«ИДЕТ ВОЙНА НАРОДНАЯ…»

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

«ИДЕТ ВОЙНА НАРОДНАЯ…»

22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. В тот же день Самуил Яковлевич Маршак написал стихотворение «В поход». В одном из его вариантов были такие строки:

Недруг лихой, вероломный

Встал у советских ворот.

Тучей угрюмой и темной

К нашему солнцу плывет…

Все на борьбу с врагами,

В грозный и дальний поход!

По небу ходит кругами

Сторож страны — самолет…

К этому стихотворению Маршак впоследствии возвращался не раз, даже в начале 1950-х годов, а впервые оно было опубликовано 24 июня 1941 года в «Правде» под названием «В первый день войны». Вот окончательный вариант этого стихотворения:

Вместе весна и лето

Нынче гостят в Москве.

Сколько рассеяно света

В тучах и в синеве.

Мирно Москва проснулась

В этот июньский день.

Только что развернулась

В скверах ее сирень…

Разом, в одно мгновенье,

Все изменилось кругом.

Юноша в майке весенней

Смотрит суровым бойцом.

Девушка стала сестрою,

Крест — на ее рукаве…

Сколько безвестных героев

Ходит сейчас по Москве…

Все на борьбу с врагами,

В грозный и дальний поход!

По небу ходит кругами

Сторож страны — самолет.

Маршак, как и многие другие писатели и поэты, решил пойти в ополчение, но в военкомате ему отказали: «Вас не призвали на службу еще в 1914 году, когда вы приехали из-за границы. У вас есть более мощное оружие — ваши стихи». Почему работники военкомата были так хорошо осведомлены — не очень понятно, но факт остается фактом. Вернувшись домой с призывного пункта, Самуил Яковлевич принялся звонить и не просил, а требовал отправить его на фронт.

В годы Великой Отечественной войны Маршак на фронт выезжал не однажды. Сохранился такой документ: «Поэт С. Я. Маршак находился в 7-й Стрелковой дивизии Действующей армии с 20 сентября по 24 сентября 1941 г.

После проведения политработы в частях и подразделениях тов. Маршак возвращается в город Москву.

Нач. политотдела 7 СД батальона комиссар Н. Охапкин.

Секретарь политотдела Жданов».

О поездке Маршака на фронт в июле 1942 года сохранились записи генерала Иванова: «По просьбе Самуила Яковлевича мы собрали солдат, выполняющих на передовой обязанности письмоносцев. С. Я. Маршак внимательно и подробно расспрашивал их, как доставляются письма, просил вспомнить различные боевые эпизоды, рассказать о чувствах бойцов, получающих вести от родных и любимых».

Об одной из поездок Маршака на фронт рассказали участники войны П. Лукин и Н. Охапкин: «В 7-й Бауманской дивизии в период ее боевых действий в районе Дорогобужа (в двадцатых числах сентября 1941 года) побывал Самуил Яковлевич Маршак…

Это было перед суровыми испытаниями. Менее чем через десять дней началось октябрьское наступление Гитлера на Москву с прорывом на Вязьму — Можайск. 2 октября дивизия была отрезана и окружена и вскоре потеряла в ожесточенных боях весь свой личный состав.

Приезд посторонних людей в расположение действующей боевой части был тогда категорически запрещен — это сплошная нелегальщина. Но многие товарищи в Москве рвались к нам. В дивизию Маршак был приглашен комиссаром (только что был введен институт комиссаров), который ненадолго уезжал в Москву…»

Говорят, что за такую самодеятельность комиссару сделал выговор сам А. С. Щербаков — начальник политуправления Красной армии, сказав: «Маршаком рисковать нельзя».

Маршак очень настойчиво просил направить его под Ельню, где шли в то время жестокие бои.

«Я вас очень прошу, товарищ Лукин, предоставить мне такую возможность. Буду во всем вам подчиняться.

В Дорогобуже была тогда относительно мирная территория. А под Ельней был очень горячий участок — то мы немцев тесним, то они нас. Немцы там закопали в землю танки, превратили их в доты.

Мы гордились приездом Маршака. И комиссар сказал:

— А вдруг побывает там Маршак да напишет стихотворение?»

И действительно, вскоре Маршак написал стихотворение «Братья-герои»:

Под венком еловым

Спят в одной могиле славные герои

Аронсон с Орловым.

Схоронили их не на кладбище —

На поляне голой,

У большой деревни Озерище,

Возле сельской школы.

Их обоих, русского с евреем,

Схоронили рядом,

И огонь открыла батарея

По фашистским гадам!

Мы клянемся с каждым днем сильнее

Пулей и снарядом

Бить врагов, как била батарея

По фашистским гадам!

6 октября 1941 года это стихотворение было напечатано в «Правде» под другим названием — «Памяти героев». Название его менялось не однажды. В одном из сборников стихотворений Маршака оно называлось «Под Ельней», в другом — «Боевое прощание». Но 6 октября в «Правде» было напечатано стихотворение, лишь отдаленно напоминающее «Братьев-героев»:

Свежий холмик перед низким домом.

Ветви на могиле.

Командира вместе с военкомом

Утром хоронили.

Хоронили их не на кладбище —

Перед школой деревенской,

На краю деревни Озерище,

В стороне Смоленской.

