«ПОКОЙ НАМ ТОЛЬКО СНИТСЯ»

«ПОКОЙ НАМ ТОЛЬКО СНИТСЯ»

Когда наступает мир, да еще после такой жестокой войны, как Великая Отечественная, к нему еще надо привыкнуть. Война изменяет у людей не только отношение к жизни, но и порождает совсем новое восприятие ее. Именно с этим связано появление в творчестве Маршака стихов-раздумий — стихов о времени, ассоциирующемся с понятием «вечность».

Не знает вечность ни родства, ни племени,

Чужда ей боль рождений и смертей.

А у меньшой сестры ее — у времени —

Бесчисленное множество детей.

Бегущая минута незаметная

Рождает миру подвиг или стих.

Глядишь — и вечность, старая, бездетная,

Усыновит племянников своих.

Первоначально этому стихотворению «О времени» Маршак предпослал эпиграф из Блейка: «Вечность влюблена в произведения времени». Но позже почему-то его убрал.

Иной из нас скорбит о быстротечности,

О краткости отпущенных нам лет.

Но время смертное счастливой вечности,

Оно летит и оставляет след.

Вот еще одно стихотворение, написанное, вероятно, в тот же период, что и «О времени»:

И поступь, и голос у времени тише

Всех шорохов, всех голосов.

Шуршат и работают тайно, как мыши,

Колесики наших часов.

Лукавое время играет в минутки,

Не требуя крупных монет.

Глядишь — на счету его круглые сутки,

И месяц, и семьдесят лет.

Секундная стрелка бежит что есть мочи

Путем неуклонным своим.

Так поезд несется просторами ночи,

Пока мы за шторами спим.

Лирика позднего Маршака совсем не похожа на лирические стихи, созданные им в юности, в молодости. Дело здесь не только в возрасте поэта. Мир, наступивший после Второй мировой войны, дал Маршаку, как и многим другим, надежду на лучшую, счастливую жизнь.

Все цветет по дороге. Весна

Настоящим сменяется летом.

Протянула мне лапу сосна

С красноватым чешуйчатым цветом.

Цвет сосновый, смолою дыша,

Был не слишком приманчив для взгляда.

Но сказал я сосне: «Хороша!»

И была она, кажется, рада.

Однако события первых послевоенных лет не давали повода для покоя: нагнеталась истерия угрозы атомной войны, газеты публиковали отчеты о Нюрнбергском судебном процессе, на что Маршак не замедлил откликнуться.

Была тесна когда-то им Европа, —

Теперь их всех вместил тюремный дом.

Вот Геринга жилье, вот — Риббентропа.

Здесь Франк проводит ночь перед судом.

Фон Розенберг, как волк, по клетке бродит,

И ничего он в будущем не ждет.

Он знает: год сорок шестой приходит

И не вернется сорок первый год.

Злодеям поздравлять друг друга не с чем.

От мира отделяет их засов.

И кажется им тяжким и зловещим

Полночный голос башенных часов.

Вдруг на стене явилась единица.

За ней девятка место заняла.

Четверка не замедлила явиться.

Шестерка рядом на стену легла.

И чудится злодеям, что шестерка

Искусно сплетена из конопли

И, ежели в нее вглядеться зорко,

Имеет вид затянутой петли!

Между тем Маршаку предстояли новые испытания. 7 февраля 1946 года Маршак написал Евгению Шварцу, своему ученику и другу:

«Дорогой мой Женя, ты совсем забыл меня, а у меня времена трудные: очень, очень болен мой младший сын Яков. Живу в постоянной лихорадке и тревоге.

Вот о чем я прошу тебя. Юрий Капралов, очень талантливый молодой поэт (ты помнишь его стихи „Паровоз“, „Петергоф“, премированные на Кировском конкурсе). С тех пор он много работал. Некоторую гениальную, ребяческую наивность он, конечно, потерял, но и в последних его стихах есть свежесть, лиричность, умение мыслить, чувствовать и видеть. Товарищи и сверстники его — Хаустов, Глеб Семенов — приняты в Союз писателей. Он имеет не меньше прав на это. Печатался. Поведения и нрава хорошего. Если будет работать, выйдет в люди… Я пишу о его приеме Прокофьеву, Шкловский — Ахматовой. Поговори о нем и читай от времени до времени его стихи…»

Всего через три дня произойдет страшная трагедия — 10 февраля скончается от туберкулеза Яков — ему был всего двадцать один год. Вероятно, родители понимали, что сын обречен, потому что в это время в роддоме находилась Мария Андреевна — жена старшего сына Маршака Иммануэля, и Самуил Яковлевич и Софья Михайловна попросили Иммануэля по возможности повременить с выбором имени для новорожденного. 16 февраля у Самуила Яковлевича и Софьи Михайловны родился внук. Назвали его Яковом.

