17 ФОРТ-ДЕТРИК ФРЕДЕРИК, ШТАТ МЭРИЛЕНД ДЕКАБРЬ, 1991 ГОД

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

17

ФОРТ-ДЕТРИК

ФРЕДЕРИК, ШТАТ МЭРИЛЕНД

ДЕКАБРЬ, 1991 ГОД

В начале декабря 1991 года полковник Чарльз Бейли, заместитель начальника Медицинского научно-исследовательского института инфекционных болезней армии США (USAMRIID) в Форт-Детрике, штат Мэриленд, собрал высшее руководство для тренинга.

Присутствующих разбили на две группы, первая должна была изображать представителей советской делегации, приехавших в институт, вторая — отвечать на их вопросы.

— Вы как советские визитеры должны во всем сомневаться, — поставил он задачу перед первой группой, — ведь вы убеждены, что мы скрываем работы над биологическим оружием.

Обратившись ко второй группе, он сказал:

— А вам следует придумать правдоподобные ответы.

Через две недели в Форт-Детрик должна была приехать первая делегация из Советского Союза для посещения американских предприятий, ведущих биологические исследования. Все, что касалось этого посещения, держалось в тайне. О грядущем визите сообщили только небольшой группе сотрудников USAMRIID и руководству, которое должно было сопровождать делегацию. И никакой прессы. Из отдела Министерства обороны, готовящего это посещение, поступил приказ не делать никаких заявлений и не распространять информацию о визите.

Когда в Министерство иностранных дел впервые прислали список членов советской делегации, моя фамилия там не значилась. Калинин был против моей поездки. Конечно, я понимал, что мое поведение во время путча сыграло здесь свою роль, но все равно разозлился. Мало кто в «Биопрепарате» мог более квалифицированно, чем я, обнаружить признаки проведения исследований по программе наступательных бактериологических вооружений. Ведь мне были известны все существующие методы маскировки таких исследований, потому что именно я руководил с 1988 года подобными мероприятиями.

— Мне казалось, что этот вопрос тебя больше не интересует, — с хитрецой заметил Калинин.

Но я напомнил, что именно по его просьбе я согласился сопровождать американскую делегацию. После этого он неохотно включил меня в список делегатов в порядке замены. И когда Олег Игнатьев из Военно-промышленной комиссии не смог поехать из-за загруженности работой в Москве, меня включили в советскую делегацию как представителя «Биопрепарата».

Нас было тринадцать человек, столько же иностранцев приезжало к нам в январе. В группу входили и ученые, и военные, и дипломаты, и… шпионы.

Полковник Никифор Васильев из 15-го Управления возглавлял группу военных из семи человек, включая сотрудника отдела контроля над вооружениями Минобороны и переводчика. Один даже признался, что работает на советскую разведку. Это был полковник ГРУ. Он предупредил нас, что всем, кто будет интересоваться, следует говорить, что он из Министерства здравоохранения.

Представителей «Биопрепарата» было значительно меньше. Вместе со мной в делегацию входили Григорий Щербаков, возглавлявший научную работу, Лев Сандахчиев из «Вектора» и генерал Ураков из Оболенска. То, что мы оказались с генералом в одной группе, было неприятно для нас обоих. Ураков подчеркнуто игнорировал меня с тех пор, как я сказал, что ему следует покончить с собой после путча. Из Министерства иностранных дел было лишь два человека.

Меня интересовала не только возможность посмотреть на достижения американцев. Я уже не был так уверен, как раньше, в том, что американцы больше не занимаются бактериологическим оружием.

За несколько недель до отъезда всю делегацию пригласили на специальное совещание в Генштаб. На большом столе в центре комнаты лежали карты и сделанные со спутников фотографии Соединенных Штатов. Офицер ГРУ с деревянной указкой в руках рассказал нам о четырех объектах, которые мы должны были посетить: USAMRIID в Форт-Детрике; испытательный полигон Дагвей возле Солт-Лейк-Сити, штат Юта; Пайн-Блаф арсенал в Арканзасе и Солк-Центр в Свифтвотер, штат Пенсильвания.

Мы рассматривали карты, а он показывал нам подозрительные сооружения. В USAMRIID им оказалось большое круглое здание, похожее на камеру для испытания взрывчатых веществ. В Пайн-Блаф на фотографии было зафиксировано движение «контейнеров с бактериологическим оружием».