Самолет, над ними рея,

Замер на минуту.

И вступила в дело батарея

Залпами салюта.

Свет блеснул в холодной мгле осенней,

Призывая к бою.

Двое павших повели в сраженье

Цепи за собою.

И гремели залпы, как раскаты

Яростного грома:

— Вот расплата с вами за комбата!

— Вот за военкома!

Рассуждать сегодня, почему Маршак переписал стихотворение, бессмысленно. Вероятно, уступил требованиям цензоров «Правды». Впрочем, сам Маршак однажды заметил: «Политика нас не берет силой, мы все погружены в нее, хотим мы того или нет».

Снова вернемся к воспоминаниям П. Лукина и Н. Охапкина: «У Самуила Яковлевича был с собой яркий фонарик. Он то и дело его зажигал и что-то записывал. Продвинулись еще. Тут уж мы сами не стеснялись пригибаться и он тоже. Разведчик то и дело командовал:

— Ложись!

Самуил Яковлевич сразу ложился, только не по-военному, бочком. Ну мы от него не требовали, чтобы он это выполнял, как положено, — считали, пусть делает, как ему удобнее.

Мимо нас перебегали санитары с носилками, много вокруг было трупов — наших и немецких.

Маршак все старался приподняться, оглядеться вокруг. Сопровождавший нас товарищ из разведотдела сказал категорически:

— Дальше, товарищ комиссар, ни вам, ни ему двигаться нельзя…

В следующие дни (Маршак пробыл у нас в дивизии с 21 по 24 сентября) начальник политотдела возил Самуила Яковлевича по подразделениям. Маршак выступал перед бойцами с чтением стихов.

Противник бомбил населенный пункт, где мы находились. А Маршак читал в это время в сарае бойцам»:

Кто честной бедности своей

Стыдится и все прочее…

В годы войны Маршак работал со свойственными ему трудолюбием и истовостью. Из воспоминаний Маргариты Осиповны Алигер: «В дни войны, особенно в самую трудную ее пору, я, как коллекционер, искала и собирала „приметы победы“. Это были частные случаи, факты, эпизоды, положения, почти невероятные и почти немыслимые, если учесть обстоятельства и международную обстановку, в которой они свершались. И тем не менее они свершались, и мы бывали свидетелями и почти соучастниками этих чудесных свершений.

„Двенадцать месяцев“ были безоговорочно причислены мною к этой коллекции.

Это была чудесная, редкая „примета победы“: в 1942 году в Москве, жившей еще на осадном положении, когда немцы, после зимнего затишья, снова начав наступление, пошли к Сталинграду и дошли до него, художник, кровно связанный с современностью, поэт, с первого дня войны великолепно работающий в трудном жанре политической сатиры, находит в своей душе неиссякаемый и неустанно бьющий источник творческих сил, фантазии и выдумки. Этот источник не заглушали ни ежедневная утомляющая газетная работа, ни тяготы жизни и быта, ни тревоги дней отступления. Поэт влюбляется в чудесный сказочный сюжет и увлеченно и горячо, бесконечно радуясь неожиданным находкам и выдумкам, создает пленительную сказку-пьесу, которая вселяет в душу легкость и веселье, заставляет снова и снова, как в детстве, поверить в то, что добро всегда побеждает, что чудеса обязательно случаются в жизни, что только захоти, только будь хорошим, чистым, честным, и зацветут для тебя подснежники в январе, и будешь ты счастлив. Разве самый этот факт не есть самое убедительное доказательство, самая явная примета того, что победа близка?»

Еще одним признаком приближения победы многие тогда считали открытие второго фронта. Осенью 1942 года Маршак написал стихи, посвященные четырехсотпятидесятилетию открытия Америки:

…Пускай, охваченный истерикой,

Пытается наш общий враг

Закрыть пути к тебе, Америка,

И Новый Свет вернуть во мрак, —

Ускорь грядущие события,

Сомкни бойцов отважных строй

И сделай новое открытие:

В Европе что-нибудь открой…

Однако ни тогда, осенью 1942 года, ни позже эти стихи опубликованы не были. Впервые они были напечатаны в серии «Библиотека поэта» в 1973 году, спустя тридцать с лишним лет. Почему — цензорам виднее.

В годы войны Маршак вернулся к стихотворным фельетонам. Вот отрывок одного из них:

Фашисту снился страшный сон.

Проснулся он, рыдая.

Во сне он видел, будто он —

Еврей берлинский Мейерсон,

По имени Исайя.

Весь день фашист дрожал, как лист.

Настала ночь вторая.

Опять он видел тот же сон:

Ему приснилось, будто он —

Еврей берлинский Мейерсон,

По имени Исайя.

На третью ночь ему невмочь.

Он разбудил жену и дочь,

От страха умирая,

Он им сказал, что он — не он,

Что он — не он, а Мейерсон,

По имени Исайя…

А в это время телефон

Звонил не умолкая.

Фашист услышал этот звон,

И, трубку взяв, промолвил он:

«У телефона Мейерсон,

По имени Исайя.

Да, да, Исайя Мейерсон,

Да, Мейерсон Исайя!»

Что было дальше? Грянул гром —

Гроза в начале мая.

От сотрясенья рухнул дом,

И был фашист раздавлен в нем

По имени Исайя.

