Глава седьмая ПЯТЬ ЛЕТ СТАЖА

Глава седьмая

ПЯТЬ ЛЕТ СТАЖА

До получения диплома Беляев успел сделать еще один решительный шаг. Вспоминает В. В. Былинская:

«Следующей весной я узнала, что жена его (моя подруга) оставила его и вышла замуж за другого.

А. Р. переехал к матери, у которой была маленькая квартирка»[99].

Как рассказывал Беляев, несмотря на то что причиной развода была измена жены, он взял вину на себя. Лишь это сделало возможным для нее сочетаться браком с любовником. Впрочем, и этот брак по любви не принес бывшей супруге счастья — еще долго и часто приходила она к Беляеву с жалобами на жизнь: «Ты меня никогда не ругал, а он меня бьет»[100].

По непроверенным данным, фамилия бывшей жены была Станкевич, а нового супруга — Гильберт, тот самый Петр Фомич, что в 1906 году вместе с Беляевым наблюдал полицейскую погоню за группой подростков. В 1912 году у супружеской четы родился сын Дмитрий, судьба которого оказалась незавидной: в 1941 году, работая мастером инструментального цеха вагоноремонтного завода в Тамбове, Д. П. Гильберт был арестован и 1 декабря военным трибуналом Ленинской железной дороги приговорен к десяти годам лагерей.

А Беляеву был выдан нагрудный знак выпускника Демидовского лицея: белый эмалированный овальный щит, окаймленный дубовой и лавровой ветками; на верху щита — императорская корона, еще выше — хвост государственного герба, а в самом низу — другой щит, маленький, и на нем — по синей эмали — золотые инициалы лицея. Перед Беляевым открывается новая жизнь и карьера. Первое дело, доверенное начинающему адвокату, достаточно громкое — процесс над членами партии социалистов-революционеров (с.-р., то есть эсеров). Особую остроту процессу придает одно обстоятельство — эсеры эти не просто государственные преступники, но свои — смоляне, и среди них Алексей и Юлия Терн — сын и дочь бывшего секретаря губернского предводителя дворянства, 23 октября 1909 года они предстали перед особым присутствием Московской судебной палаты. Часть адвокатов тоже москвичи, но привлечены и местные, в том числе помощник присяжного поверенного А. Р. Беляев. Кого из подсудимых защищал тот или иной адвокат, что сказали 13 свидетелей и четыре эксперта, не сообщалось — процесс шел при закрытых дверях. Поздним вечером, в 23 часа, двери открыли и огласили приговор: четверым подсудимым, в том числе — детям секретаря, тюремный замок, двоих оправдали[101].

О каких-либо прочих судебных делах с участием Беляева газеты в 1909 году не сообщали, но эсеровский процесс ему аукнулся: в ночь со 2 на 3 ноября чинами жандармской и городской полиции у него на квартире был произведен обыск[102]. Ничего компрометирующего, впрочем, не нашли. Но к Беляеву жандармы нагрянули не случайно. Впервые о предполагаемом его участии в суде над эсерами газета сообщила в середине июля[103]. А уже в августе его имя фигурирует в «Дневнике наружного наблюдения и сводок по Смоленской организации партии социалистов-революционеров». Впрочем, для пущей конспирации Беляев в жандармском делопроизводстве проходит не под своим именем, а под кличкой — «Живой»[104]: Отчего живой? За покойниками жандармы не следили… Оттого, наверное, что от прочих подопечных наружки отличался он живостью, бойкостью и подвижностью.

В архиве нашлись и документы об известном нам обыске. Это совершенно секретное распоряжение за № 743–746 от 2 ноября 1909 года: «Произвести самый тщательный обыск… у Корелина (на самом деле: Карелина. — З. Б.-С.), Подвицкого, Беляева и Кельма…» Обыск, как мы знаем из прессы, был произведен и результатов не дал. Оказывается, не все было так просто.

4 ноября в Москву полковником Н. Г. Иваненко была отправлена совсекретная депеша за № 755, из которой выясняется, что у трех обысканных — Беляева, Виктора Подвицкого и прусского подданного Гуго-Эмиля Кельма — ничего предосудительного, действительно, найдено не было. Но зато у четвертого — Карелина Владимира Александровича, ранее уже судимого за политическое преступление, — нашлись и брошюры подстрекательские, и письма, прямо указывающие на крайнюю его неблагонадежность. Но хватать злодея начальник губернского жандармского управления не спешит — Карелина заодно с Подвицким оставляют на свободе. Естественно, под секретным наблюдением — пусть сами выводят на своих подельников.

Продолжается негласное наблюдение и за двумя другими фигурантами: Кельмом и Беляевым. Тем более что иногда вся группа собиралась у Беляева на квартире.

Пять лет спустя, 14 октября 1914 года, издательница «Смоленского вестника» Софья Пиотровская обратилась к смоленскому губернатору с просьбой разрешить А. Р. Беляеву занять пост ответственного редактора газеты. Из канцелярии губернатора в губернское жандармское управление был сделан запрос: «Не навлекал ли на себя какого-либо подозрения в политической неблагонадежности присяжный поверенный Александр Романович Беляев?» Прямо на запросе карандашная надпись: «Неблагонадежных сведений не имеется». На оборотной стороне — печать жандармского управления и ответ: «Компрометирующих сведений нет»[105].

Состоял ли Александр Беляев в партии эсеров? Или вступил и вышел? Симпатий к монархии он точно не испытывал, но от антипатий до партийной работы расстояние немалое…

А чем он вообще занимался с осени 1909 года? Начало адвокатской практики, хлопоты с разводом… Любому другому за глаза хватит, чтобы свободного времени и вовсе не осталось. Но Беляев — человек живой, непоседливый, увлекающийся…

«Вместо Глинкинского музыкального кружка, фактически прекратившего свое существование, в Смоленске возникло новое музыкальное „Симфоническое общество“… <…>

7-го сентября в здании ремесленного училища состоялось организационное собрание нового общества и выбор правления. В правление оказались избранными: председателем Н. А. Гарбузов и членами: Ю. Н. Сабурова, М. П. Плуман, В. А. Плескачевский и А. Р. Беляев. <…> Запись в члены общества производится у Н. А. Гарбузова (Ремесленное училище) и у А. Р. Беляева[106] (Пушкинская, д. б(ывший] Ранфа, кв. 4)»[107].