Эти данные меня ошеломили. Почему я раньше об этом не знал? Напрашивался только один вывод: наши наконец решили провести серьезную разведоперацию.

Я вовсе не сожалел о своем желании закрыть программу по разработке бактериологического оружия. Просто меня удивляло, что Калинин не напрасно старался сохранить наши объекты для исследований по биовооружениям и их производству.

Правильно определить предназначение того, что нам покажут, было нелегкой задачей, так как согласно договору мы не должны были иметь при себе специального измерительного оборудования. Я улыбнулся, вспомнив потасовку из-за карманного фонарика Криса Дэвиса.

Накануне нашего отъезда Калинин сказал:

— Что бы вы там ни увидели, вы должны привезти доказательства того, что американцы производят бактериологическое оружие.

В среду 11 декабря 1991 года вечером мы приземлились в Вашингтоне. Разбирая свой багаж в советском посольстве, мы вдруг узнали, что Советского Союза больше не существует.

По американскому телевидению сообщили, что руководители России, Белоруссии и Украины 8 декабря заявили об образовании Содружества Независимых Государств, а это реально означало распад СССР.

— Какой ужас, — отреагировал Григорий Берденников, член делегации от Министерства иностранных дел, который потом стал замминистра иностранных дел России.

— Да, — согласился я, — Горбачеву теперь не на что надеяться.

Берденников покачал головой:

— Вы не понимаете, — объяснил он, — мы с вами граждане несуществующего государства. Американцы, вероятно, отправят нас обратно, так как мы никого здесь не представляем.

Но американцы никак на это не отреагировали, и следующим утром на эту тему не было сказано ни слова.

Нас повезли в большом автобусе через весь штат Мэриленд. В окно я видел лишь непонятные указатели на шоссе и большие автомобили, проносившиеся мимо с огромной скоростью. По прибытии в Форт-Детрик я вздохнул с облегчением — наконец-то знакомое место.

Раньше здесь был тренировочный лагерь и аэродром американской национальной гвардии, сейчас же возвышались здания из кирпича и бетона. Вдоль некоторых сооружений были проложены большие трубы и находилась башня — наверное, нагревательная установка. Внешне этот объект напоминал фармацевтический завод. Мы свернули с шоссе и въехали в главные ворота. На противоположной стороне дороги мы заметили здание ветеринарной больницы.

Полковник Рон Вильяме, начальник Форт-Детрика, произнес приветственную речь и передал полномочия Чарльзу Бейли.

Бейли, заместитель начальника USAMRIID, занимал в Америке положение, аналогичное моему в России. Легкий в общении человек, с мягким протяжным оклахомским говорком, он был, скорее, ученым, нежели военным. Встретившись впервые в Форт-Детрике, мы еще не знали, что у нас с ним окажется так много общего. Всего через несколько лет нам предстояло вместе работать в биотехнологической фирме в Вирджинии, а также стать профессорами одного университета.

При встрече я насторожился: Бейли постоянно улыбался.

Уже потом он рассказывал, что, заметив мой угрюмый взгляд, решил, что перед ним шпион. Но чем больше хозяева улыбались, тем более настороженными мы становились.

Американцы вручили нам план территории и спросили, что бы мы хотели увидеть. Наскоро посовещавшись, мы выбрали здание большой лаборатории. Инженеры, одетые в белые халаты, объяснили, что занимаются поисками противоядия к токсинам, вырабатываемым некоторыми животными и моллюсками. На мой взгляд, они вели себя слишком открыто и слишком по-дружески, с легкостью отвечали на наши вопросы, и я уже не надеялся найти хоть что-то, скрытое от наших глаз. Я посоветовал коллегам быть более настойчивыми и дотошными.

Вернувшись в автобус, полковник Васильев, взяв в руки нашу карту, подозвал к себе одного из сопровождающих.

— Что это за здание? — спросил он, показывая на округлое строение. На совещании в Москве его демонстрировали нам как камеру для испытаний.

Американец смущенно повернулся к остальным сопровождающим нас американцам, показывая им план Васильева.

— Но там ничего нет, — воскликнул один из них.

Я про себя усмехнулся: «Они нас что, за дураков держат?» Мы настоятельно попросили американцев подвезти нас к высокому сооружению, напоминающему перевернутый рожок мороженого. Через раскрытые настежь двери виднелись кучи какого-то серого порошка.

