпохе создания и не могла быть задумана двадцатью годами ранее по сюжетным основаниям. Возможно, все эти годы Агата Кристи обсуждала с задушевной подругой, правильно ли она поступила, отказавшись от спокойного брака с надежным женихом ради безумного приключения с дерзким летчиком? И все эти годы Мэри преданно убеждала ее, что любовь — превыше всего. Но каков бы ни был первоначальный замысел, прошедшие годы смягчили остроту сомнений и сюжет явно претерпел существенные изменения в эту краткую счастливую пору душевного покоя миссис Маллоуэн. Ее беспокоили после войны прежде всего политическая ситуация, приход к власти лейбористов, необратимые перемены в существовании страны, ощутившей последствия победы как пиррову победу. Все эти наболевшие вопросы и стали стержнем романа, хотя их трактовка достаточно предсказуема: автор горько сожалеет о гибели раздавленной чудовищными налогами родовой аристократии; поражение консерваторов объясняет бесчестными и безответственными поступками присосавшихся к партии выскочек из низов. На этом фоне неожидан брошенный вскользь сочувственный отзыв о коммунистах.

Но борьба на парламентских выборах в небольшом местечке не могла, конечно, стать единственной темой романа. Поддержка Мэри Уэстмакотт в тот момент не требовалась ее доверительнице, и, не провидя будущее, та возомнила о себе: она попыталась превзойти Королеву детектива литературным мастерством, создать нечто психологическое и высокое. Попытка не удалась. Главной ошибкой Мэри стала безадресность романа — на какого читателя он рассчитан? Это не женская литература, что бы ни понимать под этим определением. Но едва ли он привлечет и мужчин: несмотря на политические рассуждения и остросюжетность, вплоть до гибели героини от случайной пули, действие течет очень вяло, а немотивированные повороты судеб персонажей только мешают пониманию замысла. Читателям же, интересующимся психологическими проблемами, покажется, что автор замолчал как раз тогда, когда следовало бы начать рассказ! Можно допустить, что гордая аристократка бросит жениха накануне свадьбы и станет любовницей проходимца, можно даже допустить, что мелкий пошлый негодяй внезапно превратится в святого, к которому за помощью идут толпы страждущих, но не следовало ли автору показать этапы или хотя бы причины таких удивительных перерождений? А между тем аристократка и автор молчат, проходимец умирает в ореоле святости, но с гнусной ухмылкой, — что тут требуется от читателей? просто поверить в реальность описанных коллизий и самим додумать их объяснение? Читатели и додумывали, отчего возник разброс мнений: одним роман показался гениальным, другим бездарным. Но в общем-то издатели были правы, когда «ненавидели Мэри Уэстмакотт и все, что выходило из-под ее пера». К ее чести, она не упорствовала. Неудача романа, несмотря на то что сама Агата Кристи всегда его «с удовольствием перечитывала», отвратила ее задушевную подругу от авторского тщеславия.

7

Последний раз Мэри Уэстмакотт выступила в печати с романом «Бремя». В высшей степени вероятно, что его выход в свет произошел спустя много времени после создания и что в его основе также лежала неизданная пьеса. Сестра Агаты Мэдж умерла в 1950 году, последние годы ее жизни омрачила болезнь мужа. Прежде спокойный и здравомыслящий, Джеймс Уотс под старость стал невыносим. Заботы о нем, его резкость по отношению к жене, по мнению младшей сестры, подтачивали здоровье прежней веселой хлопотуньи Мэдж, недаром прозванной сыном Москитик за беспрерывную деловитую суетливость. Скорее бы муж умер и вернул Мэдж спокойствие, дал отдых под старость… Если такого рода мысли приходят в голову, привыкшую к изобретению убийств и алиби, они небезопасны… Без помощи Мэри Уэстмакотт снова было не обойтись!

В прологе романа маленькая молчаливая Лора отчаянно ревнует старшего брата и потом младшую сестренку, пользующихся любовью родителей, в то время как ее саму еле замечают. Внешность девочки, ее манеры, характер опять напоминают Агату Миллер. Правда, она изображает себя старшей, а не младшей сестрой, но такой перенос ролей психологически легко объясним. Ревность в любом случае остается. И опять в автобиографии не найти ни отголоска этих эмоций.

«Это несправедливо…

О, это несправедливо.

Ее мама любит малышку-сестру, как любила Чарлза.

Это несправедливо…

Она ненавидит, ненавидит, ненавидит малышку!

Пусть бы она умерла!»

Но девочка не только не убивает малышку, а выносит ее из пожара и с тех пор на всю жизнь проникается к ней горячей любовью. В этой любви нет собственнических чувств, она желает сестре счастья и по прошествии многих лет убивает ее мужа-инвалида, желая освободить сестру для нового счастливого замужества. Ей кажется, что она достигла цели, она гордо проходит через судебный процесс об убийстве и получает оправдание, сестра выходит замуж за превосходного человека, — но в три года спивается и погибает под колесами грузовика.

