Глава 6 Начало «Великого разгрома»

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 6

Начало «Великого разгрома»

Служба начиналась с мягких ковров. Бывший кабинет Ходырева потряс Собчака размерами и, судя по постоянным озираниям, своей неуютностью. Он долго изучал потайную дверь в стене, умело задрапированную штофом, ведущую в так называемое бытовое помещение, где был письменный стол и сервант с бутылками «Боржоми». Из этого помещения через небольшую анфиладу комнат с истинно дворцовым великолепием можно было выйти на улицу, минуя приемную. «Патрон» восхищенно цокал языком, бормоча что-то банальное, типа «Вот жили люди!». Над потайной дверью позади письменного стола висела огромных размеров, почти во всю ширину кабинета, картина, изображавшая вождя мирового пролетариата, идущего по гранитной набережной бунтующей Невы на фоне Петропавловской крепости. Натянутая до ушей традиционная кепка, распахнутое пальто и барашки на гребнях волн речного простора, по замыслу художника, вероятно, должны были олицетворять шквальный ветер революционных перемен. Собчака картина, похоже, поразила вовсе не тематикой, а своими размерами и опасным нависанием над письменным столом, за который поэтому он присаживался крайне редко, облюбовав торец длинного стола для заседаний подальше от этого шедевра живописи.

С первого же дня приемную властно, по-хозяйски заполонили депутаты. Высокая, с резным орнаментом, расписанная золотом дверь в кабинет «патрона» не успевала закрываться, и было даже высказано предложение ее вообще снять, ибо «демократической» власти, как уверяли нардепы, нечего скрывать за дверьми. Все шныряли и слонялись туда-сюда с искаженными озабоченностью деловыми лицами, порой даже бегом. Я сначала ошарашенно наблюдал, не вмешиваясь ни во что, обычно притулившись плечом к высокой полке у камина в приемной. Гам стоял невообразимый, как на перроне перед отправлением поезда дальнего следования с эмигрантами. Все охотно делились вслух изумительными прожектами мгновенного процветания и необычайно разнообразными планами ( от разработки мероприятий по поэтапному переименованию города до завальной поставки презервативов и замены бензина свекольным соком, заодно с изобретением мяса без протеина и рогаликов без углеводов. При этом зорко следили друг за другом с целью быстрого перехвата инициативы. Бестолковость была всеобщей. Идеи принимали форму тягостного безумия. Собчаку все время подсовывали какие-то письма, которые тот, не глядя, подписывал прямо на своих коленях либо на стенах притуалетных коридоров. Я прекрасно понимал всю бредовость и непредсказуемость последствий подобных автографов и под предлогом регистрации уставал отнимать их у осчастливленных владельцев, прося «патрона» перестать расписываться на непрочитанных бумагах.

В последующие дни приемную захватил деловой люд и те, кто считал себя таковым. Вокруг азартно толпились желавшие сытно жить и быть в тепле. Все ликовало. Они, тоже переняв манеру «демократов», ринулись прямо в кабинет «патрона», завалив его предложениями совместного преуспевания.

Под конец дня, когда волна деловых двубортных пиджаков схлынула, обнажив сидящего за торцом стола Собчака с усталым лицом и не стертой, но смятой и притушенной улыбкой, он сказал мне, что работать так дальше не может, поэтому нужно что-то делать. Я молча пододвинул ему пролежавшую уже с неделю у него перед глазами разработанную мною структуру и штатное расписание аппарата нового Совета с рассчитанным ориентировочно фондом зарплаты. «Патрон» мутным взором уставился на плод моей служебной инициативы.