Через переводчика мы поинтересовались у Бейли, что это. Услышав ответ, переводчик улыбнулся.

— Он говорит, что это соль.

— Соль? — удивились мы.

— Ну да! Чтобы посыпать дороги зимой.

Васильев, все еще сомневаясь, подошел к одной из куч и попробовал порошок на вкус.

— Ну, что там? — не терпелось нам узнать.

Полковник смущенно подтвердил:

— Соль.

Мы посетили лабораторию, в которой занимались, как нам сказали, поиском вакцины от сибирской язвы. В этом крохотном помещении работали лишь два специалиста, поэтому о производстве оружия говорить не приходилось, ведь у нас этим занимались, по меньшей мере, две тысячи человек.

В одном из помещений кто-то из наших военных вдруг без предупреждения забрался на стул и начал, к ужасу хозяев, снимать потолочную плитку. Непонятно, что этот человек рассчитывал найти под потолком, ведь мы тогда находились на втором этаже двухэтажного здания. Он застал американцев врасплох, и после этого случая улыбка Бейли несколько поблекла.

Наши подозрения были небезосновательны. Хотя мы и не имели четкого представления о сегодняшнем состоянии американской программы по бактериологическому оружию, но знали, что они способны на многое.

Уже в Америке, работая над историей секретных американских и российских программ, я был просто поражен, когда узнал, насколько близки мы были в наших исследованиях в период с 1945 по 1969 год. Одни и те же вирусы, одинаковые типы аэрозолей использовались и в наших, и в американских экспериментах, проводимых примерно в одно и то же время.

С Биллом Патриком, который до 1969 года отвечал в Форт-Дет-рике за разработку бактериологического оружия, мы вместе работали над вышеупомянутой историей исследований. Он был одним из немногих американцев, разбиравшихся в технологии производства биологического оружия. Опытный микробиолог, обладавший чувством юмора, он сделал значительный вклад в разработку оружия на основе чумы и туляремии. Сейчас Патрик стал одним из ведущих американских экспертов по биозащите.

Так вот, этот ученый тоже заметил сходство программ:

— Когда мы начинали над чем-то работать, — говорил он мне, — то вскоре и вы приступали к аналогичным исследованиям. Удивительно, что две такие далекие друг от друга страны двигались одним и тем же путем в науке.

Сходство наших исследований могло быть не только результатом простого совпадения. Павел Судоплатов, бывший генерал КГБ, дал такое разъяснение в своих мемуарах, изданных в 1996 году. Этот человек практически открыто заявил, что и в 40-е, и в 50-е годы добытые разведкой секретные материалы американских исследований по биологическому оружию регулярно направлялись в Москву. Он сам передавал их в лабораторию «Икс», которую возглавлял ведущий ученый из Академии наук СССР.

В описанной им лаборатории «Икс» я сразу же узнал 12-ю лабораторию, находящуюся в ведении Первого главного управления КГБ, где мой приятель Валерий Бутузов работал много лет над изобретением методов убийств при помощи биологических веществ. Возможно, КГБ мог поделиться этой информацией и с другими организациями, занимавшимися программой разработки бактериологического оружия.

Из статей, публикуемых в американской и европейской научной печати, мы, конечно, получали много важных данных, но сведения о том, какие виды бактерий изучались, какие питательные среды использовались, какие аэрозольные рецептуры разрабатывались, были строго засекречены американцами. Без информатора здесь не обошлось. Патрик рассказывал мне, что никто из работавших с ним не подозревал о наличии шпиона в американских лабораториях, исследовавших бактериологическое оружие, но все же он согласился, что факты говорят об обратном.

США позже других приступили к разработке биологического оружия. Великобритания и Канада начали исследовать бактериологические вещества и методы их доставки еще в начале 40-х годов. А президент Рузвельт подписал программу разработки такого оружия только в марте 1943 года, через пятнадцать месяцев после вступления США во Вторую мировую войну. По словам Патрика, американцам ничего не было известно о том, что наша программа была основана еще в 1920-е годы.

Вполне возможно, их это мало интересовало. Американцы всегда довольно скептически относились к биологическому оружию.