Прошел месяц…

«13-го октября. Состоялось первое собрание членов „Смоленского клуба общедоступных развлечений“ в здании уездного земства. До открытия собрания один из учредителей клуба А. В. Иванов прочитывает устав и делает сообщение об истории возникновения клуба и о целях, которые ставили себе его инициаторы. — Мысль основать настоящий клуб зародилась в небольшом кругу смоленской интеллигенции, имевшей случай познакомиться с аналогичными учреждениями в других городах. На одном из частных собраний инициаторы избрали комиссию, которой и поручили более близкое ознакомление с уставами существующих клубов, выработку собственного устава, сбор пожертвований и пр. Главные основания, на которые, по мысли инициаторов, должен опираться вновь учрежденный клуб, — следующие: Клуб должен быть общественным и вступление в него не может обусловливаться никакими сословными, классовыми и национальными различиями. Клуб должен сделаться доступным для всех благодаря низкому членскому взносу и должен обслуживать главным образом недостаточные слои смоленского населения, лишенные разумных и полезных развлечений. Наконец, целью клуба является не только доставление разного рода нравственных развлечений и удовольствий, но и культурно-просветительной работы. Поэтому, с одной стороны уставом клуба не разрешается карточная игра и буфет крепких напитков, а с другой — в задачи клуба входит устройство литературных чтений, лекций, курсов, музыкальных вечеров и пр. <…>

После непродолжительного перерыва собрание приступает, согласно предложению С. Н. Кузнецова, к выбору правления в количестве 9 членов и 3-х кандидатов к ним. По запискам избираются большинством голосов членами правления следующие лица (в порядке полученного числа голосов): А. В. Иванов, С. Н. Кузнецов, Р. И. Гинзбург, А. Р. Беляев, П. Г. Григорьев, Я. К. Курнатовский, А. Г. Кононов, Д. В. Руженцев и А. А. Устинов — и кандидатами к ним: А. А. Могилевкин, Е. С. Синегуб и А. Н. Цапенко»[108].

Надо ли говорить, что больше про Клуб общедоступных развлечений никто никогда не слыхал? Да и то сказать: что это за идея такая — культурный досуг без буфета крепких напитков? Если не абсурдная, то уж точно мертворожденная… Но Беляев отметился и здесь и попал в число избранных.

А за полторы недели до этого —

«4 октября созвано было общее собрание членов общества [любителей изящных искусств] для рассмотрения отчета ревизионной комиссии, выборов литературной комиссии и разрешения некоторых текущих дел. Собралось, однако, всего лишь 30 человек, в силу чего собрание было признано несостоявшимся и перенесено на 5 октября. 5 октября собралось уже свыше 40 человек. Председателем собрания избран г. Коровин. Заслушанный доклад ревизионной комиссии не вызывает никаких замечаний и таким образом принимается собранием к сведению. Следующий вопрос — о литературной комиссии проходит уже не так гладко. Некоторые из членов общества указывают на бездеятельность литературной комиссии, на отсутствие у нее общего плана и т. д. <…> Члены литературной комиссии гг. Курнатовский и Подвицкий поясняют, что широкая и систематическая деятельность по ознакомлению публики с художественной литературой не может быть осуществлена при наличных силах. <…> Остается лишь откликаться по-прежнему по мере сил и возможности на выдающиеся события в мире литературы (юбилеи) и время от времени знакомить публику с литературными новинками. <…>

Собрание переходит к выборам членов литературной комиссии по запискам. Избранными оказываются следующие лица: гг. Беляев, Курнатовский, Подвицкий, Коровин, Карелин, г-жа Граве, г-н Финогенов, г-жа Тагац»[109].

Беляев, Подвицкий, Карелин… — какая разница между литературной комиссией изящных искусств и партией эсеров? Для страшно узкого круга смоленской интеллигенции, видимо, никакой.

А вот жандармы разницу уловили, выделив Карелина и Подвицкого в отдельное от прочих смоленских болтунов производство. Потому что и Карелин Владимир Александрович (1891 г. р.), и Подвицкий Виктор Владимирович (1886 г. р.) эсерам не просто симпатизировали, но и сами ими были. Впрочем, жизнь им предстояла разная. Например, Подвицкий, хоть при обыске ничего у него не нашли, в начале 1910 года отправился в смоленскую тюрьму, где просидел целый год. А Карелин свой год отсидел раньше, и на сей раз горькая чаша его миновала. И к Октябрьскому перевороту отнеслись они по-разному: Подвицкий резко отрицательно, а Карелин с шестью другими левыми эсерами стал народным комиссаром в ленинском правительстве. Правда, в 1919 году арестовали обоих. Но Карелина отпустили, а Подвицкого сослали в Актюбинск, где через 15 лет он и окончил свои дни. Карелин умер на четыре года позже, зато не своей смертью — в 1938-м его расстреляли.

А пока все чудесно, молодо, временами скандально… Например, когда речь заходит о распределении ролей в любительских спектаклях. Давать роли любителям бывалым и испытанным или же считать всех любителей равными? Беляев и ряд других с огульным равенством решительно не согласны, хотя не рады и бесправию новичков. Выход найден: распределением ролей будет ведать не диктатор-режиссер, а специальная комиссия[110].

А вот в другой области привычных занятий Беляева — журналистике — зияет пустота: первая публикация за подписью «А. Б?ляевъ» появится в «Смоленском вестнике» лишь в 1912 году и название ее: «К вопросу об открытии в Смоленске городской аптеки»[111]. В силу чего желания ставить вопрос: о чем писал Беляев до того, как стать фантастом? — ни у кого не возникло.

Но один эпизод в небогатой именами газетной жизни Смоленска наше заинтересованное внимание все же привлек: 13 апреля 1910 года на страницах «Смоленского вестника» появился новый автор: B-la-f [112].

С 1910 по 1913 год под этим псевдонимом было опубликовано 67 театральных, музыкальных и концертных рецензий.

Кому же он принадлежал?

Самое логичное предположение, что в основу псевдонима положена запись полной формы имени. Но что тогда означает конечное — f? Ведь фамилия Беляев оканчивается на — в, то есть в записи латинскими буквами — v или — w. Но возможно, что мы имеем дело не с транслитерацией (побуквенной записью слова иным алфавитом), а с транскрипцией — передачей не написания, а звучания. А конечное — в во всех русских словах звучит глухо — как — ф. Что же касается звука — л, то перед буквой — я он звучит как «л мягкое» (ль). Но в европейских языках звук /произносится не мягко и не твердо, а средне: тверже, чем в русском слове «лес», но мягче, чем в «лыко».

Как же, в таком случае, можно было записать фамилию Беляев?

Ожидаемый ответ — Belaef или, согласно бывшей тогда в ходу немецкой норме: Belaeff. А процедура сокращения еще проще: B-(e)-la-(ef)-f.

Получается: B-la-f.

Еще одно соображение… Иногда наборщики ошибались в чтении последней буквы подписи: то наберут нечто малоприличное — B-la-t[113] а то облают — B-laj.[114]

Но прочесть t или j там, где стоит f можно в одном-единственном случае — при наборе с рукописного текста. А это значит, что наборщик держал перед глазами авторскую рукопись. И вот однажды ошибку допустил сам автор — подписывая статью, вместо латинской буквы В поставил русскую Б, что наборщик и увековечил: Б-la-f. А у автора просто сработала привычка — обычная его подпись начиналась с буквы Б.