Впрочем, только ли о судьбе уже покойной к тому времени Мэдж здесь речь? Создается впечатление, что в романе механически соединены два или три сюжета. Сестры в романе молоды, в образе Ширли сквозят некоторые черты Розалинды, чья жизнь в пятидесятые годы была не такой радужной, как, может быть, хотелось ее матери. Розалинда даже пристрастилась к выпивке, подобно Ширли. Вина ли в этом матери? и надо ли что-то делать?

«— И она не была счастлива? Я не могу в это поверить.

— А что вы знаете о своей сестре? Разве человек может казаться одинаковым двум различным людям? Вы всегда смотрели на Ширли как на беспомощного ребенка, которого вы спасли из огня, она казалась вам слабой, нуждающейся в постоянной защите и любви. Но я увидел ее совсем иначе, хотя я могу ошибаться, как и вы. Я увидел храбрую, отважную женщину, склонную к авантюре, способную сносить удары, способную постоять за себя, нуждающуюся в новых трудностях для проявления всей силы ее духа. Она устала, она была в напряжении, но она выиграла свою битву, она сделала доброе дело в той жизни, которую для себя избрала, — она вытаскивала Генри из отчаяния на белый свет, она праздновала победу в ту ночь, когда он умер. Она любила Генри, Генри был то, чего она желала. Жизнь ее была трудной, но полной страсти и потому стоящей.

А когда Генри умер, ее опять укутали в вату, окружили любовью, о ней тревожились, и она не могла из этого вырваться, как ни боролась. Тогда она и обнаружила, что вино помогает. А уж если женщина поддалась пьянству, ей нелегко бросить».

И только тогда старшая сестра понимает слова, сказанные ей старым другом семьи:

«— Болди знал, — сказала Лора. — Вот что он имел в виду, когда сказал: „Тебе не надо было этого делать, юная Лора“. Давным-давно он меня предупреждал: „Не вмешивайся. Откуда нам знать, что лучше для другого?“».

Она не наказана за свое непрошеное вмешательство, она даже выходит замуж за любящего человека, впервые познав подлинное «бремя любви». Но не лучше ли было не становиться вершителем чужих судеб, а позаботиться прежде всего о себе? Мэри Уэстмакотт дает именно этот совет. И послужило ли толчком к созданию романа беспокойство за Мэдж или за Розалинду, совет Мэри приобретает универсальную значимость: «Не вмешивайся!» И несомненно Агата Кристи желала получить именно его. Подруга не подвела. И навсегда ушла из ее души — и из литературы.

* * *

Конечно, в произведениях любого автора прослеживается его личный опыт, встречаются персонажи, имеющие черты сходства с его близкими и знакомыми. Иначе и не может быть — нельзя игнорировать собственную индивидуальность и собственное окружение. Однако в романах Мэри Уэстмакотт, за исключением «Розы и тиса», не только крайне высок уровень автобиографичности в деталях и положениях. Каждый из них можно рассматривать именно как отклик на какие-то животрепещущие проблемы, стоявшие перед Агатой Кристи, попытку иногда их разрешить, а чаще — просто изложить словно бы постороннему человеку. Вместе с тем считать Мэри беллетризированным подсознанием Агаты Кристи было бы преувеличением. Большинству людей, кроме отдельных счастливцев, случалось испытывать желание закричать в бешенстве что-нибудь ужасное, швырнуть чем-то тяжелым в стену, а при крайних ситуациях — и в телевизор. Все это — проявления полезного с психологической точки зрения «метода переноса», выплеска отрицательных эмоций в наименее опасной форме. Еще полезнее высказать вслух все накипевшее или наболевшее, выплакаться, раскаяться… Однако за испытанное удовлетворение приходится платить, будь то деньгами за визит к психотерапевту или потерей лица, супруга, карьеры, привязанности своего ребенка…

Лучшее лекарство от бед, вообще поддающихся излечению, придумала Агата Кристи: доверенное лицо, которое всегда с тобой, которое никогда не откажется поговорить, выслушать, утишить нравственные муки, дать совет в трудный момент. Оно может даже, как ни странно, увидеть проблему более объективно, как бы со стороны, потому что последовательное связное изложение произошедшего неизбежно упорядочивает умственный и душевный хаос — и одним этим чаще всего помогает его преодолеть. И не стоит вслед за издателями сердиться на Мэри Уэстмакотт за то, что она своими романами отнимала время, которое Королева детектива могла бы потратить на создание нового шедевра. Без своей задушевной подруги Агата Кристи вполне могла умереть еще в 1929 году — и не создать ни одного шедевра.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава 23. БРЕМЯ РЕВОЛЮЦИОННОЙ ВЛАСТИ

Из книги Сталин. Путь к власти автора Емельянов Юрий Васильевич

Глава 23. БРЕМЯ РЕВОЛЮЦИОННОЙ ВЛАСТИ Победа Октябрьской революции означала для Сталина не только превращение его в одного из руководителей России, но и воплощение заветных целей его почти 20-летней революционной деятельности. Как и все марксисты, Сталин верил, что после


Глава 30. Бремя славы или история о том, как Герой Советского Союза стал рецидивистом