А своему умершему сыну Маршак посвятил стихи, ставшие реквиемом:

Чистой и ясной свечи не гаси,

Милого юного сына спаси.

Ты подержи над свечою ладонь,

Чтобы не гас его тихий огонь.

Вот он стоит одинок пред тобой

С двадцатилетней своею судьбой.

Ты оживи его бедную грудь,

Дай ему завтра свободно вздохнуть.

* * *

Вся жизнь твоя пошла обратным ходом,

И я бегу по стершимся следам

Туннелями под очень темным сводом

Ко всем тебя возившим поездам.

И, пробежав последнюю дорогу,

Где с двух сторон летят пески степей,

Я неизменно прихожу к порогу

Отныне вечной комнаты твоей.

Здесь ты лежишь в своей одежде новой,

Как в тот печальный вечер именин,

В свою дорогу дальнюю готовый

Прекрасный юноша, мой младший сын.

* * *

Не маленький ребенок умер, плача,

Не зная, чем наполнен этот свет.

А тот, кто за столом решал задачи

И шелестел страницами газет.

Не слишком ли торжественна могила,

С предельным холодом и тишиной

Для этой жизни молодой и милой,

Читавшей книгу за моей стеной?

Вскоре после войны в стране началась новая кампания по поиску «врагов народа» — так называемая борьба с космополитами. Но еще в начале 1947 года, казалось, ничто не предвещало беды.

Во время войны и в первые послевоенные годы творчество Маршака было отмечено несколькими Сталинскими премиями (1942, 1943, 1949). В ноябре 1947 года 60-летие Самуила Яковлевича было отпраздновано «по высшему разряду» — в Колонном зале Дома союзов, с вручением ему ордена Ленина и выступлением самого А. А. Фадеева — наместника вождя в Союзе писателей.

К юбилею С. Я. Маршака был издан его однотомник в весьма престижной серии «Библиотека избранных произведений советской литературы». Настроение у Самуила Яковлевича, если судить по стихам, было возвышенное. Свидетельство тому — одно из лучших его лирических стихотворений, написанное в том же 1947 году — «Летняя ночь на севере», — это воспоминание о последних предреволюционных годах, о счастливых днях жизни Маршаков в Финляндии.

На неизвестном полустанке,

От побережья невдали,

К нам в поезд финские цыганки

Июньским вечером вошли…

С цыганской свадьбы иль с гулянки

Пришла их вольная семья.

Шуршали юбками цыганки,

Дымили трубками мужья.

Водил смычком по скрипке старой

Цыган поджарый и седой,

И вторила ему гитара

В руках цыганки молодой.

А было это ночью белой,

Когда земля не знает сна.

В одном окне заря алела,

В другом окне плыла луна.

И в этот вечер полнолунья,

В цыганский вечер, забрели

В вагон гадалки и плясуньи

Из древней сказочной земли…

К этим стихам С. Я. Маршак возвращался не однажды. В одном из вариантов они заканчивались такими строфами:

Они, как финки в день воскресный,

Сидели хмурые, пока

Не заиграл старинной песни

Смычок цыгана-старика.

И грянул хор низкоголосый,

Тревожа и лаская нас,

И равнодушные колеса

Цыганам в лад пустились в пляс.

Пройдут годы, и за несколько недель до смерти Маршак снова вспомнит об этих стихах в письме к поэтессе Елене Иосифовне Владимировой: «Буду с интересом ждать ваших воспоминаний (мемуары).

Любовь к цыганской песне пронизывает и стихи, и прозу многих замечательных русских писателей. Это и неудивительно.

В песнях цыган всегда было так много подлинной страсти и непосредственности, даже пленительной дикости.

Я надеюсь, что когда-нибудь соберут лучшие из них, отсеяв все наносное, дешевое, которое к ним пристало.

Несколько лет тому назад я перевел стихотворение, которое считается шотландской народной балладой, а на самом деле представляет собою цыганскую песню. Речь в ней идет о графине-цыганке, которая покидает богатый замок своего мужа и уходит с табором.

Желаю Вам здоровья и счастье.

С. Маршак».

Письма, письма, письма… С какими только просьбами не обращались к Самуилу Яковлевичу, и хотя почти каждый его ответ начинался с извинений («снова болел», «был в больнице»), он всегда старался помочь своим адресатам. Вот одно из многочисленных тому подтверждений. Незнакомый ему человек из Донецкой области Николай Киприанович Байдин попросил сочинить надпись для памятника на могиле внучки. И Маршак выполнил его просьбу: «Пережитое Вами великое горе понятно каждому, кто терял любимых детей. Мне пришлось испытать такое горе дважды…

Трудно, очень трудно написать достойную надпись для памятника. Я написал два четверостишья. Возьмите любое из них, если понравится.