Этот стихотворный фельетон, напоминающий фельетоны Маршака 1910-х годов, когда он работал корреспондентом, так же как и стихи, посвященные открытию второго фронта, при жизни Маршака опубликован не был. Вряд ли по воле автора.

По соседству с Маршаком жили Кукрыниксы — Михаил Васильевич Куприянов, Порфирий Никитич Крылов, Николай Александрович Соколов. Я встречался с ними не только в доме Самуила Яковлевича на Чкаловской, но и в их мастерской на улице Горького.

Там я услышал рассказ художника Николая Соколова. Однажды редактор «Правды» заказал Маршаку стихи «срочно в номер», добавив при этом, что он согласен даже на короткое стихотворение. На что Самуил Яковлевич ответил со свойственными ему прямотой и юмором:

— Неужели вы думаете, что маленькие часы можно изготовить проще и быстрее, чем большие.

На этом разговор был закончен.

Из воспоминаний Николая Соколова о Маршаке: «В один из первых дней войны к нам в квартиру, где мы жили с Крыловым, пришел Маршак и, очень волнуясь, стал говорить о том, как хорошо было бы в эти дни объединить стих и рисунок. И на следующий день мы сидели за раздвинутым столом уже не трое, а четверо. Большие листы бумаги, баночки с гуашью, тушью, кистями, фотографии Гитлера, Геббельса, Геринга. Шуршат карандаши, что-то бормочет Маршак. На полу сохнет только что сделанный плакат „Окно ТАСС“, на стене висят отпечатанные плакаты рядом с мирными этюдами К. Коровина, В. Поленова, И. Левитана и хозяина комнаты — П. Крылова. С разных сторон стола сидим мы трое и Маршак. Все трудятся. Один рисует шарж на Гитлера. Двое бьются над черновиками для карикатуры в „Правду“. Рисунок и стихи должны быть сегодня сданы в редакцию.

Самуил Яковлевич смотрит рисунок. Ему нравится, но боится, не пропали бы тонкость и острота линий при выполнении тушью. Мы взаимно волнуемся — он за рисунок, мы за стихи. В карикатурах Маршаку нравятся обыгрывания бытовых мелочей. Мы замечаем: чем короче стихи, тем сильнее, злее они получаются. Их труднее писать.

Днем фашист сказал крестьянам:

— Шапку с головы долой!

Ночью отдал партизанам

Каску вместе с головой…

…Однажды, когда Кукры уехали на несколько дней в Казань, чтобы отвезти вещи эвакуированным семьям, мне вечером во время воздушной тревоги пришлось дежурить на крыше. Маршак, узнав, что товарищи уехали, а я должен дежурить, ни за что не хотел пускать меня. Стучал палкой, кричал на милиционера, на управдома, и никакие уговоры на него не действовали. А когда увидел, что я вошел в лифт, решил пойти со мной.

— Раз он едет, я тоже поеду с ним дежурить на крышу!

С большим трудом удалось уговорить Маршака остаться».

После войны Соколов и Маршак оказались в одном санатории. «Как-то, сидя в коридоре этого санатория, я довольно долго наблюдал лечащегося Маршака, — вспоминал Соколов. — Коридор был длинный, и по обе стороны его много дверей уходили в перспективу. И вот я видел, как через каждые 10–15 минут из какой-нибудь двери появлялся Маршак и, стуча палкой, медленно проходил в другую, потом из этой в соседнюю, из соседней — напротив. За одной из таких дверей его трясли несколько минут в каком-то седле. Побывав за всеми дверями, он с измученным видом подошел ко мне и сказал умирающим голосом:

— Коленька, для того чтобы лечиться, нужно обладать железным здоровьем…

В том санатории напротив комнаты Маршака помещалась дежурная медсестра — симпатичная и миловидная. Некоторые отдыхающие чаще, чем нужно, заглядывали к ней. Маршак решил подшутить над ними и на табличке с надписью „МЕДСЕСТРА“, висевшей на двери, над буквой „Е“ поставил две точки, после чего это слово читалось как „МЁДсестра“».

Однако вернемся к годам Великой Отечественной. Маршак, как в свое время Маяковский, стал поэтом-агитатором. Вот «Восемь его строк про электроток»:

1

Электролампочки-воровки,

Растратчицы-электроплитки

Крадут патроны у винтовки.

Крадут снаряды у зенитки.

2

Берегите электричество,

Чтобы каждый киловатт

Увеличивал количество

Пушек, танков и гранат!

Только в «Правде» было опубликовано 150 его «Окон ТАСС».

В начале войны Маршак отправил Софью Михайловну и сына Яшу в эвакуацию. С ним в Москве остались его старший сын Иммануэль и вечная его секретарша Розалия Ивановна, рижская немка. Приглашенная в семью задолго до войны, еще в Ленинграде, воспитывать Якова, она оставалась в семье, когда мальчик повзрослел, и помогала уже не только по хозяйству, но и в работе. Оставить немку в Москве в годы войны с Германией было не просто, вернее, невозможно. Но Маршаку это удалось. Юмор не покидал его даже в самые трудные дни. Когда по радио объявлялась воздушная тревога, он говорил Розалии Ивановне: «Снова ваши прилетели…» Самуил Яковлевич и Розалия Ивановна так привыкли друг к другу, что подобные высказывания не влияли на их отношения.