И последнее — B-la-f ни разу не высказал своего мнения о сыгранных Беляевым ролях или каких-либо иных мероприятиях с его участием. Такой привилегией пользовались Карелин и Подвицкий…

Предвещает ли что-либо в рецензиях B-la-f а будущего писателя? Несомненно, и это общее мы будем отмечать каждый раз, анализируя фантастические произведения Беляева. А вот от подробного разбора самих рецензий и нахождения им места в российской театрально-музыкальной журналистике 1910-х годов мы воздержимся — это область интереса специалистов.

А пока Беляев с тем же пылом посещает собрания всех существующих и учреждаемых обществ и избирается, избирается, избирается…

Год 1910-й.

«На состоявшемся 9 мая общем собрании общества изучения Смоленской губернии присутствовало всего… 10 человек. <…>

Обращает на себя внимание индифферентное отношение публики к изучению своей губернии. Даже те, которым по своей профессии приходится постоянно иметь дело с флорой и фауной, геологией, палеонтологией, историей губернии, как преподаватели учебных заведений губернии, на собрании (кроме одного) отсутствовали. <…>

В ревизионную комиссию избираются — О. К. Майер, А. Р. Беляев и Б. А. Герн»[115].

«5 октября состоялось общее собрание членов смоленского общества любителей изящных искусств под председательством А. Д. Грудзинского. <…>

В состав литературной комиссии вошли следующие лица: Б. Н. Цапенко, М. П. Якубович, В. А. Карелин, А. Д. Грудзинский, А. Р. Беляев. <…>

Избранными в режиссерскую комиссию оказались: Грудзинский, Свешников, Беляев А. Р., Н. Б. Цапенко, Н. Малюжениц и Буш»[116].

Вдобавок к членству в комиссиях Общества любителей изящных искусств Беляев избран еще и товарищем (то есть заместителем) его председателя[117]. Поэтому слово его звучит весомо:

«23 октября в помещении губернского земства на литературном вечере, устроенном обществом любителей изящных искусств, В. А. Карелиным был прочитан доклад „Уайльд об искусстве“. <…> А. Р. Беляев высказал несколько интересных мыслей о причине перелома в душе Уайльда»[118].

«9-го ноября в 5 часов вечера в помещении купеческого собрания состоялось общее собрание членов глинкинского музыкального кружка по вопросу о чествовании памяти Л. Н. Толстого.

<…> Председателем вносится предложение об отчислении части чистого дохода с первого концерта в пользу фонда имени Л. Н. Толстого. Н. Е. Разумовский и Н. М. Тумилло-Денисович предлагают с этим вопросом обождать, так как неизвестно, даст ли доход концерт.

А. Р. Беляев. Общее собрание может сделать условное постановление: отчислить в пользу фонда, если концерт даст доход. Такое постановление ни к чему не обязывает и, вместе с тем, в случае дохода с 1-го концерта, даст_возможность сделать взнос в пользу фонда своевременно. <…>

А. Р. Беляев вносит предложение избрать представителя кружка в думскую городскую комиссию, организованную для разработки вопроса об увековечении памяти Л. Н. Толстого. <…>

8-го ноября состоялось экстренное заседание правления. <…> Обсуждение детального плана чествования памяти Толстого было отложено до разработки этого вопроса в думской городской комиссии, куда были избраны представителями о-ва В. В. Подвицкий и А. Р. Беляев»[119].

Год 1911-й. И снова прием пожертвований для музея[120]. И членство в очередном новом обществе:

«Читателям „Смоленского вестника“ уже известно, что недавно в Смоленске открылось новое общество содействия физическому и умственному развитию. <…>

Сегодня новое общество открывает свою деятельность организацией литературно-вокально-музыкального вечера, в котором примут участие О. А. Бузыцкая (рояль), А. Р. Беляев (чтение), Н. Н. Иванов (декламация), М. Н. Колосова (пение), Л. Я. Левитан (виолончель)… Затем будет играть хор балалаечников под управлением А. Г. Чухалдина»[121].

Посмотришь — культурная жизнь бьет ключом. Вот только одно обстоятельство, общее для всех этих обществ и начинаний, смущает — участники. И не то, что каждый раз их не больше 40–60 человек, а то, что всюду и всегда это одни и те же люди. И к какому бы культурному делу ни прикладывали они свои руки, главным остается одно — все они дилетанты. Нет среди них ни писателей, ни поэтов, ни актеров, ни ученых — хотя бы и невыдающихся. Они читатели, зрители, слушатели, короче — публика. А то, чем они занимаются, это — взаимное самообслуживание и имитация разнообразных художеств. И пока Беляев срывал аплодисменты такой аудитории, ничего из него выйти не могло…

Но и это, при всех изъянах, все-таки праздничная сторона жизни, для души, отдушина… А вот — рабочие будни.

25 февраля 1911 года. Дело о самовольной порубке леса. Истцы — Рославльский и Ельнинский сиротские суды. Обвиняемые — Скундин, Хазанов и Маргорин. Нанесенный ущерб — 28 тысяч рублей. Но сироты требуют взыскать с подсудимых 100 тысяч. Хазанова и Маргарина защищает помощник присяжного поверенного А. Р. Беляев. В ходе слушания дела Беляев сделал заявление для суда:

«Сейчас во время перерыва ко мне подошел один из свидетелей по делу, г-н Козьменков (ельнинский городской староста), и предложил не ставить ему во время допроса такие вопросы, какие для него неприятны, угрожая, что в противном случае он найдет способы со мной сосчитаться. Прошу слова эти, сказанные во время судебного разбирательства, занести в протокол!»

Судье Козьменков сказал, что во время допроса одного из свидетелей защитник Беляев, упоминая его, Козьменкова, фамилию, допустил замечание, тон которого он считает для себя обидным.

На вопрос судьи: что это за возможность свести счеты? — Козьменков заявил, что всего лишь имел в виду власть судьи, которому он хотел пожаловаться на обидчика[122]. Объяснения Козьменкова судью, видимо, удовлетворили, и заявлениям Беляева об отсутствии в действиях подсудимых состава преступления — они рубили и продавали свой собственный лес — не внял. И Беляев процесс проиграл — всех подсудимых суд признал виновными[123].