В 1941 году, перед нападением японцев на Перл-Харбор, министр обороны Генри Стимсон попросил доктора Фрэнка Джуэтта, тогдашнего президента Американской национальной академии наук, создать рабочую группу по изучению возможности применения бактериологического оружия. Изучив отчет, представленный этой группой, Стимсон не изменил своего мнения о биовооружении: «Биологическое оружие — это грязное дело», — писал он Рузвельту в 1942 году.

Стимсон считал, что преимущества биологического оружия сомнительны, но тем не менее допускал то, что «любые методы, которые дают преимущество при ведении боевых действий, будут, несомненно, использованы». Американцы не относились серьезно к этому виду вооружения, пока их английские и канадские союзники не отметили, что немцы применяли сап против румынской кавалерии уже во время Первой мировой войны. Значит, возможно, они имеют уже различные виды бактериологического оружия. Канадцы приспособили экспериментальную сельскохозяйственную станцию в Саффилде, Альберта, для проведения опытов с сибирской язвой. В южной Англии старый завод по производству химического оружия в Портон-Дауне использовался для тех же самых целей.

Для проведения совместных исследований по биологическим вооружениям с британскими и канадскими коллегами в Америке был создан секретный центр — Служба военных исследований (WRS). Его первым директором стал Джордж У. Мерк, президент крупнейшей американской фармацевтической компании. Под его руководством этот центр скоро стал ведущим в области исследований биологического оружия для сил альянса.

Мерк создал своеобразный «мозговой центр», в котором работали ученые из университетов и частных фирм. Служба военных исследований располагалась на четырех объектах: на участке в восемьсот гектаров в Хорн-Айленде около Паскагула, штат Миссисипи; на полигоне по испытанию химического оружия в Дагвее, в Юте; на двух тысячах пятистах гектарах оружейного комплекса в Терр От, штат Индиана, и на старом полигоне Национальной гвардии в Фредерике, штат Мэриленд.

Последний объект, переименованный в Форт-Детрик, считался основным. Он был строго засекречен, как и Лос-Аламос, где ученые пытались создать первую атомную бомбу. В военные годы в Форт-Детрике работали более ста семидесяти специалистов, изучавших сап, бруцеллез, холеру, дизентерию, чуму и тиф.

Самый большой проект был посвящен сибирской язве. Была создана установка по производству сибирской язвы с резервуарами объемом в пятьдесят тысяч литров. Ученые добились больших успехов, и Англия в сентябре 1944 года заказала им полмиллиона бомб, начиненных спорами сибирской язвы.

Ни один из видов биологического оружия, разработанного в Америке, не был использован во время Второй мировой войны. Опасения, что немцы применят подобное оружие при бомбардировках английских городов или в день «Д»,[24] были напрасными. После окончания войны президент Трумэн какое-то время не расставался с идеей применить против Японии вещества, уничтожающие как живую силу противника, так и посевы на полях.

Америка так и не использовала накопленное бактериологическое оружие, но остались исследовательские и технологические базы, а также секретные объекты, ничуть не меньшие, чем те, на которых занимались ядерным оружием. Некоторые из них были сначала законсервированы, но, после того как стало известно о работах в 731-м подразделении японской армии, обсуждение свертывания американской бактериологической программы прекратилось.

И мы, и американцы узнали о применении японцами биологического оружия от военнопленных и из захваченных документов. Допрашивали руководителей подразделения 731 ученые из Форт-Детрика. Чтобы избежать наказания за военные преступления, японцы подробно описали свою программу. Их показания убедили Вашингтон, что подобное оружие можно производить в большом количестве и применять с большей эффективностью, чем это считалось ранее. Британцы пришли к такому же заключению и решили переоснастить свои исследовательские и экспериментальные объекты в Портон-Дауне и полигон для проведения испытаний на острове Скоттиш в Груйнарде.

Американцы также развернули комплексную программу по разработке бактериологического оружия, которая продолжалась более двадцати лет. Причем гонка вооружений в этой сфере была не менее опасной, чем ядерная.

Начиная с 1951 года в Форт-Детрике и на других объектах разрабатывали вещества, с помощью которых можно было уничтожать посевы пшеницы в Советском Союзе и рисовые поля в коммунистическом Китае. Патогенные микробы хранились в Эджвудском арсенале в Мэриленде и в арсенале Роки-Маунтин под Денвером, где одновременно производился оружейный плутоний.