Осенью 1941 года, когда немцы подошли к Москве, писателям и актерам было приказано эвакуироваться.

Из воспоминаний Маргариты Алигер: «Целый вагон был отдан писателям, большинство из них ехало к семьям, которые в самом начале войны были эвакуированы в Татарию, в город Чистополь на Каме. Это был жесткий вагон, даже некупированный, — жестких купированных тогда еще не существовало. В нашем вагоне ехали Пастернак и Ахматова, Виктор Борисович Шкловский, Константин Федин, Лев Квитко и Давид Бергельсон с женой и еще многие, всех и не упомнить… Мы покидали Москву бог знает на сколько времени; одна из нас была уже больше месяца вдовой; другая — больше месяца не знала о своем муже ничего, кроме того, что его армия попала в окружение; третья — накануне отъезда проводила мужа на фронт, — с чего бы тут, кажется, веселиться?! И тем не менее у нас было весело — возвращаю вас к строкам Толстого…: „В то время как Россия была до половины завоевана, и жители Москвы бежали в дальние губернии, и ополчение за ополчением поднимались на защиту отечества, невольно представляется нам, не жившим в то время, что все русские люди, от мала до велика, были заняты только тем, чтобы жертвовать собою, спасать отечество или плакать над его погибелью. Рассказы, описания того времени все без исключения говорят только о самопожертвовании, любви к отечеству, отчаянье, горе и геройстве русских“».

В Казани Самуила Яковлевича встретили Софья Михайловна и Яков. Оказавшийся вместе с ним в Казани писатель Эмиль Львович Миндлин вспоминал: «У него был очень растерянный вид, не похожий, совсем не похожий на привычного московского Маршака. Первый раз в жизни я видел его небритого. Маршак наваливался всей тяжестью своего грузного тела на легкую палку и, казалось, никогда еще так не нуждался в ее поддержке…

…Маршак вдруг на ходу стал застегивать на себе пальто на все пуговицы. Котиковая шапка криво сидела на его голове. Он словно только сейчас это почувствовал и поправил ее.

Он уже не наваливался на палку. Снова был привычный, знакомый, московский Маршак.

„…Вы знаете, милый, они за все рассчитаются, солдаты. Вы знаете, голубчик, мы победим… Это ничего, что мы с вами сейчас в Казани, а не в Москве… Знаете, что мне помогает в эти трудные дни? Я вам скажу. Еще никогда так не звучали тургеневские строки. Когда мы уезжали из Москвы… Ах как мы из нее уезжали!.. Я все время читал стихи… Про себя… И вдруг вспомнил. Вы помните? — Он остановился и стал читать, как бы впервые открытые, по-новому увиденные слова: — ‘Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины — ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!’“

Я вздрогнул. Я присутствовал при новом рождении хрестоматийно знакомых слов. Это была как бы впервые услышанная молитва хранителя русской речи…

„А ведь настоящий русский язык — московский. Помните Пушкина? Учиться русскому языку — у московских просвирен… Давайте отойдем в сторону. На тротуаре мешают… Я прочту вам стихи. Очень хочется в эти дни читать стихи… Я много пишу. Надо писать, милый, надо. Вот станемте здесь“. Он увлек меня в сумеречный подъезд, прислонился к стене, и я услыхал стихи. Не его, не Маршака. Пушкина».

При первой возможности Маршак вернулся в Москву и стал денно и нощно трудиться на политическом поприще — «Окна ТАСС», стихи для газет, лозунги («Готовь подарки каждый дом,/ Бойцов своих одень,/ Дохни на фронт своим теплом/ В холодный зимний день»). Кроме плакатов-агиток он писал и стихи. Вот одно из них, написанное в 1942 году:

Бежали женщины и дети

И прятались в лесу глухом…

Но их настигли на рассвете

Солдаты Гитлера верхом.

Белоголовому ребенку

Кричала мать: «Сынок! Беги!»

А убегающим вдогонку

Стреляли под ноги враги.

Но вот отбой — конец облаве,

И в кучу собранный народ

Погнали немцы к переправе —

Шагать велели прямо вброд.

На лошадях, встревожив заводь,

Спокойно двинулся конвой,

А пеших, не умевших плавать,

Вода накрыла с головой.

И стон стоял над той рекою.

Что бесконечные века

В непотревоженном покое

Текла, темна и глубока.

В годы войны Маршак часто выступает как публицист. В восьмом номере журнала «Октябрь» за 1942 год была напечатана его пронзительная статья «Жизнь побеждает смерть»: «Я видел страшную фотографию, которую я, вероятно, не смогу забыть никогда. Тяжело привалившись к стене, сидит мертвый ребенок — мальчик лет двенадцати. Немцы rie пожалели на него пуль. Лицо его обезображено, глаза выбиты. В руках он сжимает комок окровавленных перьев — это все, что осталось от его любимого голубя…»

Таких «фотографий» в этой статье немало, и детей обездоленных, чьи судьбы война беспощадно перемолола, становилось с каждым днем все больше. Маршак узнал о школьной учительнице, усыновившей несколько таких ребят. «Бесконечны жизненные силы нашего народа, а жизнь всегда побеждает смерть!» — завершает статью Маршак.