Хорошо хоть обидчивый Козьменков не успел с адвокатом разобраться:

«10 марта вечером в квартире г-на Козьменкова в г. Ельне по предписанию властей был произведен обыск, находящийся в связи с арестом его. <…> Между прочим, передают, что основанием к привлечению к аресту Козьменкова послужил не единичный случай, жертвою которого сделалась его воспитанница Б. Таких „случаев“ ельнинские обыватели насчитывают несколько. Воспитанница Козьменкова, 12–13-летняя девочка, имеющая отношение к аресту его, воспитывалась раньше в ельнинской гимназии, попечителем которой состоял Козьменков, но затем отношения к ней Козьменкова послужили, как говорят, поводом к переводу ее в одно из смоленских учебных заведений. <…> Живя в Смоленске, несчастная девочка рассказала о своем несчастье квартирной хозяйке. О преступлении доведено было до сведения судебных властей. Узнав об этом, Козьменков поспешил взять к себе в Ельню свою воспитанницу. Но скрыть преступление уже не удалось. В Ельне арест городского старосты произвел сенсацию»[124].

Впрочем, на судьбе беляевских подзащитных и это никак не сказалось — при вторичном (по апелляционной жалобе) слушании дела приговор был оставлен без изменений[125].

А вот и удача:

«Вчера в смоленском окружном суде слушалось интересное дело по иску смоленского отделения Государственного банка к Н. И. Верховскому 300 руб. по векселю. Николай Иванович Верховский рабочий „молотобоец“, живущий постоянно в Москве, получив повестку о предъявлении к нему иска по векселю, был очень обескуражен, так как никогда в Смоленске не бывал и векселей не выдавал. По просьбе его поверенного, пом. присяжного поверенного А. Р. Беляева, была произведена экспертиза сличения почерков его доверителя и — неизвестного векселедателя, также Николая Ивановича Верховского. Экспертизой было установлено полное различие почерков и Государственному банку в иске было отказано. Таким образом, из-за „фамильного сходства“ Н. И. Верховский отделался сравнительно легко: пришлось лишь — потратиться на дорогу в Смоленск да из-за этой поездки потерять место на заводе, где он служил»[126].

Еще одна победа:

«24 октября… <…> прослушано было дело о замышинском сельском старосте Гжатского уезда крестьянине Сергее Васильеве. Он обвиняется в том, что растратил 106 р. 97 к., собранных им общественных сумм, подделав в оправдательных документах целый ряд исправлений, так: цифру года 1905 исправил на 1906; исправил сумму расписки с 2 р. на 12 и т. д.

Подсудимый не признает себя виновным.

Свидетели все показывают не в пользу подсудимого.

Защитник, пом. присяжного поверенного А. Р. Беляев, признавая растрату, говорит, что подлог не доказан, и просит палату судить Васильева только за растрату.

Палата приговорила Васильева (за растрату) к 1 году тюрьмы»[127].

А вот другое дело — судят фальшивомонетчиков. Слово имеет защитник крестьянина Карла Юмика, А. Р. Беляев, который:

«Не отрицая того большого вреда, который приносит государству фабрикация фальшивой монеты, в то же время считает, что положенное за это наказание слишком велико. Прокурор сказал, говорит защитник, что за подделку фальшивых денег полагается каторга, а я добавлю, что от 8 до 12 лет. Такое же наказание грозит и за убийство. И неужели вы, гг. присяжные заседатели, оцените человеческую кровь фальшивой 3-рублевкой? Во времена Алексея Михайловича за подделку монеты виновному в горло вливали расплавленный металл. Представьте, если бы у вас потребовали этого теперь. Я уверен, что вы этого не сделали бы. Жизнь идет вперед, и от влития в рот расплавленного металла законодатель перешел к каторге, а завтра, быть может, перейдет к еще более легкому наказанию. Защитник полагает, что уж не такой большой вред нашему государственному бюджету принес Юмик, распространив 50 штук фальшивых 3-рублевок. Останавливаясь на указанных прокурором нравственных мучениях, перенесенных лицами, у которых были отобраны фальшивые деньги, защитник опять предлагает присяжным заседателям положить на чашу весов нравственное мучение и наказание, равное каре за убийство. Затем защитник переходит к разбору фактических данных. Заканчивая речь, он говорит: Я полагаю, что факт привлечения к суду по обвинению в каком-либо преступлении еще никому не дает права оскорблять привлекаемого.

Здесь же, из уст г-на прокурора, я слышу, что он не верит тому, что обвиняемым могли принадлежать процентные бумаги, рассказывает о разбойных нападениях на имение Бауфало, на контору Заикина. Но дело о Бауфало уже прекращено, и мой подзащитный по нему больше не привлекался, за недостаточностью улик. Если же он и был привлечен, то это была ошибка правосудия, как бывают иногда ошибочными и смертные казни. Указывая затем на бедственное положение своего подзащитного, А. Р. Беляев просит облегчить его участь».

Встает товарищ прокурора Л. А. Зубелевич и попрекает защитника молодостью и незнанием жизни:

«Да что такое каторга? Это только одно слово. Раньше каторга была на острове Сахалине, а теперь выйдите за Молоховские ворота [Смоленского кремля]— вот вам и каторга. Разница лишь та, что из этой каторги люди посылаются в Сибирь, где они приписываются к крестьянским обществам и живут там очень хорошо. В Сибирь теперь направляются тысячи переселенцев. Затем прокурор опять поддерживает обвинение против всех обвиняемых».

Суд выносит Карлу Юмику приговор: четыре года в исправительных арестантских отделениях с зачетом полутора лет предварительного заключения. И это вместо двенадцати лет каторги![128] Красноречие Беляева одержало верх над прокурорскими попреками.

А вот сразу три дела в один день.

Крестьянина К. М. Степанова обвинили в краже сапог ценой три рубля с полтиной. Суда он дожидался 13 месяцев, сидя в предварительном заключении.

«В своей защитительной речи присяжный поверенный А. Р. Беляев обратил внимание присяжных заседателей на то, что большинство рецидивов совершается в нетрезвом состоянии. „Если вы по окончании сессии заявите чрез председателя ходатайство о закрытии винных лавок навсегда, то этим и для Степанова, и для других рецидивистов вы сделаете больше, чем если даже оправдаете их“.

Присяжные заседатели вынесли Степанову оправдательный вердикт»[129].

Мало того, присяжные откликнулись на призыв и подали председателю суда прошение, под которым все и расписались:

«Убедившись из рассмотренных нами в текущую сессию уголовных дел в том, что подавляющее число преступлений, в особенности среди рецидивистов, совершается под влиянием алкоголя, мы, присяжные заседатели, люди различных общественных положений, считаем своим нравственным долгом и гражданской обязанностью обратиться к вашему превосходительству с покорнейшей просьбой представить через г-на министра юстиции г-ну министру финансов наше ходатайство, в целях уничтожения пьянства среди массы населения России о закрытии казенных винных лавок в империи навсегда».[130]

Винная торговля и так, по случаю войны, была запрещена повсеместно, но разносословные присяжные уже радели о послевоенном обустройстве России.