Одновременно со мной разработкой подобного расписания занялась депутатская комиссия под руководством М.Горного. Именовалась она «комиссией по самоуправлению». Ее председатель очень походил на вечного студента старших курсов антигуманитарного вуза, который, дабы не на голодный желудок долбить неподдающийся гранит науки, подрабатывал еще в ЖЭКе водопроводчиком. С рождения нестриженый и не..., в грязно-белых стоптанных кроссовках и какой-то полуспортивной спецовке, с бессменной черной шелушащейся дерматиновой сумой за спиной, М.Горный, не зная конструкции изнутри, тотчас заявил о необходимости полной ломки «старорежимной» благопристойности. Как ни велик был соблазн проторенного пути, его комиссия предложила разом разогнать всех старых работников и создать по мере надобности новаторскую структуру управления. После чего единым махом покончить с какими-то вчерашними безобразиями. В общем, прием был далеко не нов. Он прежде всего давал широчайшую возможность беспардонному любительству во вред делу блеснуть всеми гранями своих талантов и ухлопать прорву невозвратного времени на никчемное, агрессивное реформаторство.

А работать требовалось уже сегодня, подняв брошенную эстафету вчерашней власти. Поэтому в отрыве от комиссионного творчества я как-то и предложил Собчаку выгодный своей бесспорной работоспособностью вариант управления нового Совета. Эту штатную схему нужно было срочно протащить через Президиум, а затем, согласно регламента, утвердить на очередной сессии.

Раньше штат сотрудников, как и средства на его содержание, безраздельно принадлежал Исполкому или как бы «исполнительной» власти, а Совет, то есть «представительный» орган, был, по сути, общественной организацией, собиравшей депутатов на сессии для рассмотрения деятельности своего Исполкома. Теперь же создавалась двухуровневая структура управления, где Совет с депутатами, прислугой и многочисленными постоянно действующими комиссиями, оплачиваемый из бюджета города, станет законодательно-представительной властью и будет только определять само направление городского развития, ставя задачи, а Исполком со своим также огромным аппаратом, впоследствии переименованный Собчаком в мэрию, активно примется эти задачи исполнять. Вот почему в итоге вместо обещанного во время выборов сокращения была многократно увеличена армия чиновников и, естественно, расходы на их содержание, разумеется, за счет карманов налогоплательщиков. Кроме того, враз разгорелась конъюнктурно-компромиссная, но беспощадная к проигравшим борьба, потом переросшая в захватывающую депутатскую забаву «законодательно-представительно-согласовательной» и «исполнительной» властей. Жернова этой схватки перемололи практически все благие намерения обеих сторон. Противостояние было тем более бесплодным, так как во главе Совета оказался Собчак, а Исполком возглавил Щелканов: оба депутаты Верховного Совета СССР, равные среди равных. Оба дружно, вместе с группами поддерживающих их нардепов, ухватились за противоположные края ветшавшего с каждым часом одеяла города. Отпустить было нельзя, а тянуть, не умея, страшно. Так и простояли целый год с налитыми неприязненной кровью глазами, однако успев за это время вдребезги разгромить отлаженный десятилетиями механизм городского хозяйства.

Сейчас, когда час беды пробил уже в масштабе всей страны, избранники всех мастей стали торопиться с приданием необратимости процессу, который они поименовали «углублением реформ». Им во что бы то ни стало нужно исключить в будущем обратную волну разоблачений и тем самым спастись от ответственности за уничтожение Державы, продажу ее интересов вместе с недвижимостью, нажитой совместным упорнейшим трудом многих поколений.

Своей памятью я пытаюсь скальпировать пласт начала эры «Великого разгрома».

Собчак, являясь человеком абсолютно бессистемным, в начале своего восхождения на городской Олимп не высказывал вслух отвращения к нашей стране, ее традициям и народу. Хотя и имел дерзновенный план ( все разрушить, а если не удастся, то переименовать или переиначить, прикрываясь ораторским блудом заботы, якобы, о благе подданных, которых он изначально презирал, будучи символом их надежды. Дивным представляется, что никто не догадался обнародовать, хотя бы по основному спектру городских проблем, результаты его «деятельности», просто сравнив показатели до и после него. Кроме личного, даже им самим не ожидаемого в таком огромном объеме обогащения и естественного беспокойства пожилого человека, связанного с необходимостью скорейшего пользования внезапно «нажитых» миллионов долларов, хранящихся теперь в надежных зарубежных, а не хлипких, открытых с его участием местных банках, весь остальной результат его работы можно охарактеризовать лишь одним словом ( развал. Однако личина Собчака тогда еще была полностью сокрыта ореолом искренней симпатии многих к нему. И я тоже делал все для его быстрейшего становления. Это не было похоже на обыкновенную службу. Мы оба не считались со временем, а усталость с оплатой вообще не соизмерялась, так как я трудился бесплатно. Собчак же получал четверть ставки в Университете, плюс около 1000 рублей как председатель Совета и кое-какие деньги как депутат Верховного Совета СССР. Правда, ему этого не хватало, и он порой вынужден был без отдачи занимать у меня понедельно мелкие суммы. В то время я наивно полагал, что государственные интересы должны быть единственной целью городского лидера.