Самуил Яковлевич продолжает общаться с детьми. Он получает письма со всех концов страны, и не одно не остается без его ответа и внимания. Неудивительно, что дети буквально ревновали его ко взрослым. Один из его корреспондентов спросил, почему последние книги Самуила Яковлевича издаются не для детей, а для взрослых. Вот ответ Самуила Яковлевича: «Я по-прежнему верен детям, для которых всю жизнь писал сказки, песни, смешные книжки. По-прежнему я очень много думаю о них».

Даже тексты к плакатам «Окна ТАСС» Маршак посвящал детям:

Еще недавно дым змеился над трубой,

Пекла хозяйка хлеб и бегали ребята…

За этот детский труп в траве перед избой

Любая казнь — дешевая расплата!

Только вера в победу позволила Маршаку, наряду со стихами и агитками, работать над пьесой «Двенадцать месяцев». 18 июня 1943 года он пишет Софье Михайловне и сыну Якову, переехавшим в Алма-Ату: «Пьесу сегодня (в 1 час дня) читаю труппе МХАТ. До сих пор читал только руководству театра и монтировочной его части, от которой в постановке этой волшебной сказки многое зависит. Чтение труппе задержалось из-за смены режиссера. <…> Только два дня тому назад режиссером моей пьесы был назначен Станицын, ставивший „Пиквика“ и „Пушкина“. Он очень занят пока другой постановкой. Был у меня позавчера вместе с худ<ож-ником> Вильямсом, которому поручены декорации и костюмы. Жалко, что до моего отъезда он будет очень занят и не удастся как следует поговорить о постановке, к которой они приступают с 15 июля. Очень важно сговориться вначале, до репетиций. Музыку будет писать Шостакович.

Интересно, как встретит пьесу труппа».

Актеры восторженно приняли пьесу Маршака.

«…Загруженный ежедневной спешной работой в газете, над листовкой и плакатом, я с трудом находил редкие часы для того, чтобы картину за картиной, действие за действием сочинять сказку для театра», — рассказывал он. 19 февраля 1943 года он пишет жене и сыну Якову: «Скоро надеюсь увидеться с вами. Предполагаю выехать 17-го. 14-го — 15-го буду читать пьесу труппе… Работаю по-прежнему много. Пьеса в черне готова, — кажется, удалась, но, должно быть, потребуются еще переделки, исправления, дополнения». О работе над этой пьесой Маршак написал немало и в письмах, и в заметках. В основе ее, как известно, западнославянское сказание о братьях-месяцах, встречающихся у костра в ночь под Новый год.«…Мне хотелось, чтобы сказка рассказала о том, что только простодушным и честным людям открывается природа, ибо постичь ее тайны может только тот, кто соприкасается с трудом». О работе над этой пьесой Маршак рассказал С. В. Рассадину в письме от 27 июня 1963 года: «Я долго думал над финалом. Нельзя же было оставлять падчерицу в царстве месяцев и выдать ее замуж за Апреля-месяца. Я решил вернуть ее домой — из сказки в реальную жизнь… Я всячески заботился о том, чтобы в характере каждого месяца была какая-то реальная основа. Они говорят друг с другом о своих делах так, как могли бы говорить люди, ответственные за крупные хозяйства („У тебя крепко лед стал?“ — „Не мешает еще подморозить…“)».

Работу над пьесой Маршак завершил в 1943 году, но впервые она была поставлена лишь в 1947 году в Московском театре юного зрителя, а годом позже — во МХАТе. Судьба этой пьесы складывалась непросто. Еще в годы войны она каким-то образом получила известность во всем мире. Может быть, потому, что была непохожа ни на богемскую легенду о двенадцати месяцах, ни на сказку чешской писательницы Немцовой по этой легенде. Когда она дошла до Соединенных Штатов, сам Уолт Дисней решил сделать кинематографический вариант этой пьесы. Он обратился к Маршаку за разрешением, но письмо Диснея до Маршака дошло с большим опозданием — шла война! — почти на год. Дисней уже занялся другой работой, и фильм по пьесе Маршака так и не был снят. Самуил Яковлевич связался с Большаковым — руководителем советского кинематографа в надежде спасти проект. Большаков пригласил его, но сам в назначенное время не пришел. Прождав два часа в приемной, раздосадованный Маршак повесил на двери Большакова записку:

У Вас, товарищ Большаков,

Не так уж много Маршаков.

Записку Большаков, разумеется, прочел, но, увы, это ничего не изменило…

Из писем Маршака к родным, близким, друзьям мы узнаем, как он жил в годы войны. 23 января 1943 года он пишет старшему сыну Иммануэлю:

«Дорогой мой Эленок,

пишу тебе всего несколько слов — тороплюсь. Елена Васильевна обещала сейчас заехать ко мне за посылкой и письмом для тебя…

Посылаю тебе стихи. Не помню, что из них я уже посылал тебе. Но сонетов Китса и Мильтона ты, вероятно, еще не знаешь — так же, как и народных детских песенок. Напиши или скажи по телефону, что тебе больше всего понравится. Посылаю и стихи, которые были в „Комсомольской правде“…

С мамой говорил на днях по телефону. Она и Яша здоровы. У Яши пульс еще учащен (это следствие перенесенной болезни). Его оставили в институте до 1 июня, а там видно будет. Пиши им почаще…

Встречаешь ли ты Абрама Федоровича (академик Иоффе. — М. Г.), Шальникова, Олега Николаевича (писатель Писаржевский. — М. Г.)? Не переутомляешься ли ты на работе? Работа идет плодотворнее, когда даешь себе отдых…

Очень радуют успехи на фронте. Как замечательно, что прорвана блокада Ленинграда. Я послал поздравление генералу Говорову и получил от него очень сердечный ответ. Он превосходный человек, очень любит стихи, музыку.