Ты с нами прожила немного лет,

Но столько счастья нами пережито,

Что навсегда в сердцах остался след

Твоей улыбки, маленькая Рита.

* * *

Недолго звездочка сияла.

Но так была она светла!

Ты прожила на свете мало.

Но столько счастья принесла!

Моя фамилия под текстом не нужна.

Желаю от всей души Вам и Вашим родным бодрости и сил».

И все это писалось в те дни, когда за окнами кабинета Маршака была не лучшая погода. Ведь за то, за что ему давали Сталинские премии — переводы из Шекспира, Бёрнса, — других могли обвинить в «низкопоклонничестве перед Западом», в «космополитизме». Самуилу Маршаку пока «везло». 29 мая 1948 года он пишет своему другу юности Л. И. Веллеру: «Я и Софья Михайловна — оба очень устали, не совсем здоровы, собираемся летом лечиться.

Я очень много работаю, мало сплю, завален всякими делами — и своими, и чужими, и личными, и общественными.

Стар стал и ворчлив.

Только что кончил большую работу — сборник стихов для детей и перевод всех сонетов Шекспира. Работка как будто получилась неплохая. Когда выйдут книги, — пошлю, если тебе интересно, конечно.

Вспоминаю нашу молодость, студенческие квартиры, ночные блуждания по улицам чудесного города, твою скрипку, к которой я питал очень большое уважение, старых приятелей и приятельниц наших. Вообще я ничего и никого не забываю».

С. Я. Маршак ни о чем не забывает, но сам так надеется, что «кое-кто» забудет и не напомнит ему о некоторых его поступках. Из воспоминаний Нахмановича — родственника жены Маршака, опубликованных в израильском журнале «Круг» в конце 80-х годов XX века: «Маршак был очень напуган сталинским террором, особенно после убийства Михоэлса, ареста писателей и антифашистов-евреев, он… передавал крупную сумму денег для поддержки созданных в Каунасе и, кажется, в Вильнюсе интернатов и садика для еврейских детей-сирот, родители которых погибли от рук нацистов… Знаю, что позже, в конце 1945-го и в начале 1946 года, когда началась организация, конечно, нелегальная и конспиративная, переправки этих детей через Кёнигсберг (Калининград) в Польшу, а оттуда в Израиль (тогда еще Палестина)… Маршак вновь прислал для этих целей большую сумму денег. Он сам занимался сбором средств у своих близких и проверенных людей… он получал на эти цели деньги от генерала Красной армии Сладкевича, академика Невязежского, а также от писателя Твардовского».

Маршак знал о существовании каунасского, ошмянского и шауляйского гетто и о зверствах, в них творившихся. Чуть ли не в первые дни освобождения Литвы к Маршаку попали стихи идишистского поэта Хитина из Прибалтики. Это был трагический, поэтический дневник шауляйского гетто, в котором особо жестоко расправлялись с детьми. Об этом Хитин рассказал в маленькой поэме «Домик в Литве». Перевод ее Маршак сделал вскоре после войны. Он понимал, что эти его переводы едва ли увидят свет на родине. И согласился на их публикацию в сборнике «Песни гетто», изданном в Нью-Йорке в 1948 году. Вот отрывки из «Домика в Литве»:

Над самым Неманом, в Литве,

Избушка прячется в траве.

В окошке семеро ребят,

И все на улицу глядят.

Их головы светлее льна,

Но есть и черная одна.

Одно дитя из семерых

Так непохоже на других.

Его сюда, на край села,

На днях еврейка принесла

Украдкой, в сумерках, тайком,

Под черным шерстяным платком…

На ручки сына мать взяла

И долго в угол из угла

Ходила по чужой избе,

А ветер выл в печной трубе…

Вдали от города, в Литве,

Домишко прячется в траве.

Под ним, от ветра чуть рябой,

Струится Неман голубой.

В Египте тоже есть река,

Она длинна и глубока.

Ее зовут рекою Нил.

По Нилу вниз когда-то плыл

В плетенке, свитой из ветвей,

Еврейский мальчик Моисей.

И, глядя сверху на поток,

Шептала мать: «Прощай, сынок!»