Другое дело — Терехова и Иващенкова — кража по предварительному сговору. Терехов вину признал, Иващенков нет. С Терехова сняли только обвинение в предварительном сговоре, а Иващенкова оправдали вчистую. Мораль — не признавайся.

И, наконец, перед судом предстал Иван Поляков, обвиненный в краже с воза ящика со спичками. Девять месяцев в предварительном заключении он уже отсидел.

Беляев считает факт похищения ящика недоказанным и просит Полякова оправдать. Вердикт присяжных — оправдать[131].

Но фортуна переменчива. Госпожа Киселева во время таинства крещения чихнула, а священник решил, что она хихикает. И приказал церковному сторожу прихожанку из церкви вывести. Сторож приказ исполнил, но при этом, как заявила Киселева, столкнул ее с лестницы, да так, что потерпевшая ушиблась. Защитник Беляев счел факт самоуправства доказанным. А городской судья с ним не согласился: церковного сторожа оправдал за недоказанностью обвинения, а дело в отношении священника прекратил, признав его неподсудным гражданскому суду[132].

В мемуарах Светланы Беляевой проскальзывало упоминание еще об одном судебном процессе, в котором участвовал ее отец, — об употреблении евреями христианской крови. Такой вот смоленский отголосок дела Бейлиса. Лишь недавно мемуаристка назвала источник этих сведений — двоюродная сестра отца, Елизавета Николаевна Беляева, в замужестве Серебрякова.

«Александр Романович был приглашен в качестве защитника [в деле] по обвинению в преднамеренном убийстве. <…> Обвинялся еврей в убийстве русского ребенка, совершенного якобы в целях использования его крови для приготовления мацы. <…> Взявшись вести это дело, отец немало потрудился. Он был уверен, что единственно правильный ответ на вопрос — могло ли быть совершено такое убийство, нужно искать в еврейском писании. Для того чтобы его прочесть, отцу пришлось искать человека, хорошо знавшего древнееврейский язык, который смог бы сделать дословный перевод. Естественно, не всего Писания, а только тех мест, которые могли пролить свет на истину. Досконально изучив материал, отец убедился, что поиски его правильны. В Талмуде ничего не говорится о том, что мацу следует приготавливать из крови иноверцев — так они называли всех людей неиудейского вероисповедания. Писание гласило, что все люди, кроме евреев, нечестивцы и безбожники. Были и другие доказательства, полностью опровергавшие обвинение в убийстве. <…> Одним словом, цитируя выдержки из Священного Писания, отец сумел очень убедительно доказать невиновность подсудимого и тот был оправдан и освобожден прямо в зале суда.

Этот судебный процесс наделал много шума. Пресса печатала статьи и заметки о нем, признаваясь, что выигран он блестяще. Во время суда зал был настолько переполнен, что мог вместить далеко не всех желающих послушать, и многие были вынуждены стоять на улице, под окнами, стараясь уловить долетавшие до них слова.

После этого процесса, когда отец появлялся на улице, с ним то и дело раскланивались какие-то евреи. Были ли это родственники обвиняемого, знакомые или просто сочувствовавшие, отец не знал»[133].

Дело о кровавом навете в Смоленске действительно имело место. Вот только горожане впервые узнали о нем из газеты «Русское знамя», органа Союза русского народа. Там 14 мая 1910 года некий Н. П., он же — Н. П-ц, он же — Н. Полтавец, а на самом деле — Николай Еремченко, напечатал статью «Родители, берегите своих детей!». И рассказывалась в ней такая история.

В пятницу, на первой неделе Великого поста, то есть 5 марта 1910 года, незамужняя Евдокия Абрамова 43 лет, с шестимесячным младенцем Марией на руках ходила по домам смоленских обывателей и просила милостыню. Забрела она и в дом, где квартировало еврейское семейство. Евреи Абрамову в дом пустили, выслушали рассказ о грустной ее жизни и предложили отдать дочурку на воспитание. И уверили, что когда девочка вырастет, то будет в шляпках ходить. Несчастная мать тут же согласилась, и тогда пожилая еврейка унесла младенца в задние комнаты, чтобы напоить ребенка чаем. Время шло, а еврейка с девочкой все не возвращалась. Тут мать заволновалась и пригрозила евреям полицией. Ребенка тут же вернули. Спустя какое-то время у девочки началась рвота. Мать подумала, что девочка то ли заболела, то ли чего-нибудь съела. А через несколько дней, когда собралась ее помыть, вдруг обнаружила на теле ребенка какие-то язвочки. Сопоставив факты — пребывание у евреев, недомогание ребенка, раны на детском теле и то, что случилось это на Пасху, Абрамова все поняла: жиды кололи дитя иглами, дабы добыть христианскую кровь. И как только рассказ об этом появился в «Русском знамени», то есть через два месяца после события, подала прошение окружному прокурору. Тот распорядился начать следствие, но полицейский врач, осмотрев ребенка, заявил, что ранки эти всего-навсего — незажившие шрамы от прорвавшихся нарывов, а чирьи произошли от грязи.

Газета не смогла сдержать возмущения и в августе 1910 года напечатала целых пять статей, в которых объявила, что судебные и прочие власти Смоленской губернии окончательно прожидовели.

А в начале 1911 года пожилая еврейка, оказавшаяся Миррой Лейбовной Пинкус, подала на издателя и главного редактора «Русского знамени» А. И. Дубровина (он же по совместительству — председатель Союза русского народа), авторов статей Н. Еремченко и Н. Ракитского, а также на Е. Абрамову в суд по обвинению в клевете. Поскольку обвиняемые от явки в суд регулярно уклонялись (а Дубровин так и не явился), слушание дела состоялось лишь 10 декабря 1913 года. Абрамову суд оправдал, а остальных приговорил к шести месяцам тюрьмы (Дубровина заочно). Вопрос об употреблении евреями христианской крови суд даже не рассматривал, видимо, не считая его заслуживающим внимания — процесс Бейлиса закончился 28 октября.

Так что никакой экспертизы и привлечения еврейских первоисточников не требовалось. А выступали со стороны обвинения присяжные поверенные А. А. Иогансен и Н. К. Муравьев[134].

Выходит, что Беляева сюда приплели совершенно напрасно… Другой вопрос — зачем приплели? Что бы там ни было, но это та жизнь, которая проходила на людях… Но ведь наверняка что-то напоказ не выставлялось…

Весной 1912 года жившая в Москве Вера Былинская:

«…получила от Беляева письмо с просьбой купить ему некоторые книги ([как я] помню, о Бетховене и Вагнере). Просьбу я выполнила, книги выслала и сопроводила письмом с какими-то мыслями о просмотренной книге. Мы начали переписываться. Это лето 1912 года было периодом нашей окрепшей дружбы.