Целые дни я провожу на работе. Может быть, через некоторое время лягу опять недели на две в Кремлевку или поеду на несколько дней в одну из пригородных санаторий. Маме об этом не пиши — будет беспокоиться. Я просто переутомлен».

21 декабря Маршак был на похоронах Юрия Тынянова. Похороны своей «таинственностью» напоминали похороны Пушкина — ни одного оповещения в газетах, ни слова по радио. Однако у могилы Тынянова на Ваганьковском кладбище собралось довольно много литераторов Москвы. Маршак сказал тогда Каверину: «Как жаль, что я мало общался с Юрием… Какой ученый, какой пушкинист!..»

В годы войны Маршак написал несколько стихов, посвященных Ленину, и ни в одном из них не упоминается имя Сталина, но вождь этого не заметил. Вот одно из них:

Под гранитным сводом Мавзолея

Он лежит. Безмолвен, недвижим.

А над миром, как заря алея,

Плещет знамя, поднятое им.

То оно огромное без меры,

То углом простого кумача

Обнимает шею пионера,

Маленького внука Ильича.

В августе 1941 года был образован Еврейский антифашистский комитет (ЕАК). Маршак был избран в состав руководства комитета. Речь, с которой он выступил на первом митинге еврейской общественности, была опубликована в книге «Братья евреи», изданной в том же году.

ЕАК был нужен для получения финансовой поддержки от мирового еврейства для Красной армии и создания за рубежом идиллических представлений о жизни евреев в СССР. В декабре 1941 года председателем комитета был избран Соломон Михоэлс. После гибели Соломона Михайловича, вернее после его убийства в январе 1948 года, ЕАК был ликвидирован. Маршак откликнулся на эту трагедию стихотворением «Памяти Михоэлса». Мы приведем отрывок одного из вариантов этого стихотворения:

Здесь на подмостках люди умирали

И выходили к зрителям опять.

А он лежит недвижно в этом зале,

И на призыв друзей ему не встать.

Надгробные здесь раздаются речи,

А он для нас по-прежнему живой, —

Передовой боец широкоплечий

С открытым взглядом, с гордой головой.

И всем казалось: не умолк твой голос,

Огонь в глазах глубоких не погас…

И мы благодарим тебя, Михоэлс,

За то, что жил ты с нами и для нас!

Догадывался ли Маршак, стоя у гроба Михоэлса, что ждет его в ближайшее время? Пройдет несколько лет после расправы с Михоэлсом, и в марте 1952 года вершители судеб начнут следствие по делам всех лиц, имена которых фигурировали в ходе допросов по делу ЕАК. Список этот включал двести тринадцать человек. Что грозило Маршаку, представить себе нетрудно.

14 ноября 1947 года, то есть меньше чем за два месяца до его убийства, Соломон Михайлович Михоэлс, выступая на юбилейном вечере Маршака, сказал: «Самуила Яковлевича называют здесь детским писателем, поэтом, драматургом, переводчиком. Я думаю, у него есть еще более общее качество и более высокое. О царе Соломоне (да простит мне Самуил Яковлевич это сравнение), которого называли мудрецом, несмотря на то, что он был царем, говорят, что он был знатоком семидесяти языков. Он знал все языки мира. Кроме того, он знал язык птиц, язык зверей, язык животных. Нет, Маршак не переводчик, — Маршак знаток языков. Мало того, что он знает свой русский язык, знает английский язык, французский язык, блестяще владеет ими, — он еще знает язык детей, знает язык советских детей и умеет разговаривать с врагами нашей Родины, умеет остро оттачивать слово, как стрелу. Именно таким воином, бойцом в слове, в искусстве он оказался во время войны».

Самуил Яковлевич очень тосковал по семье. 20 марта 1942 года он пишет Корнею Ивановичу и Лидии Корнеевне Чуковским: «Я живу здесь один, без семьи и Розалии Ивановны. За мною, как за пушкинским мельником русалка, присматривает соседская домработница. Много работаю, устаю, беспокоюсь о своих, которые находятся так далеко от меня, но киснуть и распускаться себе не позволяю». Маршак действительно много работал — писал стихи, фельетоны, лозунги. А еще он написал сценарий для кинофильма «Юный Фриц», режиссером которого согласился стать Г. М. Козинцев. В июне 1942 года он пишет жене в Алма-Ату: «Скажите Козинцеву, что у меня есть отличная сцена „Фриц в Голландии“ (он гонит со сцены симфонический оркестр и заменяет его своей „джаз-бандой“, которая исполняет очень смешные номера). Для звукового кино — это находка. Послать я могу с первой оказией, чтобы скорее дошло. Пусть телеграфируют об этом мне. Я уверен, что, если картина из-за этого выйдет чуть-чуть позже, она окрепнет и выиграет. Есть крошечные добавления в речах профессора, кот<орые> я тоже мог бы экстренно выслать (в них Фриц обрисовывается как крепостник, колонизатор — очень нужный с идеологич<еской> точки зрения материал)».