Думается, что общение с разными людьми, детьми в особенности, было для Маршака не только необходимостью, но и спасением. Интересно в этом смысле письмо Маршака пионерам школы местечка Емельчино Житомирской области. Пионеры сообщали ему о том, что лучшему отряду дружины имени В. И. Ленина их школы присвоено имя Маршака. Вот что ответил Самуил Яковлевич: «Очень хотелось бы приехать к вам в гости летом, но пока об этом говорить трудно. Я очень занят и не очень здоров…

А присваивать мое имя отряду не нужно — я ведь просто советский поэт, а не герой.

Крепко жму ваши руки.

С. Маршак».

Итак, год 1947-й — юбилейный год не только в биографии Маршака. 7 ноября исполнилось 30 лет со дня Великой Октябрьской социалистической революции. Конец этого юбилейного года не предвещал потрясений, скорее наоборот, давал надежду. Поэтому за месяц до своего шестидесятилетия Маршак сам себе преподнес своеобразный подарок, опубликовав в «Литературной газете» 4 ноября такие стихи:

Всемирной пользуется славой

Американец Вашингтон.

Его упорством в битве правой

Восставший край освобожден.

Мы чтим великого Линкольна,

Которому нанес удар

Работорговец недовольный,

Теряя прибыльный товар…

Вспоминая о лучших президентах Америки, Маршак не очень лестно отзывается о действующем президенте. Он не называет его фамилии, но она очень легко угадывается по рифме: «Он был силен, благоразумен/ Великодушию открыт,/ Он был не то что мистер…/ Пусть мистер Смит меня простит» — «благоразумен», нетрудно догадаться, рифмуется с «Трумэн». Самуил Яковлевич критически относится к действующему президенту США, с позволения которого была сброшена атомная бомба на Нагасаки и Хиросиму. Стихотворение «Мысли вслух» хотя и политическое, но искреннее. Маршак серьезно воспринимал угрозы президента Трумэна да и премьера Черчилля в адрес Советского Союза. Не случайно стихотворение это заканчивается так:

Я не желаю инцидентов

И на уста кладу печать,

Но сто процентов президентов

Я не обязан обожать!

Опубликовано оно было 1 сентября 1948 года в «Литературной газете», так же как и написанное Маршаком стихотворение по случаю кончины идеолога партии, а по сути палача литераторов, А. А. Жданова.

Он посвятил себя отчизне,

Ее свободе с юных дней,

И не одну, а десять жизней

В трудах и битвах отдал ей.

Мог ли Маршак отказаться от таких «социальных заказов»? Думаю, даже уверен — в его положении (Сталинские премии, высокие награды, к тому же «сионистское прошлое» — можно ли сомневаться, что чекисты не знали об этом?) отказаться было просто немыслимо.

Разумеется, панегирик Маршака по Жданову был не самым подхалимным. Поэт Виссарион Саянов написал стихотворение «Памяти героя», которое закончил строфой:

В ту ночь победы светлое сиянье

Навек над нашим городом зажглось…

Тем боль сильней, тем тяжелей прощанье,

И не сдержать бойцам бывалым слез.

В той же газете (1 сентября 1948 года), где были опубликованы эти стихи Саянова, были напечатаны статья-некролог «Друг советских писателей» (под ней — подписи А. Фадеева, Н. Тихонова, Б. Горбатова, А. Корнейчука, В. Вишневского, Л. Леонова, А. Сафронова), заметка Бориса Полевого «Верный соратник Вождя» и заметка поэта Семена Кирсанова «Пропагандист бессмертных идей».

Маршак не только подыгрывал, но и играл в «большие игры», а параллельно шла другая жизнь. Маршак по-прежнему получал много писем со всех концов страны. Как и прежде, ни одно из них не оставлял без внимания и ответа. Среди тех, кто поздравил его с шестидесятилетием, был его давний ленинградский друг, поэт-переводчик М. Л. Лозинский. Вот что в ответ написал Маршак Лозинскому 6 декабря 1947 года: «Вы знаете, как я ценю Ваш ум и талант, Ваше умение жить неторопливо, серьезно и делать только то, что Вы считаете важным и достойным.

Мы с Вами редко видимся, но я всегда радуюсь тому, что Вы существуете».

7 ноября 1947 года, в тридцатую годовщину Октябрьской революции, в газете «Комсомольская правда» было опубликовано уже упомянутое стихотворение Маршака «Наш герб».

Различным образом державы

Свои украсили гербы.

Вот леопард, орел двуглавый

И лев, встающий на дыбы.

Таков обычай был старинный —

Чтоб с государственных гербов

Грозил соседям лик звериный

Оскалом всех своих зубов.

То хищный зверь, то птица злая,

Подобье потеряв свое,

Сжимают в лапах, угрожая,

Разящий меч или копье.

Где львов от века не бывало,

С гербов свирепо смотрят львы

Или орлы, которым мало

Одной орлиной головы!