Он уже работал, но не переставал участвовать в вечерах и спектаклях, писал в газету рецензии, фельетоны. Я никогда не переставала удивляться и любоваться его трудоспособностью и настойчивостью. Несмотря на это мы часто встречались и много говорили. Его мать ко мне хорошо относилась, и это давало мне право бывать у них.

Я видела, как изменился он за три года (на самом деле, с предыдущей встречи прошло четыре года. — З. Б.-С.). Не было прежней жизнерадостности, жадности ко всем проявлениям жизни. Он очень много говорил о своих мечтах и планах и сам же критиковал их и начинал новые искания.

Работа не только не удовлетворяла его, но даже тяготила временами. Его влекло в искусство, в литературу, и он не верил в себя. Его мысли и мечты были всегда шире и смелее того, что он видел в окружающей жизни.

В наших разговорах и спорах я всегда старалась заставить его поверить в свои возможности, но в ответ он горько говорил: „Нет, мне суждено остаться дилетантом, это ужасно…“

Тяжело подействовала на него в это время смерть человека, которого он, по-видимому, полюбил.

Переписка наша продолжалась, видно было, что его не покидает чувство юмора, т. к. он прислал несколько шутливых открыток, и в ноябре я получила его портрет с надписью: „Человек, из которого ничего не вышло“»[135].

А вот и фотографический портрет, изготовленный в ателье Гершовича (Смоленск, Троицкое шоссе, дом Григорьева).

И надпись:

«Челов?к, из котораго ничего не вышло.

Ал. Б?ляев 27/Х — 12»[136].

Сразу видно, что писал вольнодумец — в слове «Человек» и в фамилии нет твердого знака.

Какие же отношения связывали юную слушательницу московских Высших женских курсов и молодого разочарованного адвоката? Оба люди свободные, придерживаются прогрессивных взглядов… Однако наносить визиты одинокому мужчине девушка осмеливается лишь с одобрения и в присутствии матери молодого человека. Приличия соблюдены.

Но среди материалов, относящихся к знакомству Веры Былинской с Беляевым (письма, открытки, фотографии, программки любительских спектаклей), хранится один необычный предмет — зеркало, на обороте которого красной краской написано:

«И это называется истина! Увы, только ложь можно обнажить так… А истина… это прекрасная незнакомка под черной густой вуалью. Женщина — символ этой „закутанной“… истины…

А в ней — „прекрасная ложь“.

Н. О.»[137].

«Незнакомка» — это стихотворение Александра Блока (1906). Оттуда же и «черная густая вуаль»:

И странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль,

И вижу берег очарованный

И очарованную даль…

Беляев в своих произведениях Блока никогда не цитировал… Впрочем, автор этой возмущенной надписи себя обозначил — Н. О. Ни одной общей буквы ни с Александром Беляевым, ни с одним из его псевдонимов и прозвищ.

Как же попало это зеркальце в беляевскую коллекцию? Начнем разбираться.

«И это называется истина! Увы, только ложь можно обнажить так…»

Итак, в том, с чем полемизирует Н. О., речь шла об истине, и эта истина представала в обнаженном виде. В русском языке такое понятие имеется, хоть и звучит несколько иначе: голая правда. Источник данного выражения известен — это цитата из первой книги «Од» латинского поэта Горация (7-й стих 24-й оды):

Urget? Cui Pudor et lustititiae soror,

Incorrupta Fides, nudaque Veritas

Quando ullum inveniet parem?

В недословном переводе:

Сон? Найдут ли ему в доблестях равного,

Правосудья сестра — Честь неподкупная,

Совесть, Правда открытая?

«Nuda veritas» — это голая правда и есть. И возмущение Н. О. она вызвала именно в своей латинской ипостаси — оттого и пришла на память блоковская «Незнакомка»:

И пьяницы с глазами кроликов

«In vino veritas» кричат.

По-латыни «in vino veritas» означает «истина в вине» (то немногое, что запомнили из гимназического курса лентяи и пошляки)…

Следовательно, негодование Н. О. вызвал некто, посмевший представить «Nuda veritas» в виде обнаженной женщины. Кто на такое отважился — Беляев? Нет, Густав Климт, австрийский художник, в 1899 году изобразивший обнаженную женщину с круглым зеркалом в руке и назвавший свое полотно «Nuda veritas». Картина эта пользуется известностью и в наши дни, а в начале XX века она била все рекорды популярности.

А теперь возьмем зеркальце из нашей коллекции. С оборотной стороной мы ознакомились, приглядимся к лицевой. А там мы увидим невнятные следы какого-то смытого рисунка. На зеркальную поверхность он, видимо, был нанесен посредством переводной картинки. Владелица этот артефакт долго хранила, но затем решила нескромную картинку аккуратно удалить (наверное, чтоб не попалась на глаза подрастающим детям)…

Остается последний вопрос: при чем здесь Беляев? А при том, что он, скорее всего, это зеркальце с нагой «Истиной» Вере Былинской и вручил. Памятуя о чрезвычайной скромности тогдашних нравов, приходится допустить, что сделать женщине такой подарок мог лишь мужчина, отношения с которым вышли за рамки чисто дружеских.

Что же хотел сказать влюбленный своим подарком? Ответ, видимо, кроется в том, что Veritas и Вера созвучны… Прозрачная аллегория: обнажившись, возлюбленная открыла взору мужчины нечто неизмеримо более возвышенное — нагую «Истину».

А потом новый поклонник, увидев зеркальце, решил уничтожить соперника словесно… И разразился расхожей пошлостью.

Пути Веры и Александра разошлись. Былинская уехала в Москву:

«В [19] 13-м году я начала работать в школе, целиком захватила меня эта работа, и я потеряла из вида своего друга»[138].

А Беляев — за границу.

В представлении Светланы Беляевой, дореволюционная жизнь отца — это пора счастья, нечто прямо противоположное скучному советскому убожеству:

«Закончив Демидовский лицей, отец получил должность частного поверенного в городе Смоленске. Вскоре он стал известен как хороший юрист, у него появилась постоянная клиентура. Отец смог снять хорошую квартиру, обставить ее. Увлекаясь искусством, он приобрел хорошую коллекцию картин известных художников, собрал большую библиотеку. Закончив какое-нибудь дело, отправлялся путешествовать за границу. Неоднократно бывал во Франции, ездил в Италию. Поднимался на Везувий и даже заглядывал в кратер вулкана. О Венеции рассказывал восторженно и в то же время с грустью. Говорил, что первое впечатление было прекрасным. Красивый сказочный город, залитый солнцем. Живописные каналы с отражающимися в них зданиями, медленно плывущие гондолы. Окраины же города, где жила беднота, наводили уныние.

Что рассказывал отец о Франции, в частности о Париже, — я не знаю. А у мамы сохранилось в памяти только то, что отцу очень понравилось во Франции обслуживание и пища.