И еще о фильме «Юный Фриц»: «Вчера мы смотрели у Большакова картину. Она интересна, даже красива, но чересчур легка, развлекательна и совсем не соответствует нынешней обстановке. Я это предвидел и был прав, когда (начиная с февраля) настаивал на изменениях и дополнениях. Дважды звонил по этому поводу в Алма-Ату (в ЦК Казахстана) тов. Михайлов, который тоже считал, что нужно внести исправления, чтобы линия у картины была правильной. Эти исправления были посланы наконец с Траубергом, который зашел ко мне только в конце своего пребывания в Москве, а потом задержался в дороге чуть ли не на месяц, а второй раз с Большаковым. Все это оказалось напрасно. Теперь ясно, что картину пускать на экран нельзя, если не сделать очень существенных изменений (переделать чуть ли не половину). Вопрос ставится так: переделать или отклонить совсем. Я готов помочь, чем могу, если пойдут на переделки. Сатира, памфлет превратились в юмор, в развлечение. Очень легкомысленная музыка. Нет законченности в сценах. А главное, все должно быть серьезнее и острее.

Скажи об этом Козинцеву. Он написал мне сердечное письмо, пишет мне, что я любимый его автор и он очень хотел бы еще поработать со мной…»

Замечания и пожелания Маршака по созданию фильма, видимо, учтены не были. Фильм на экранах не появился. Примерно в то же время, то есть летом 1942 года, Маршак пишет Евгению Шварцу: «Дорогой Женечка, крепко тебя целую, помню и люблю. Прости, что мало пишу тебе, — ты и представить не можешь, в какой сутолоке я живу. Мне сказала Эшман, что ты скоро будешь здесь, — и <я> очень обрадовался. Нам давно пора увидеться…

Я работаю с утра до ночи, а часто и ночью. Постарел, поседел, но держусь…»

В эти трагические времена главной заботой Маршака оставались дети. Вот отрывок из письма Маршака Н. А. Михайлову — в то время работавшему первым секретарем ЦК BЛKCM: «Дорогой Николай Александрович!.. Война сделала тысячи детей сиротами. Многих из них берут на воспитание советские патриоты. Организованы несколько специальных детских домов. Но всего этого, конечно, мало. Дело воспитания детей-сирот Отечественной войны должно быть развернуто шире. Тов. Халтурин выдвигает интересную мысль о создании колонии типа Макаренковских — с минимальной затратой государственных средств. В этих колониях обучение и воспитание должно сочетаться с производственным трудом».

О многом говорит письмо Маршака, адресованное Софье Михайловне и Яше в феврале 1943 года: «Моя милая, дорогая Софьюшка, мой хороший мальчик Яшенька…

Спасибо тебе и за твое хорошее, милое письмо, моя Софьюшка. Оно чудесно написано — даже со стороны стиля, хоть ты, очевидно, мало думала о стиле, когда писала второпях. А сердечная теплота его очень меня согрела. Вот наш сынок Яков — тот скуповат на письма, а ведь на письма близким людям, так же как и на чувства, мысли, скупым не следует быть…

Был я несколько дней на фронте. Эти дни очень меня освежили и дали много содержания. Какой чудесный народ! У меня был разговор с полковыми почтальонами, так как я собираюсь (если хватит эпизодов) написать вторую книжку о почте — на этот раз о военной. Я говорил с людьми, которые разносят письма под огнем вражеской артиллерии и говорят об этом очень просто и скромно, не скрывая, что подчас бывает очень страшно.

Я спрашиваю:

— Страшно вам?

А один из почтальонов, веселый и находчивый курский парень, отвечает прибауткой:

— Страшно красть идти!

Но потом признается, что ползти от траншеи до траншеи тоже страшно, только по-другому. Очень мне понравилась письмоносица Аня Каторжнова, девушка из Сибири, которой удалось однажды доставить письмо одному бойцу Ивану Ивановичу, фамилия которого не была указана на конверте.

Встречали меня бойцы очень хорошо, ласково, сердечно. Жаль, что мало пробыл в армии, хоть очень переутомился, почти не спал, несмотря на то, что генерал, у которого я находился (генерал-майор П. Ф. Иванов. — М. Г.), всячески заботился о моем уюте.

Дела на фронтах очень меня радуют, как и вас, конечно. Эта зима надолго останется в памяти…»

Вот еще одно письмо, тем же адресатам, написанное вскоре после процитированного: «Пишу вам всего несколько слов — еду сейчас на два дня в воинскую часть. Я здоров. В последнее время очень много работы — за два дня написал четыре стихотворения для „Ленинградской правды“ и для фронтовых газет. Надеюсь, что за эти два дня немного отдохну…

Пьеса как будто у меня выходит. По крайней мере, сейчас так кажется.

Вчера получил от одного неизвестного мне командира письмо такого содержания:

„Пятилетний Левушка просыпается ночью и спрашивает мать:

— Мам, Маршак жив?

— Жив.