Американские разработчики биооружия продолжали исследовать бактерии и вирусы, такие, как туляремия, венесуэльский энцефаломиелит лошадей и стафилококковый энтеротоксин В. Аэрозоли испытывались на животных на острове Дезерет в Тихом океане и на полигоне в Дагвее, Юта. Как и мы, они проводили испытания с применением моделей оружия в городских районах.

Опыты на людях были проведены в 1955 году на добровольцах из религиозной организации «Адвентисты седьмого дня», которые согласились на участие в экспериментах в обмен на освобождение от службы в армии. В рамках проекта Белек (или Операция CD — 22) на молодых людях испытывали лихорадку Ку которая не является смертельной и лечится антибиотиками.

К концу 19бО-х годов американцы провели исследование двадцати двух видов микроорганизмов и намеревались начать работы над геморрагическими лихорадками, такими, как боливийская лихорадка и лихорадка долины Рифт. Ученые из Форт-Детрика также запланировали работы в области генной инженерии, но их программу решили закрыть.

Комиссия, возглавляемая президентом Никсоном, порекомендовала прекратить эксперименты с бактериологическим оружием.

Сомнения американцев в эффективности биологического оружия не исчезли окончательно. В конце 60-х общественность была возмущена применением химического и бактериологического оружия во время войны во Вьетнаме. У Форт-Детрика и возле других объектов по всей стране ежедневно устраивались пикеты. 25 ноября 1969 года президент Никсон подписал указ о запрещении использования биологического оружия. Президент пообещал направить высвобожденные средства на оборонные цели: иммунизацию и биозащиту.

Мы не поверили ни единому слову из этого указа. Даже после приказа об уничтожении огромных запасов американского бактериологического оружия и увольнении двух тысяч специалистов, ученых и инженеров, у нас говорили о том, что в США только еще больше засекречивают данную область исследований.

Никсон передал большую часть зданий в Форт-Детрике Национальному институту рака. Это должно было продемонстрировать, что Соединенные Штаты перековали мечи на орала. Но мы узнали, что на его месте начал действовать небольшой военный объект — USAMRIID, на котором велись работы по биозащите. С ним сотрудничали многие бывшие разработчики бактериологического оружия, в их число входил и Билл Патрик. Даже при условии, что наша разведка не могла найти доказательств проведения исследований по наступательным вооружениям, не могло быть никаких сомнений, что работы эти расширялись и набирали силу год от года.

Сообщения в прессе и материалы слушаний в конгрессе показывали, что многие влиятельные американцы догадываются об этом. Все это укрепляло наши подозрения, что USAMRIID, как и «Биопрепарат», скрывает от мира свои истинные цели. Некоторые американские эксперты обвиняли ЦРУ (в его ведении с 1952 года находился секретный объект в Форт-Детрике) в том, что оно продолжает разрабатывать и хранить бактериологическое оружие и после 1969 года. Конечно, в ЦРУ отрицали такие обвинения, но мы-то знали цену официальным заявлениям разведслужб.

Уже в первые дни своего пребывания в Америке наша делегация поняла, что нам потребуется недюжинный ум, чтобы докопаться до истины.

Самолет, предоставленный нашей делегации вице-президентом Дэном Куэйлем, доставил нас в Солт-Лейк-Сити, штат Юта. Хорошая еда и разнообразие напитков заставили меня с улыбкой вспомнить беспокойный прошлогодний полет в Сибирь. На пути из аэропорта я в изумлении глазел на прекрасно заасфальтированные автострады, на магазины и красивые дома, в которых жили американцы.

Своими впечатлениями мне не хотелось делиться с остальными членами делегации: Сандахчиев уже бывал в Соединенных Штатах и просто посмеялся бы над моей наивностью, а Ураков и сотрудники Министерства обороны были слишком увлечены разработкой стратегии поведения.

Когда мы прибыли на испытательный полигон в ста километрах от столицы штата Юта, нас встретил полковник Фрэнк Кокс, начальник Дагвея. С обезоруживающей откровенностью он изложил историю бактериологических и химических испытаний на полигоне, действующем с 1942 года, и убеждал нас, что с 1969 года ни один вид оружия здесь больше не испытывается.

На территории полигона находилось более шестисот строений. Дагвей показался нам более интересным, чем Форт-Детрик.

Нас проводили на большой комплекс с громким названием Лаборатория биологических наук. Увидев десяток зданий на фоне пустынного ландшафта из кактусов, я мгновенно насторожился.