— Все словно для меня было приготовлено, — говорил он»[139].

Как мы теперь знаем, дорогим и модным адвокатом Беляев не был, дела, по большей части, вел мелкие и неденежные. Но за границей, действительно, побывал. Свидетели все те же: два написанных по возвращении очерка с подзаголовком «Из заграничных впечатлений»[140] и одна корреспонденция с места событий[141]. И еще B-la-f поделился своими впечатлениями о немецкой и итальянской театральной публике, придя к выводу, что в России ничего, достойного этого наименования, нет[142].

Итак, Беляев несомненно побывал в Германии, Бельгии, Франции и Италии (в автобиографии список несколько отличен: «…ездил в Италию изучать Ренессанс. Был в Швейцарии, Германии, Австрии, на юге Франции»[143]). Сколько раз выезжал он за пределы отечества? Дочь утверждает: «Неоднократно». Но путешествия из России за границу никогда не были делом дешевым… А помощник присяжного поверенного, ведущий дела о краже пары сапог или ящика со спичками, гонорарами похвастаться не мог. И все-таки — в 1913 году поехал! Обратим внимание и на время заграничного турне — март[144], начало весны. Судебная сессия в разгаре, а в Европе (в Германии, например) еще холодно. С чего же он, бросив все, сорвался с места?

Причина, думаю, в том, что в жизни Беляева снова произошли перемены — он женился. О второй жене Светлана Беляева может рассказать совсем немного:

«Вторая жена Александра Романовича, Верочка, была единственной дочерью, избалованной и капризной. У них часто бывали семейные скандалы. Вернее, Верочка была вечно чем-то недовольна. Отец вспоминал, что, когда она начинала кричать, он спокойно напевал:

— А я мальчик бедненький, бедненький, бедненький. Любить меня некому, некому, некому»[145].

Родители, сумевшие избаловать капризную дочь, были, видимо, людьми обеспеченными. И дали за дочерью неплохое приданое — по крайней мере, на свадебное путешествие за границу хватило…

И Беляеву хватило впечатлений, чтобы десятилетие спустя превратить Францию и Германию в место действия своих произведений.

Беляев явно стоит на пороге резкого поворота судьбы. После 1913 года в газете уже не появляется автор B-la-f а в 1914-м московский детский журнал «Проталинка» печатает в своем приложении беляевскую пьесу «Бабушка Мойра»[146]. Пьеса названа четырехактной, но длится каждый акт не больше четверти часа. Это оттого, что пьеса предназначена не только для детского зрителя, но и для детского исполнения. Единственные взрослые роли — Бабушка и старуха Мойра. Прочие персонажи: дети Петя и Маша, а также Кот, оказавшийся говорящим и кошачьим царем… Он и приводит детей к волшебнице Мойре, которая наглядно демонстрирует детям, как нехорошо быть жадным. На автора сильно повлияла «Синяя птица», но его собственная пьеса от этого лучше не стала. Невзыскательная редакция еще два года объявляла Беляева своим постоянным автором, но ни одной строчки он больше в журнале не напечатал.

В том же 1914 году закончился пятилетний период стажерства — Беляев теперь не помощник присяжного поверенного, а присяжный поверенный — полноправный адвокат. Это открывает совсем другие перспективы…

И тут Беляев идет на решительный шаг — он порывает с профессией, 17 октября представляет в канцелярию смоленского губернатора Д. Д. Кобеко прошение:

«Имею честь заявить Вашему Превосходительству, что я принимаю на себя в полном объеме ответственность редактирования издаваемой С. Г. Пиотровской газеты „Смоленский Вестник“ и что я удовлетворяю всем требованиям, предъявляемым к ответственному редактору Временными правилами о печати.

Ввиду изложенного прошу выдать надлежащее свидетельство.

Присяжный поверенный

Александр Романович Беляев»[147].

Тремя днями раньше — 14 октября — губернатора уже проинформировала издательница Софья Пиотровская:

«Настоящим имею честь заявить, что помимо лиц, допущенных Вашим Превосходительством к редактированию газеты „Смоленский Вестник“, обязанности ответственного редактора названной газеты по моему приглашению принял на себя также присяжный поверенный Александр Романович Беляев».

Ответа пришлось ждать долго — в канцелярии хотели удостовериться в благонадежности просителя и запросили жандармское управление. А 15 ноября скончался губернатор…

Но бесконечно уклоняться от решения тоже возможности не было, и в начале 1915 года Беляев уже числится секретарем редакции[148].

А 14 февраля 1915 года, в 43-м номере «Смоленского вестника», в самом низу четвертой полосы было напечатано:

«Редактор А. Р. Беляев.

Издатель С. Г. Пиотровская».

И так в каждом номере, изо дня в день, пока 27 февраля, в № 56, внимательные читатели не углядели вдруг следующее:

«Редактор С. Г. Гуревич.

Издатель С. Г. Пиотровская».

Что произошло в редакции, сказать трудно. У Соломона Григорьевича Гуревича бывали нелады с цензурой, и временами ему приходилось место редактора покидать (например с 1907 по 1909 год). И, быть может, издательница Беляеву должность редактора пообещала, а потом обещание свое взяла обратно. Что, естественно, радости у обманутого не вызвало…

Так оно было или не так — с уверенностью сказать не можем. Но следует отметить, что больше в «Смоленском вестнике» Беляев не печатался[149]. Мало того — вернулся к своим адвокатским обязанностям.

Снова кражи, убийства…

Рецидивист Иван Петров обокрал трех разных лиц — у одного спер галоши, у другого — пачку французских велосипедных ключей, у третьего — полотенце. Общая стоимость похищенного три рубля.

Присяжный поверенный А. Р. Беляев указал, что Петров, как рецидивист, лишенный всех прав состояния, не мог найти себе постоянного заработка и должен был терпеть постоянную нужду. Так что заключение в тюрьму для него и наказанием не станет. И ущерб, причиненный его кражей, куда меньше тех затрат, что понесет государство, то есть все общество, на содержание Петрова в тюрьме. Присяжные Петрова оправдали[150].

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ДЕСЯТЬ ДНЕЙ КОМСОМОЛЬСКОГО СТАЖА

Из книги ТАЙНА МАРУХСКОГО ЛЕДНИКА автора Гнеушев Владимир Григорьевич

ДЕСЯТЬ ДНЕЙ КОМСОМОЛЬСКОГО СТАЖА Мужество многих начинается с примера первых. В числе первых, кто личным, осознанным мужеством вдохновлял бойцов ледового фронта, заставлял их презирать опасности горной войны, был четырнадцатилетний днепропетровский паренек Вася


Десять дней комсомольского стажа

Из книги Тайна Марухского ледника автора Гнеушев Владимир Григорьевич

Десять дней комсомольского стажа Мужество многих начинается с примера первых. В числе первых, кто личным, осознанным мужеством вдохновлял бойцов ледового фронта, заставлял их презирать опасности горной войны, был четырнадцатилетний днепропетровский паренек Вася


Глава четвертая «Мне уже двадцать пять лет! Мне еще только двадцать пять лет!»