Но не орел, не лев, не львица

Собой украсили наш герб,

А золотой венок пшеницы,

Могучий молот, острый серп.

Мы не грозим другим народам,

Но бережем просторный дом,

Где место есть под небосводом

Всему, живущему трудом.

Не будет недругом расколот

Союз народов никогда.

Неразделимы серп и молот,

Земля, и колос, и звезда!

Не вызывает сомнения, что написано оно по заказу. В том же 1947 году Маршак, тоже явно не без команды сверху, в очередной раз переделывает своего «Мистера Твистера», опубликованного еще в 1933 году. Правда, это стихотворение опять подвергалось беспощадному разносу чиновников от педагогики. Но 1947 год был похож на 1933-й. Тогда, в 33-м, были поиски врагов — извечная погоня «за ведьмами». В 1947 году были назначены новые враги — космополиты. В марте 1948 года МГБ СССР направило в ЦК ВКП (б) и Совет министров записку о Еврейском антифашистском комитете, в которой руководители ЕАК были определены как «националисты, ведущие антисоветскую деятельность». Наверняка содержание этой записки было известно и за пределами Кремля. Маршак, совсем недавно получивший за переводы «Сонетов» Шекспира очередную Сталинскую премию и орден Ленина и торжественно отпраздновавший в Колонном зале Дома союзов свой юбилей, помнил всегда, что он был не только одним из руководителей Еврейского антифашистского комитета, но и выступал на первом его митинге. И речь его была напечатана на русском языке и на идише. В такой ситуации отказаться от заказа Кремля едва ли кому-то по силам. Для идеологов же, затеявших очередную антисемитскую кампанию, было очень важно, чтобы лозунги их, такие как «Не будет недругом расколот / Союз народов никогда…», озвучил еврей, да еще уважаемый и популярный.

Вскоре Маршак по инициативе А. А. Фадеева (а значит, и Кремля) получит новый заказ. Его сподвижником — автором музыки — на сей раз назначили самого Сергея Сергеевича Прокофьева. Им было предложено создать ораторию «На страже мира». Прокофьев и Маршак по тем временам жили далеко друг от друга: Маршак — в Болшеве, Прокофьев — на Николиной Горе. И может быть, в этом была своя прелесть. Сохранилась весьма интересная переписка Прокофьева с Маршаком. Вот отрывки из этих писем: «Дорогой Самуил Яковлевич. Во время нашей последней встречи мы говорили о том, что надо бы посоветоваться насчет нового текста с А. А. Фадеевым. Исходя из этого, я направил текст Александру Александровичу и теперь жду, что он свяжется с Вами, со мной или с нами обоими. Не звонил ли он Вам?» (28 июня 1950 года).

Самуил Яковлевич тут же написал ответ С. С. Прокофьеву:

«Дорогой Сергей Сергеевич,

Александр Александрович до сих пор ко мне не звонил. Я даже не знаю, на даче ли он сейчас. Если его там нет, как бы не затерялся в его отсутствие текст. Посоветоваться с ним было бы лучше при встрече.

Повидаться с ним не мешало бы, тем более что журналы настойчиво добиваются печатания текста, который им так нужен будет ко времени завершения сбора подписей. Особенно настойчиво торопит Твардовский, редактор „Нового мира“. На всякий случай я передал через невестку Александра Александровича просьбу о том, чтобы он позвонил ко мне. Ближайшую неделю я, вероятно, еще проведу в Москве, хотя чувствую себя с каждым днем хуже. Отекают руки, плохо сплю…» (3 июля 1950 года).

Письма Маршака Прокофьеву любопытны еще и тем, что Самуил Яковлевич советуется еще и по проблемам поэтическим. Так, в одном из писем вторую строку двустишия:

И стали Волги берега

Захватчику могилой,

он заменил на «Могильщику могилой», ожидая при этом одобрения со стороны Сергея Сергеевича. Такие вопросы в их переписке возникали не однажды. В письме от 11 июля 1950 года Маршак передает Прокофьеву привет от Фадеева: «Он очень жалеет, что не может заехать к Вам». А также сообщает, что все необходимые поправки после обсуждения с Фадеевым и Твардовским в обновленный текст внесены. Заметим, что текст оратории был опубликован в «Новом мире» (1950. № 8).