Дело с утверждением представленной мною структуры затянулось. Сильно интриговала комиссия по самоуправлению и успокоилась лишь после того, как я исподволь, через расположенных ко мне лоббистов депутатского корпуса, сделал эту модель управления как бы плодом творчества самой комиссии, скрытно отказавшись от авторства. Все тут же сдвинулось с мертвой точки. Но пока не утвердили и не выделили вместе со штатным расписанием фонд зарплаты, я продолжал бесплатно трудиться вдвоем с В. Павловым и несколькими ребятами, подобранными мною из отлаженного аппарата Ходырева.

Еще не разогнанный, но уже агонизирующий отдел писем старого Исполкома ежедневно доставлял в приемную целые связки корреспонденции на имя «патрона». Помощниками она быстро разбиралась, но Собчаком никогда даже не просматривалась и уж, тем более, не прочитывалась. Он так и не смог себя к этому приучить. По мере накопления валявшиеся повсюду в кабинете груды писем начинали хозяина раздражать и по его команде шли в макулатурный отвал. Большинство из них были криком людских душ, наиболее дальновидных, не желавших в скором времени познать бездомность, страх за завтра, милостыню, паническое отчаяние и самоубийство. Это были первые искры будущего пожара исторического масштаба. Собчак же считал доставляемую корреспонденцию попыткой старого аппарата помешать его «творческой деятельности», чтобы связать всенародного кумира бесцельным чтением ненужных ему пустых сообщений впридачу с обдумыванием указаний для ответа авторам.

То же самое творилось и с письменными просьбами избирателей, которыми Павлов завалил всю подсобку в помещении депутатской приемной Собчака на Большом проспекте Васильевского острова.

Мой коллега Валерий Павлов, в прошлом секретарь РК ВЛКСМ, прототип главного героя фильма «ЧП районного масштаба», был человеком незаурядным и агрессивно-деятельным. Он вобрал в себя все то хорошее, что давала аппаратная школа, но его партийная карьера была пущена под откос, так как Павлов сильно превосходил габаритами своих личных качеств стандартизованные в аппарате усредненные параметры функционеров.

Он закончил юрфак и даже пытался под руководством Собчака написать диссертацию. В общем, Валерий был «патрону» не чужой. У меня с ним создался очень сильный тандем, что, безусловно, было замечено депутатами, после чего карикатурами на нас стали постоянно украшать стенды перед входом в зал заседаний. Павлова демкарикатуристы именовали почему-то «выши-балой», а меня «князем Меншиковым с темным уголовным прошлым». Владея всей гаммой приемов аппаратной борьбы, он ни разу не подставил мне подножку. Это свидетельствовало о наличии у него такого качества, как честь, и потому делало Павлова, бесспорно, профессионально непригодным для партийной карьеры в прошлом, излом которой он довольно легко пережил.

С учетом его легковесного возраста (чуть больше тридцати) и обходительных манер героев музыкальных водевилей со степом во время бесед и похлопыванием ладошками, с ним сразу все пытались перейти на «ты». Но это он довольно резко тут же пресекал. Поэтому умные смекали, что его манерная легкость не более, чем маска, за которой ( опасно-неисследованная глубина контрастирующего с возрастом опыта, знаний и врожденного интеллекта. Глупые же были убеждены: перед ними равный. Это делало Павлова «своим среди чужих и чужим среди своих». В суматошной службе у Собчака мы провели вместе почти весь девяностый год, ежедневно разъезжаясь по домам далеко за полночь лишь для сна. Ему принадлежит авторство ряда смелых проектов, подаренных им Собчаку. Среди них ( написание с коммерческой целью воспоминаний Собчака, что тот и сделал, а также идея создания фонда «Спасение Ленинграда», с которым будет связана масса перипетий в дальнейшем.