— Какое счастье, что он спасся!“

Вот какие у меня нежные читатели.

Целую вас крепко».

Зима 1943 года стала переломным моментом в войне — Красная армия освободила Сталинград. В феврале 1943 года в «Правде» были опубликованы стихи Маршака «В плен», а 23 февраля — в День Красной армии, в газете «Литература и искусство» появился блистательный фельетон Маршака «К югу от озера». Поводом для его написания явилось стихотворное письмо немецкого ефрейтора Шрёдера, опубликованное в одной из берлинских газет (что не сделаешь для поднятия боевого духа?!). В нем Шрёдер рассказывал о том, как мужественно дерутся с русскими зимой и летом, днем и ночью немецкие солдаты. Не знаю, вдохновила ли «Песня ефрейтора Шрёдера» пятнадцатилетних мальчиков Берлина перед отправкой на фронт, но вот то, что фельетон Маршака поднял боевой дух советских воинов, сомнений не вызывает.

К югу от озера Ильменя,

В дебрях лесов и болот

Песенку «Я ль тебя, ты ль меня»

Немец продрогший поет.

Немец из «Львиной дивизии»

Голоден, тощ, нездоров.

Нет у фон Буша провизии

Для прокормления «львов».

Плохи ботинки солдатские,

Ноги в снегу до колен.

«Эх, земляки сталинградские,

С вами бы вместе — да в плен!»

Тощие фрицы измаялись,

Много загублено душ.

Кличет фельдмаршал фон Паулюс

В плен генерала фон Буш!

Слышат разбойники жадные

Вести про Волгу и Дон —

Вести для них безотрадные:

Гонят грабителей вон.

К югу от озера Ильменя,

В дебрях лесов и болот

Песенку «В плен меня, в тыл меня»

Немец продрогший поет.

Маршак всегда был верным другом, и многие люди обращались к нему за помощью и поддержкой. Нарушив хронологию изложения, приведем несколько строк из дневника Корнея Ивановича Чуковского (запись от 23 ноября 1954 года): «Умер А. Я. Вышинский (тот Андрей Януарьевич Вышинский, генеральный прокурор СССР, под эгидой которого осуществлялись знаменитые сталинские процессы второй половины 1930-х годов. — М. Г.), у коего я некогда был с Маршаком, хлопоча о Шуре Любарской и Тамаре Габбе. Он внял нашим мольбам и сделал даже больше, чем мы просили, так что М. (Маршак. — М. Г.) обнял его и положил ему голову на плечо, и мы оба заплакали».

26 февраля 1945 года к Маршаку обратился писатель Степан Павлович Злобин: «Как ни странно, пишу не с того света. Это я — живой Степан Злобин. Три с половиной года пробыл в гитлеровском плену и жив, и нахожусь в Красной армии». Злобин просил Маршака узнать что-нибудь о его семье, так как на все запросы он ответа не получил. И еще написал: «Прошу Вас помочь мне войти в советскую жизнь, в жизнь советского писателя, как человеку, не запятнавшему этого звания». Вот ответ Маршака:

«Дорогой Степан Павлович!

Получил Ваше письмо. Со всей живостью представляю себе сложность Вашего духовного состояния. Надеюсь, что возвращение в круг советских людей будет для Вас целительным.

Пока пишу Вам очень коротко. Я узнал, что Ваша жена и сын живы и находятся в Москве. Как только я получу о них подробные сведения, я сообщу Вам. Попытаюсь узнать и о Ваших книгах, поговорить о Вас в Союзе писателей.

Желаю вам сил, бодрости, здоровья, желаю — не то что забыть обо всем перенесенном, — а преодолеть всю горечь этих страшных лет неволи. Надеюсь скоро написать Вам опять. Шлю Вам свой сердечный привет».

В том, что Самуил Яковлевич помог Степану Злобину — талантливому русскому писателю, автору известного исторического романа «Салават Юлаев», — сомнений нет. Степан Павлович был восстановлен в Союзе писателей, в 1951 году написал роман «Степан Разин», за который в 1952 году был удостоен Сталинской премии. О своих мытарствах, о мужестве военнопленных в годы войны он рассказал в книге «Пропавшие без вести» уже в 1962 году.

Авторитет Маршака в стране был необычайно велик. Напомню, что первую Сталинскую премию, названную позже «Государственной», он получил в годы войны — в 1942 году. Книги его стихов издавались и переиздавались даже в годы войны. «Английские баллады и песни», опубликованные в 1941 году в «Советском писателе», вышли в Госиздате в 1944 году, «Сказки, песни и загадки», вышедшие в ленинградском Гослитиздате в 1944 году, были переизданы Детгизом в Москве в 1945 году. Мало чьи книги издавались в годы войны так же часто, как книги Маршака.

9 мая 1945 года Маршак написал стихотворение «Победа», опубликовано оно было на первой полосе газеты «Правда» 10 мая 1945 года:

И вот Победа. Столько дней —

В промозглой сырости похода,

В горячих мастерских завода,

В боях — мы думали о ней!

В ней все, что дорого и свято, —

Судьба народа, честь страны,

В ней участь сына, память брата,

Любовь невесты и жены.

Под орудийные раскаты

Москва ликует в этот час, —

Как будто затемненье снято

С открытых лиц, счастливых глаз.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.