А между тем затеянная вождем и его командой борьба с космополитами набирала новые обороты. Писателей, актеров, киношников уже недоставало для поддержки костров аутодафе, разведенных заправилами Кремля и Лубянки. К тому же «главные шпионы» были расстреляны 12 августа 1952 года. Палачи и инквизиторы могли остаться без дела. Нужны были новые, более «смачные» жертвы, и они нашлись. 13 января 1953 года ровно в пятую годовщину со дня гибели Михоэлса во всех газетах на первой полосе было опубликовано сообщение об «убийцах в белых халатах». Режиссеры-постановщики новой трагедии оказались «ювелирами»: на роль обвинителей они решили пригласить соплеменников «убийц в белых халатах». И таковые нашлись. Вскоре академик Минц, журналисты Заславский и Маринин (Хавинсон) подготовили текст письма, под которым от имени всех евреев СССР поставили свои подписи «самые лучшие сыновья». Вот отрывки из этого документа: «В настоящем письме мы считаем своим долгом высказать волнующие нас чувства и мысли в связи со сложившейся международной обстановкой. Мы хотели бы призвать еврейских тружеников в разных странах мира вместе с нами поразмыслить над некоторыми вопросами, затрагивающими жизненные интересы евреев.

Каждый трудящийся человек понимает, что еврей еврею рознь, что нет и не может быть ничего общего между людьми, добывающими себе хлеб собственным трудом, и финансовыми воротилами.

Как известно, недавно в СССР разоблачена шпионская группа врачей-убийц. Преступники, среди которых большинство составляют еврейские буржуазные националисты, завербованные „Джойнтом“ — М. Вовси, М. Коган, А. Фельдман, Я. Этингер, А. Гринштейн, — ставили своей целью путем вредительского лечения сокращать жизнь активным деятелям Советского Союза, вывести из строя руководящие кадры Советской армии и тем самым подорвать оборону страны. Только люди без чести и совести, продавшие свою душу и тело империалистам, могли пойти на такие чудовищные преступления.

В Советском Союзе осуществлено подлинное братство народов, больших и малых. Впервые в истории трудящиеся евреи вместе со всеми трудящимися Советского Союза обрели свободную, радостную жизнь.

Враги свободы национальностей и дружбы народов, утвердившейся в Советском Союзе, стремятся подавить у евреев сознание высокого общественного долга советских граждан, хотят превратить евреев России в шпионов и врагов русского народа и тем самым создать почву для оживления антисемитизма, этого страшного пережитка прошлого. Но русский народ понимает, что громадное большинство еврейского населения в СССР является другом русского народа. Никакими ухищрениями врагам не удастся подорвать доверие еврейского народа к русскому народу, не удастся рассорить нас с великим русским народом…»

Надо ли говорить, что без подписи Маршака — одного из самых видных и авторитетных русских евреев того времени — список подписантов был бы не полным. Процитированное выше письмо было составлено в конце января 1953 года. И. Г. Эренбург уже в начале февраля, отказавшись подписаться под ним, «обратился за разрешением» к Сталину. Маршак, наверное, не мог себе позволить такого, и подпись его под этим письмом, впрочем, как и десятки других именитых фамилий, есть. Можно лишь догадываться, как нелегко далась эта подпись Самуилу Яковлевичу, поэту, преданному режиму, но никогда не певшему дифирамбы вождю. Его по-прежнему поглощала работа. Совсем недавно, в двенадцатом номере «Нового мира» были напечатаны его «Стихи о слове». Заканчиваются они так:

Слова, что бегло произнес прохожий,

Не меж собой рифмуются, а с правдой —

С дождем, который скоро прошумит.

Могло ли это стихотворение стать щитом для Маршака? Едва ли. Вот отрывок из воспоминаний Бориса Камира «Черные дни Маршака», заместителя главного редактора Детгиза. Собственно, можно было бы напечатать только заглавие этой мемуарной статьи, все же дадим отрывок из нее: «Чтобы покруче доконать издательство, рядом с „безродными космополитами“ появилась „обойма“. „Обойма“, дескать, всем завладела и близко никого не допускает… В центральной печати появился памфлет (говорят, что автором его был Александр Безыменский. — М. Г.)»:

А входил в обойму кто?

Лев Кассиль, Маршак, Барто.

Шел в издательство косяк:

А. Барто, Кассиль, Маршак.

Создавали этот стиль —

С. Маршак, Барто, Кассиль.

Подошла очередь, и на Поварской взялись за Комиссию по детской литературе Союза писателей. Ее возглавлял Маршак. На этот раз отличилась «Учительская газета» (1949. № 15). Обзор о критиках и критике в детской литературе скалькирован с «Правды»: «…с особой пристальностью следует приглядываться… к попыткам в отдельных случаях столкнуть ее (детскую литературу. — М. Г.) на враждебный нам путь космополитизма и гурманского эстетства».