Их вид чем-то напомнил наш комплекс в Степногорске. Здесь были и ангары для дезинфекционного оборудования, и приспособления для перевозки животных, а внутри некоторых зданий я рассмотрел небольшие отсеки, похожие на те, которые есть в наших санитарных коридорах и где мы надеваем защитные костюмы. Одно небольшое здание было похоже на объект для проведения опытов. Вблизи оно оказалось характерным строением с толстыми стенами и неплотно прилегающей крышей — это говорило о том, что его использовали для хранения взрывчатых веществ. В других зданиях комплекса мы заметили комнаты с оборудованием, похожим на то, которое у нас используют при вскрытии животных.

Внутри не оказалось ни животных, ни клеток, и вообще никаких следов деятельности, сопутствующей экспериментам с бактериологическим оружием. Комплекс оставлял общее ощущение запущенности: дверные петли заржавели и поскрипывали при открывании, в некоторых помещениях на стенах облупилась краска. В этих громадных помещениях работали всего десять сотрудников.

Помощники Кокса рассказали нам, что сейчас объект используется для испытаний моделей, имитирующих биологическое оружие. Как нас проинформировали, в основном здесь ведутся работы по исследованию методов защиты войск и военного оборудования от бактериологических и химических нападений. Они также показали нам лабораторию, испытывающую приборы, определяющие присутствие бактериологических веществ в воздухе.

На другие объекты нас отправили на вертолетах. Сопровождающие лица отвечали на любые наши вопросы без видимых колебаний. Это произвело на меня впечатление, хотя я знал, что наши специалисты тоже были хорошо проинструктированы.

— Здесь ничего интересного не происходит, — заключил Сандахчиев.

Ураков промолчал, но было заметно, что военные чем-то обеспокоены.

Пока мы летели в Арканзас на следующий объект, то возбужденно переговаривались шепотом.

— Вся поездка — сплошная показуха, — выразил свое мнение Васильев, подсевший ко мне. — Они не собираются ничего нам сдавать.

Действительно, американцы довольно успешно скрывали доказательства своей истинной деятельности, но это только усилило мои подозрения.

Арсенал Пайн-Блаф в Арканзасе во время Второй мировой войны производил химическое оружие. В 1953 году объект расширили, чтобы производить там биологическое оружие, но потом, в 1969 году, его передали в ведение Управления по контролю за продуктами питания и лекарствами (FDA) для проведения гражданских исследований.

Объект в Пайн-Блаф был тоже похож на наши собственные объекты. В одном из зданий стояли огромные серовато-голубые резервуары, обычно используемые для обработки зараженных отходов. У нас тоже были подобные. Когда наши гиды открыли дверь и пригласили нас войти, я заметил, что пол в здании покрыт толстым слоем пыли. Сами резервуары были накрыты защитным материалом, потрескавшимся от времени. Когда я бродил по помещению, то заметил на полу черный блокнот, поднял его, стряхнув пыль, и быстро пролистал. Прочесть рукописный текст не смог, но год, когда были сделаны записи, выделялся четко — 1973.

Мы прошли в другое здание, где когда-то наполняли бомбы биологическими веществами. Оно было полностью реконструировано и разделено на лаборатории, где американские биологи работали с подопытными животными.

Когда мы узнали, чем здесь занимаются, у нас загорелись глаза. В Пайн-Блаф американцы переоборудовали старый оружейный завод и превратили его в медицинский центр исследований иммуно-подавляющих веществ, которые не дают организму вырабатывать естественную защиту от вторгшихся бактерий.

Эти исследования важны для трансплантологии, когда необходимо предотвратить отторжение пересаженных органов. Зайдя в центр, мы увидели, как лаборанты пересаживали кусочки птичьей кожи и другие органы подопытным мышам.

Мы проговорили с учеными несколько часов подряд к явному неудовольствию некоторых военных из нашей группы, не имевших отношения к науке. Сандахчиев задавал бесконечные вопросы. Тогда я убедился, что американцы здесь не занимаются больше биологическим оружием.

Но военные с этим не согласились, и это скоро поставило нас в очень неловкое положение. Во второй день пребывания в Арканзасе я сел в автобусе радом с неким полковником Зюковым — чиновником из Министерства обороны. Пока наши сопровождающие показывали нам разные строения, проплывающие за окном, я невольно задремал.

Внезапно мой сосед начал орать:

— Остановите автобус! Остановите немедленно!