Само название «спасение» несколько подгуляло, так как оно подразумевает, как минимум, бедствие, которого, разумеется, не было. Слово «возрождение» подходило бы больше, но фонд с таким названием уже был зарегистрирован под патронажем председателя плановой комиссии бывшего Исполкома Алексея Большакова, который продолжал пока трудиться на своем месте. Он в полном смысле был на своем месте после многих лет возглавлявшего эту комиссию и ушедшего на пенсию К. Лабецкого.

Большаков в прошлом был директором крупного производственного объединения. Как правило, у таких директоров круг интересов ограничивался периметром забора вокруг их предприятия. Однако Большаков выгодно отличался от остальных довольно широким кругозором и особым государственным мышлением. В команде Ходырева это делало Большакова заметной и порой незаменимой фигурой. Он был достаточно умен, надежно хитроват и расторопен в делах, поэтому использование его опыта и знаний на потребу новой популяции создавало особую честь ее главе. Большаков не очень беспокоился о завтрашнем дне. Но просчитался. Став картой в игре между Собчаком и Щелкановым, он после победы «патрона» был им охаян и, несмотря на бесспорную пригодность делу, спроважен в контору по строительству скоростной дороги «Москва-Ленинград», представляющую, на мой взгляд, разновидность «Геркулеса» из бессмертного произведения Ильфа и Петрова «Золотой теленок».

Его роскошный кабинет в пристроенном дальнем крыле дворца занял Георгий Хижа, до того также директор, только ЛОЭП «Светлана». Он «патрону» приглянулся не потому, что был тоже «красным» профессором, правда технарем, а, возможно, за постоянное употребление словечка «алгоритм», придававшего, на слух гуманитария Собчака, какую-то очаровательную загадочность и обнаученность публично часто обсуждаемой белиберде. Хижа был улыбчивым, крепким, самоуверенным и непростым человеком, всю жизнь проработавшим около «Светланы», возглавляя какую-то лабораторию, где с перманентным академическим успехом создавал и внедрял свои диссертации. В директорское кресло могучего объединения электронного приборостроения «Светлана», которым многие годы руководил Филатов, Хижа был усажен волей одного из секретарей ОК КПСС, который на всякий случай занимал освободившиеся места неизвестными никому, но зато преданными лично ему людьми. Как директор, Хижа имел довольно смутное представление о субъектах и объектах своего управления, причем больше теоретического плана, да и то сильно академизированного. Поэтому, быстро доведя «Светлану» до разорения и «картотеки», очень обрадовался предложению Собчака перейти в мэрию, хотя и сильно кокетничал на страницах газет.

Наши отношения были всегда товарищескими, и про себя я звал его «беспутным Жорой», восхищаясь присущими ему кое-какими нейтральными качествами. О нем написана мною целая глава, но другой книги про «героев перестройки». Я предвижу за ним большое будущее. Предполагаю, что именно такой беспутный тип будет востребован эрой «Великого разгрома».

В то время, о котором идет речь, на набережной Робеспьера в центре города у самого берега красавицы Невы, напротив известных столетней тюремной печалью «Крестов», был построен прекрасный жилой дом с роскошной внутренней планировкой. Заказчиком выступало Управление делами обкома партии, для краткости УД ОК КПСС. Сам же дом предназначался функционерам, уже давно облюбовавшим район около Смольного, начиная с Тверской и Одесской улиц. Но пришли другие времена, и этот дом, заселение которого чуть ранее не вызвало бы никакой изжоги, стоял пустым. Пока еще никто в самом начале смутного времени не хотел рисковать превратиться в объект скандала.