Из книги Трибунал для Героев автора Звягинцев Вячеслав

Глава 30. Бремя славы или история о том, как Герой Советского Союза стал рецидивистом Признаны виновными в разбойных нападениях, изнасилованиях и других преступлениях:1. Герой Советского Союза (1944) старший лейтенант Синьков Анатолий Иванович, род. в 1915 г. в г. Ленинграде. В


Глава 7 О темных личностях и вездесущей Мэри

Из книги Неизвестный Есенин автора Пашинина Валентина

Глава 7 О темных личностях и вездесущей Мэри Нам практически ничего не было известно о жизни Айседоры в Советской России, еще меньше мы знали о ее смерти. Собственно говоря, только то, что написано в энциклопедии: погибла в результате несчастного случая в автомобильной


Глава восьмая Бремя ответственности

Из книги Черненко автора Прибытков Виктор Васильевич

Глава восьмая Бремя ответственности Смерть Андропова. Черненко в должности генсека. Слезы в семье. Что делать с Горбачевым? Генсек без «команды». Еще раз о сослагательном наклоненииАндропов умер 9 февраля 1984 года в люксовом отсеке кремлевской больницы. С официальными


Эссе

Из книги Страницы моей жизни (сборник) автора Хейдок Альфред

Эссе


Глава 64. Борщ и «кровавая Мэри»

Из книги Идиотка автора Коренева Елена Алексеевна

Глава 64. Борщ и «кровавая Мэри» Побывав на днях на открытии первого кино-ресторана в Москве, я задумалась: странно, но кино и ресторанный бизнес что-то все-таки связывает! Про себя я шутила, мол, приобрела профессию актрисы, а в Америке все в ресторанах работала, чем же мое


Глава 6 БРЕМЯ САМОРОДКА

Из книги Шаляпин автора Дмитриевский Виталий Николаевич

Глава 6 БРЕМЯ САМОРОДКА В российской общественной жизни 1900–1910-х годов, в журналистике и публицистике «народность» становится модным торговым брендом и одновременно общепонятным агитационно-пропагандистским ярлыком.Пишущая братия настойчиво муссирует тему


Леди Мэри Пиррпонт (леди Мэри Уортли Монтегю) (1689–1762)

Из книги Любовные письма великих людей. Женщины автора Коллектив авторов

Леди Мэри Пиррпонт (леди Мэри Уортли Монтегю) (1689–1762) То, что мы делаем, приводит меня в трепет. Вы и вправду будете любить меня вечно? Мэри Пиррпонт была старшим ребенком Ивлина Пиррпонта, позднее – первого герцога Кингстон-апон-Халла, и леди Мэри Филдинг. Мать Мэри умерла


Леди Мэри Пиррпонт (леди Мэри Уортли Монтегю) – Эдварду Уортли Монтегю (25 апреля 1710 года)

Из книги Чёрная кошка автора Говорухин Станислав Сергеевич

Леди Мэри Пиррпонт (леди Мэри Уортли Монтегю) – Эдварду Уортли Монтегю (25 апреля 1710 года) Я сию минуту получила два Ваших письма. Не знаю, куда отправлять ответ: в Лондон или в деревню. Вполне вероятно, что это письмо Вы так и не получите. Я сильно рискую, если оно попадет в


Леди Мэри Пиррпонт (леди Мэри Уортли Монтегю) – Эдварду Уортли Монтегю (15 августа 1712 года, вечер пятницы)

Из книги Янка Дягилева. Придет вода (Сборник статей) автора Дягилева Яна Станиславовна

Леди Мэри Пиррпонт (леди Мэри Уортли Монтегю) – Эдварду Уортли Монтегю (15 августа 1712 года, вечер пятницы) То, что мы делаем, приводит меня в трепет. Вы и вправду будете любить меня вечно? Не раскаемся ли мы? Страшусь и надеюсь. Я предвижу все, что может произойти далее. Своих


Леди Мэри Пиррпонт (леди Мэри Уортли Монтегю) – Эдварду Уортли Монтегю (16 августа 1712 года, суббота, утро)

Из книги автора

Леди Мэри Пиррпонт (леди Мэри Уортли Монтегю) – Эдварду Уортли Монтегю (16 августа 1712 года, суббота, утро) Вчерашнее письмо я написала Вам в порыве страсти. Мне вновь становится страшно. Признаться, я труслива. Вы не ответили на ту часть письма, где говорится о моем


Глава первая. Рассказы. Эссе 

Из книги автора

Глава первая. Рассказы. Эссе  Три России Мне довелось жить в трех эпохах. В сталинской России, в хрущевско-брежневской и в нынешней, криминальной стране.Когда умер Сталин, я плакал. Плакала мама, у которой усатый вождь отнял мужа, плакала бабушка, прожившая при Сталине


ЭССЕ

Из книги автора

ЭССЕ Знать людей лично? Зачем? Мне достаточно одного поступка, и я скажу подлецу, что он таков, а Янке, что она — Солнце.Мне не нужно было бы знать все о Янке. Наверное. Ибо я сейчас ничем, в сущности, не отличаюсь от ее друзей, ибо помню лишь один ее поступок: я знаю Янку