Я проснулся:

— Что случилось?

Зюков показывал на металлическое сооружение, стоящее на возвышенности.

— Мы должны его проверить, — заявил полковник.

— Не смешите, это — водонапорная башня, — ответил я.

— А я так не считаю, — возразил он.

Мы остановились, и полковник побежал к строению и начал взбираться на него все выше и выше. Сидящие позади меня американцы давились от смеха, кто-то даже щелкнул фотоаппаратом.

Именно в тот момент я понял абсурдность поставленной перед нами задачи. Можно путешествовать неделями, и это ничего бы не дало. В Америке наверняка имелись другие места, где проводились засекреченные работы с бактериологическим оружием, но мы-то попросили показать именно то, что видим сейчас. Я вспомнил, с какой убежденностью представитель ГРУ рассказывал о доказательствах ведения американской стороной работ по биологическому оружию и показывал результаты фоторазведки.

Мы были жертвами собственной легковерности. Я пришел к убеждению, что советское руководство все время знало, что у американцев после 1969 года нет серьезной программы по бактериологическим вооружениям… Ведь наша разведка, одна из самых лучших, так и не предъявила ни одного реального доказательства обратного. Но, чтобы держать нас в состоянии напряжения, нужна была угроза, хоть и фиктивная. Советская программа по бактериологическому оружию, изначально выросшая на почве наших страхов и неуверенности, давно стала заложницей кремлевских политиков. Это было объяснением, почему Крючков хотел закрыть нашу программу в 1990 году и почему такие чиновники, как Калинин и Быков, отказались это сделать.

* * *

В городке Литл-Рок, в пятидесяти километрах от Пайн-Блаф, я и Щербаков сидели в баре отеля Эксельсиор. И вдруг увидели спешащих куда-то людей. Из любопытства мы пошли за ними в большую комнату, примыкавшую к холлу. Там столпился народ, кто-то смеялся, кто-то махал руками. Светловолосый молодой человек стоял на возвышении и, подняв руки, благодарил за поддержку. Щербаков, который немного знал английский и следил за текущими событиями в Америке, сказал, что этот энергичный улыбающийся человек только что объявил, что выставляет свою кандидатуру на выборах президента США.

— Он губернатор, — пояснил Щербаков, — но шансов у него мало. Еще никто из Арканзаса не становился президентом.

Перед нашим отъездом из Пайн-Блаф директор вручил каждому диплом, удостоверяющий, что мы «арканзасские путешественники». Там стояла подпись губернатора Билла Клинтона.

Солк-Центр в Свифтвотере, на севере Пенсильвании, был последним в списке намеченных для посещения объектов. Он оказался обычным исследовательским институтом, где разрабатывались вакцины, и не имел отношения к военной программе. Уставшие, мы вернулись в Вашингтон. Приближались рождественские каникулы, которые, ко всеобщему облегчению, и положили конец разговорам о бактериологическом оружии.

В последний день в Америке у нас была обзорная экскурсия по столице. Лиза Бронсон, сотрудница Министерства обороны, приезжавшая осенью в Москву согласовывать сроки нашего визита, повсюду сопровождала нас. Эта остроумная, живая женщина лет тридцати пяти знала уже почти всех нас. Она часто расспрашивала о советской программе по созданию биологического оружия. Естественно, мы отрицали, что такая программа вообще существует, но я восхищался ее настойчивостью.

Во время экскурсии к Белому дому мы постарались направить наш разговор в иное русло:

— А сколько сейчас в Америке зарабатывают ученые? — спросил кто-то.

Переводчика не было рядом, так что переводил Сандахчиев, достаточно хорошо знавший английский.

— Это зависит от вашего опыта, — ответила Бронсон, — ученые, работающие в государственном секторе, зарабатывают от пятидесяти до семидесяти тысяч долларов в год, в частных фирмах они могут получать и до двухсот тысяч долларов.

Мы в изумлении уставились на нее. В России ведущие ученые могли рассчитывать не более чем на сто долларов в месяц. Набравшись храбрости, я спросил:

— А с моим опытом можно было бы найти здесь работу?

— При условии знания английского, — с улыбкой ответила женщина.

— Отлично! — обрадовался я, услышав перевод. — Тогда, если я когда-нибудь приеду сюда, вы мне поможете?

Мои спутники рассмеялись, и я вместе с ними.