В первую же неделю восхождения «патрона» Хижа пришел ко мне и бесстрашно предложил себя в качестве пионера заселения этого дома, так как имеющаяся четырехкомнатная квартира его якобы вдруг перестала удовлетворять. Все переговоры с еще функционировавшим заведующим УД ОК КПСС А. Крутихиным ( заказчиком и хозяином дома ( Георгий Хижа брал на себя. Мне же ставилась задача уговорить Собчака подписать письмо на имя тогдашнего главы ОК КПСС Б. Гидаспова о том, что «патрон» не возражает предоставить Хиже квартиру, но за счет «фонда обкома партии». Без всякой веры в успех я рассказал как-то вечером об этом Собчаку, предварительно взяв у Георгия детальное, трогательное письменное объяснение о причинах охватившего его желания получить еще одну квартиру, кроме имеющейся. «Патрон», даже не взглянув в Жорину челобитную, сразу с каким-то гастрономическим удовлетворением подписал подготовленное письмо, чем просто изумил меня. Только много времени спустя я понял: в этом смелом броске на чужую, бесплатную государственную собственность Собчак узрел в Хиже единомышленника и тут же полюбил его.

Это был не единичный пример, определяющий дальнейшее направление интересов Собчака, когда по известным только ему параметрам он приискивал себе сподвижников, пригодных для реализации личных планов.

Так, помню, возвращались мы по нижнему шоссе из Зеленогорска в город. Я сидел за рулем. Красивая, петляющая лесом и берегом залива, старая, еще финской прокладки трасса располагала к дряблым разговорам, дабы не дремать. Места там изумительные. Все Черноморье, при условии одинаковой погоды, бесспорно, проиграло бы в сравнении. Это лагуны нашего счастливого пионерского детства. О нем в каждой семье хранятся доказательства в виде фотографий малышей в панамках набекрень, сосредоточенно ждущих вылета из объектива обещанной фотографом птички. Когда человеку перевалило за сорок, то бывает трудно уберечься от сентиментальной тоски при взгляде на песчаные дюны и облизываемые вялыми языками волн огромные валуны, которые помнят тебя еще босоногим. Эти строки, веером разбегающиеся из-под моего пера, не в состоянии передать, что чувствует взрослый, с поседевшей головой человек, проплутавший без передышки по жизненным джунглям и вдруг случайно наткнувшийся взглядом на торчащий в стволе старого дерева ржавый крюк, где когда-то висели его детские качели. Пощипывание глаз при этом исчезает порой только вместе с отлетанием души. И не так уж важно, вырос ты среди книг и цветов либо дворов, сараев и помоек.

Через открытое окно ветерок освежал щеку «патрона». Вдали залива врастал в небо купол кронштадтского собора. Уже чуть стемнело, но венец купола до странности долго сопротивлялся тьме.

Сразу после избрания Собчака депутатом Верховного Совета, когда их семья, по мнению жены, наконец-то стала «не хуже других», он тут же заразился волнительным вирусом усадебного домостроя. Вероятно поэтому «патрон» с интересом поглядывал на мелькавшие по обе стороны шоссе грандиозные дачи этого элитарного пригорода и расспрашивал меня о месте задуманной реализации скандально нашумевшего проекта строительства ленинградского «Диснейленда». Поселок Лисий Нос, где затевался этот проект, был еще далеко, и поэтому я принялся рассказывать об истории известных мне строений, мимо которых мы проезжали.

За гостиницей «Репинская» внимание «патрона» было обращено на бывшую шашлычную. В ней когда-то вполне могли гулять подвыпившие сыновья живописца Ильи Репина, «Пенаты» которого находились поблизости. С рассветом кооператорства эта шашлычная перешла в руки семьи Козырицких, где роль главы с коммерческим успехом играла жена Мара ( умная, оборотистая, с волчьей хваткой, но по нелепому капризу природы оказавшаяся женщиной. На правах вечного пионера-шалуна у нее есть муж Славик, с огромным задом и взглядом воришки, сердечно-пухлотелый, но молодой, с лицом, измученным нынешним превосходством преуспевающего кооператора. Сам он в прошлом повар, способный, похоже, лишь красть мясо из столовских щей, но твердо убежденный в том, что тот, кто не обворовывает государство, наносит непоправимый ущерб своей семье. Его идеал, судя по разглагольствованию в моем присутствии ( абсолютная беспринципность и бешеная работоспособность в углядывании всего, что плохо лежит. Основным капиталом бывшего повара является жена Мара, эксплуатация которой сделала Славу уже почти миллионером.