Из книги Под флагом 'Катрионы' автора Борисов Леонид Ильич

Глава четвертая «Мне уже двадцать пять лет! Мне еще только двадцать пять лет!» Лесли Стефан приехал в Эдинбург только за тем, чтобы познакомить Луи с одним из сотрудников своего журнала – поэтом Уильямом Хэнли. В пасмурный день середины февраля 1875 года они вошли в


ГЛАВА 9 Пять снежных сокровищ

Из книги Жизнь мага. Алистер Кроули автора Бут Мартин

ГЛАВА 9 Пять снежных сокровищ Когда планы нового восхождения приобрели достаточно чёткие очертания, Кроули обратился к Гаю Ноулзу и Оскару Экенштайну с предложением присоединиться к нему в экспедиции на Канченджангу, но те отказались. Ноулз решил, что с него хватит и


Глава 2 За пять минут до полуночи

Из книги Последние сто дней рейха автора Толанд Джон Виллард

Глава 2 За пять минут до полуночи Около пяти часов утра 30 января огромный «скаймастер» — транспортный самолет ВВС США С-54 — приземлился на взлетно-посадочную полосу острова Мальта. Он доставил Уинстона Черчилля и других британских высокопоставленных лиц на «Крикет»,


Глава седьмая ДЕВЯТЬ ЧАСОВ ПЯТЬ МИНУТ

Из книги Кемаль Ататюрк автора Жевахов Александр Борисович

Глава седьмая ДЕВЯТЬ ЧАСОВ ПЯТЬ МИНУТ За 13 лет существования республики Турция заметно изменилась. В Стамбуле христиане и мусульмане больше не будут сражаться за Святую Софию: Ататюрк превратил ее в музей, а в качестве гидов многочисленных туристов нередко выступали


Глава 10 ПЯТЬ МЕСЯЦЕВ В МОРЕ

Из книги Рейдер «Атлантис». Самый результативный корабль германского ВМФ. 1939-1941 автора Рогге Бернгард

Глава 10 ПЯТЬ МЕСЯЦЕВ В МОРЕ До 26 августа мы крейсировали между Маврикием и Родригесом[18], перекрывая старый маршрут «Тираны» и морские пути между Зондским проливом, Сингапуром, Дурбаном и Коломбо. Временами штормило, и нам частенько приходилось стопорить машины, ложиться


Глава 15. За пять минут до победы

Из книги Саша, Володя, Борис... История убийства автора Гольдфарб Александр

Глава 15. За пять минут до победы Буйнакск, Дагестан, 4 сентября 1999 года. Взрывом бомбы, заложенной в припаркованном автомобиле, уничтожен многоквартирный дом, где проживали семьи российских военнослужащих. Убито шестьдесят четыре человека и ранено сто тридцать три. В тот


Глава четырнадцатая Пять товарищей покидают нас

Из книги Запечатленный труд (Том 2) автора Фигнер Вера Николаевна

Глава четырнадцатая Пять товарищей покидают нас Следующий выход из крепости произошел в 1896 году, когда от нас сразу увезли пятерых.В 1894 году на престол вступил Николай II. Его отец кончил жизнь не насильственной смертью, а от болезни. Волна возбуждения прошла среди нас:


ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Пять с половиной лет заключения в Потьме

Из книги Господь низвергает своих ангелов (воспоминания 1919–1965) автора Куусинен Айно Андреевна

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Пять с половиной лет заключения в Потьме В 1950 году меня снова перевели, на этот раз в просторную камеру Бутырок, где я оказалась вместе с очень интеллигентными женщинами. Они встретили меня дружелюбно, от них я узнала, что в этой камере собирают женщин для


Глава 17 «Кровоточащая любовь» длиной в пять столетий…

Из книги Хюррем. Знаменитая возлюбленная султана Сулеймана автора Бенуа Софья

Глава 17 «Кровоточащая любовь» длиной в пять столетий… Златокудрая Роксолана скончалась 15 марта 1558 год и была похоронена в мавзолее, который заранее был построен для нее за мечетью Сулеймание. О том, как отреагировал Сулейман на потерю возлюбленной супруги,


Глава 4 Пять минут жизни

Из книги Американский снайпер автора DeFelice Jim

Глава 4 Пять минут жизни Дюнные багги и грязь несовместимы Полностью снаряженный и пристегнутый ремнями, я сидел в вибрирующем кресле стрелка «пустынной патрульной машины». Было 20 марта 2003 года, вскоре после полуночи, и мы летели на транспортном вертолете МН-53 ВВС США,


Глава шестая Пять шагов на Олимп

Из книги Пугачёвочка. Концерт в четырёх частях автора Стефанович Александр Борисович

Глава шестая Пять шагов на Олимп Но Алла и сама могла защитить собственное достоинство. Однажды она попросила сопровождать ее в Министерство обороны на концерт, посвященный Дню Советской армии. Переодевшись в гримерке в нарядное платье, она направилась по коридору к


Глава 26 В пять утра в воскресенье…

Из книги Без ума от шторма, или Как мой суровый, дикий и восхитительно непредсказуемый отец учил меня жизни автора Оллестад Норман

Глава 26 В пять утра в воскресенье… …мы выехали из Топанги и отправились на чемпионат по слалому. На нас с отцом были джинсы «Левис» и футболки, а на Сандре – парка. Я пристроился на заднем сиденье «Порше». Подо мной, рядом с лыжными палками, стояла хоккейная


Пять крестов – пять могил

Из книги Роли, которые принесли несчастья своим создателям. Совпадения, предсказания, мистика?! автора Казаков Алексей Викторович

Пять крестов – пять могил Елена Майорова, сыграв Смерть, вскоре встретилась с ней. Последние часы в жизни актрисы стали страшной трагедией….Объятая огнём, она выскочила из подъезда своего дома. Словно большой живой факел, она с криком добежала до подъезда Театра им.


Глава 2 КАКОЙ Я БЫЛА В ПЯТЬ ЛЕТ

Из книги Я, Майя Плисецкая автора Плисецкая Майя Михайловна

Глава 2 КАКОЙ Я БЫЛА В ПЯТЬ ЛЕТ Какой я была в пять лет? Рыжая, как морковка, вся в веснушках, с голубым бантом в волосах, зелеными глазами и белесыми ресницами. Ноги были у меня крепкие, ляжки тугие. В самом младенчестве, стоя на кроватке с сеткой и держась руками за холодную