13 марта 1952 года, когда следствие по делу ЕАК завершалось, было принято постановление начать следствие по делам всех тех, имена которых фигурировали на допросах. Надо ли говорить, как часто упоминалось имя Маршака, не только как активного деятеля ЕАК, но и переводчика стихов Квитко, Галкина, Фефера, находившихся под арестом. В списках тех, кто обречен был на такие же муки, какие испытали Перец Маркиш и Квитко, Маршак, безусловно, значился. Спасительным стал день 5 марта 1953 года. Спасительным — но надолго ли?..

В своих воспоминаниях об отце Иммануэль Самойлович написал: «Только невероятная стойкость могла позволить отцу выпустить через два года после этого удара судьбы (смерть сына Якова. — М. Г.) переводы сонетов Шекспира. Он сохранял мужественность до конца, написав в последующие восемнадцать лет почти всю свою лирику, книги „В начале жизни“ и „Воспитание словом“ — чуть ли не половину всех своих произведений, известных читателям».

В конце 1946 года Маршак получил письмо из Ленинграда от своего давнего знакомого Павла Ивановича Буренина — прообраза героя повести в стихах «Ледяной остров». Последний обратился к нему с просьбой помочь в устройстве на работу в хирургическую клинику: «Стольких людей спас в годы войны, а сейчас никому не нужен». Маршак написал письмо начальнику Военно-медицинской службы Советской армии генерал-полковнику Е. И. Смирнову. И тот принял участие в послевоенной судьбе П. И. Буренина. Маршак же с ответом П. И. Буренину опоздал: «У меня сейчас очень трудные обстоятельства. Болезнь жены выбивает меня из колеи…» После смерти Якова Софья Михайловна тяжело заболела, оказалась прикованной к постели. Софья Михайловна пережила сына всего на пять с небольшим лет — она умерла 24 сентября 1953 года. Вскоре после ее смерти Маршак написал такие стихи:

— Я гордая, я упрямая, —

Ты мне говорила в бреду.

И более верных, жена моя,

Я слов для тебя не найду.

Ты в истину верила твердо.

И я, не сдаваясь судьбе,

Хотел бы упрямо и гордо

Быть верным тебе и себе.

А в конце 1953 года умер брат Маршака — Илья Яковлевич — талантливый писатель, высоко ценимый самим Фадеевым. В письме от 5 ноября 1953 года к Илье Яковлевичу Самуил Маршак сделал приписку: «Люсенька, Фадеев говорил о тебе очень тепло. Вызвался написать тебе. Сказал, что поможет мне выбраться из Барвихи для свидания с тобой. Говорит с большим уважением о твоей работе, о том, что ты делал и делаешь для нашей литературы.

С. М.».

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

33. Нам отдых только снится

Из книги В подполье можно встретить только крыс… автора Григоренко Петр Григорьевич

33. Нам отдых только снится Нефедов и Татьяна Макcимовна вернулись вечером. Документы привезли. Оказывается, по инструкции, все документы посылали в психдиспансер по месту проживания и дальнейшее было его заботой. Нас такой порядок не мог устроить. Еще после Ленинградской


"Нет, этот сон не снится..."

Из книги Морозные узоры: Стихотворения и письма автора Садовской Борис Александрович

"Нет, этот сон не снится..." Нет, этот сон не снится. Как искуситель-змей, Он вечно шевелится На дне души моей. В нем солнца взор лучистый, В нем голубая тишь, Над гладью золотистой Сияющий камыш. Забытые дорога, Родные берега, Волшебные чертога, Веселые луга! Младенчество и


Покой нам только снится

Из книги Небесное притяжение автора Гай Давид Иосифович

Покой нам только снится Та весна пятьдесят первого обернулась для Мясищева и его окружения нетерпеливой, жадной, всепоглощающей работой, о которой можно только мечтать.Ничего подобного они не знали с военных лет. «Шла настоящая мобилизация, как в войну», —


Мне часто снится детский дом

Из книги Солёное детство автора Гезалов Александр Самедович

Мне часто снится детский дом Мне часто снится мой детский дом, хотя я покинул его стены больше 20 лет назад. Сплю нервно. Во сне вижу еще живых своих товарищей, читаю, глажу свою школьную форму. Являются мучители-воспитатели, сон мой нервный, но покаянный. Моя жизнь


Птица спит, и птице снится[119]

Из книги Колымские тетради автора Шаламов Варлам

Птица спит, и птице снится[119] Птица спит, и птице снится Дальний, дальний перелет, И темница, и светлица, И холодный лед. И зарницы-озорницы Пробегают взад-вперед, Будто перьями жар-птицы Устилают небосвод. Быстро гаснут эти перья — И чернеет сразу мрак, Знаю, знаю, что


И СНИТСЯ МНЕ КАРНАВАЛ...