Собчак как-то странно оживился и несколько раз переспросил у меня его фамилию, при этом что-то пошутив насчет надежности моей «безграничной» памяти. Нисколько не удивлюсь, если мы когда-нибудь увидим в шлейфе свиты «патрона» Славу Козырицкого. Люди с такими данными смогут пригодиться Собчаку при скупке с последующей перепродажей захваченной у государства, а значит у народа, недвижимости и земли на этом великолепном побережье залива вблизи города, где он пока обитает.

Подобный вывод я сделал после знакомства с несколькими допарламентскими приятелями «патрона», вынырнувшими из глубин скудно материально обустроенного, обычного профессорско-преподавательского периода жизни Собчака, когда он стремился к любому, даже мелкому доходу, не облагаемому налогом. Правда, тут можно погрешить против истины, называя их приятелями. Этот тип человеческих отношений подразумевает нечто совсем иное тому, что мне пришлось наблюдать. Могу лишь предположить: ни приятелей, ни друзей в хорошем, общечеловеческом смысле, у Собчака тогда не было.

Мне вспоминается некто Юрченко. У него была внешность сильно ассимилированного китайца, в очках с толстенными стеклами и редкой, пегой, тонкопроволочной растительностью на подбородке. Поведением он походил на кота, почуявшего близость собаки. Меня с ним познакомил Собчак у себя дома, где они полушепотом обсуждали что-то «важно-государственное». Каково же было мое изумление, когда я обнаружил того самого Юрченко торгующим арбузами у метро «Проспект Просвещения». На этот раз «кореш» Собчака был в шляпе, снятой с огородного пугала, и драном переднике с прилипшими комьями грязи. Припарковавшись, я, дабы не ошибиться, подошел рассмотреть получше. Пока выбирал арбуз, мы разговорились. Я действительно не ошибся. Это был Юрченко. Причем, судя по всему, меня не узнавший. Он вдруг, ни с того, ни с сего, показал мне на стоящую около арбузной кучи молодую женщину монголоидного типа и с гордостью владельца дорогого колониального сувенира сообщил, что это его «китайская» жена, привезенная из поездки в ту страну. По тону разговора и пафосу я смекнул: у Юрченко, вероятно, есть «русские» или еще какие-нибудь жены, добытые в местах, где ему пришлось побывать.

Покупателей совсем не было, так как цена арбузов собчаковского дружка превышала почти вдвое расхожую, и я спросил, почему он не боится такой разницы, которая тогда еще называлась спекуляцией. Владелец восточной жены мне охотно и бодренько разъяснил: на это ему, мол, плевать. У него есть высокопоставленный приятель, и он, если что, поможет. На мой недоуменный вопрос, кто же в нашем городе такой всемогущий, Юрченко, не чувствуя подвоха, громко изрек: «Собчак!».

Оберегая «патрона» от такой громкой «рекламы», я на следующий же день за обедом кратко пересказал об эпизоде с «рыночником». Собчак никак не отреагировал, но спустя некоторое время представил нам с Павловым своего «арбузника» как «специалиста и консультанта по банковскому делу».

Мне пришлось еще раз столкнуться с этим банковским пилигримом. Он уже не в шляпе, а в рыжей шапке из китайской собаки на таком же небритом лице скандалил с портье гостиницы «Ленинград», требуя номер для каких-то своих друзей, и привычно угрожал, что пожалуется Собчаку. Глядя на эту сцену со стороны, сам собой напрашивался вывод: с банками у нас в городе будет все в полном порядке. Банковское дело теперь в надежных руках.

Я уверен: то были не ошибки «патрона». Ведь Собчак прекрасно знал, что любую, самую беспорочную систему смогут погубить пороки исполнителей. Методом проб и ошибок сложнейшие механизмы регулировать нельзя ( это известно всем. Разрушение системы после этого неизбежно. А так как время демократического безделья явно затянулось, то «патрон» сознательно заранее готовился свалить вину на невежество собственноручно расставленных викариев.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.