Из книги Вперёд в прошлое автора Арканов Аркадий Михайлович

И СНИТСЯ МНЕ КАРНАВАЛ... Мы все идем, идем, идем...Свежий, желтовато-белый, только что построенный дощатый настил на моих глазах все сереет, сереет, сереет...И вот он уже совсем старый. И прогибается под каждым нашим медленно-торжественным шагом.Все дома распахнули все свои


И СНИТСЯ МНЕ ТРАВА АЭРОДРОМА

Из книги Hohmo sapiens. Записки пьющего провинциала автора Глейзер Владимир

И СНИТСЯ МНЕ ТРАВА АЭРОДРОМА Рядовая командировка в подшефный плодово-овощной совхоз «Новый» в качестве командира отряда первокурсников — бывших абитуриентов кончилась для меня очень хорошо: юные студиозы меня полюбили, а руководство возненавидело. Да так, что в знак


Глава двадцатая «ДАЙТЕ ДОЖИТЬ СПОКОЙНО». «ТОЛЬКО МАЛЬЦЕВ, ТОЛЬКО “ДИНАМО”»

Из книги Александр Мальцев автора Макарычев Максим Александрович

Глава двадцатая «ДАЙТЕ ДОЖИТЬ СПОКОЙНО». «ТОЛЬКО МАЛЬЦЕВ, ТОЛЬКО “ДИНАМО”» В новом, XXI веке российскому хоккею начало аукаться время лихолетья, которое наступило с развалом Советского Союза и распадом системы государственной поддержки спортсменов.Оглушительное, даже


«ПОКОЙ НАМ ТОЛЬКО СНИТСЯ»

Из книги Маршак автора Гейзер Матвей Моисеевич

«ПОКОЙ НАМ ТОЛЬКО СНИТСЯ» Когда наступает мир, да еще после такой жестокой войны, как Великая Отечественная, к нему еще надо привыкнуть. Война изменяет у людей не только отношение к жизни, но и порождает совсем новое восприятие ее. Именно с этим связано появление в


Глава 6 ПОКОЙ НАМ ТОЛЬКО СНИТСЯ

Из книги Че Гевара. Последний романтик революции автора Гавриков Юрий Павлович

Глава 6 ПОКОЙ НАМ ТОЛЬКО СНИТСЯ Слова поэта взяты для названия этой главы, посвященной созиданию новой жизни на постреволюционной Кубе, не случайно. Перед Фиделем Кастро и его соратниками одновременно встало много задач и неожиданных проблем. Столько, что сегодня, почти


Покой

Из книги Вся моя жизнь: стихотворения, воспоминания об отце автора Ратгауз Татьяна Даниловна

Покой Оттрещали кузнечики, откряхтели лихие лягушки, Грохот трактора замер в душистой холмистой дали, Синева осенила густые лесные опушки, Облака вслед за солнце ушли. Зацепился за яблоню оранжевый месяц. Притворился лукаво, бумажным большим фонарем, Ночь склонилась


«Теперь во сне лишь только снится…»

Из книги Угрешская лира. Выпуск 3 автора Егорова Елена Николаевна

«Теперь во сне лишь только снится…» Теперь во сне лишь только снится Родная прелесть деревень, Где по утрам в окно стучится Росой омытая сирень, Тревожит душу цвет черёмух И пенье первых петухов, Когда идёшь с гулянья к дому, Изведав счастье женихов. Теперь во сне лишь


«…Только лес, только ночь, только влага земли…»

Из книги Нежнее неба. Собрание стихотворений автора Минаев Николай Николаевич

«…Только лес, только ночь, только влага земли…» …Только лес, только ночь, только влага земли, Огоньки поселенья мерцают вдали. И собратья отстали под полной луной, Сладко дышится свежей холодною мглой. Пряный огненный запах осенних костров — Так горят листья цвета


«Мы уснули… нам снится мучительный сон…»

Из книги Людмила Гурченко. Я – Актриса! автора Бенуа Софья

«Мы уснули… нам снится мучительный сон…» Мы уснули… нам снится мучительный сон; Затоптав сапогами скрижали любви И о Боге забыв, кровожадный тевтон Хочет мир потопить в неповинной крови. Но растают виденья тяжелого сна, Смолкнет гул канонады над лесом штыков, И


Глава 17. Покой для Гурченко бывает только один – кладбищенский…

Из книги автора

Глава 17. Покой для Гурченко бывает только один – кладбищенский… Людмила Марковна писала о дочери: «В нашей семье Маша – абсолютно инородное существо: черноглазое, с нежно-розовым лицом инфанты восемнадцатого века. Ей бы носить пышные бальные платья с кринолинами, ездить