Глава шестая. Волшебное Перо и Дама Пик

А после хандры и тумана — зима! И нет тусклых фонарей, нет слякоти, нет Петербурга! Замело всё, засыпало! Лишь полыхает огнями над огромным сугробом верхний этаж одинокого барского дома.

Это Подмосковье, городок Клин, дом, который нанимает сочинитель музыки господин Чайковский.

В прихожей верный слуга и домоправитель Алексей Сафронов, только что выбегавший на улицу, топает ногами и трёт щеки. Мороз! Круглолицый, аккуратно одетый Алексей с удовольствием прислушивается к шуму, доносимому со второго этажа, из гостиной.

А в гостиной оживление и беготня. И если заглянуть в щёлку двери — видно, как снуют по деревянному паркету господа и дамы в самых невероятных костюмах. Однако Петра Ильича среди них нет. Он сейчас только должен возвратиться со своей ежевечерней прогулки, на которую никогда никого не берет. Его-то как раз и выбегал встречать Алексей Сафронов.

Наконец слышатся шаги. Слышно, как Чайковский стряхивает с себя на крыльце снег. Как снимает в передней шубу. Как притопывает замерзшими ногами, как поднимается по лестнице на второй этаж в гостиную.

И тут же изо всех углов гостиной, увешанных фотографиями родственников и портретами музыкантов, бросаются к нему какие-то незнакомые люди. Здесь офицеры в роскошных мундирах и франты во фраках, со шляпами-цилиндрами в руках. Здесь боярин в долгополом кафтане и кузнец в кожаном фартуке, с рыжей огненной бородой. И даже чёрт с длинным хвостом и коровьими ушами!

В первое мгновение Петр Ильич теряется. Но затем замечает что-то знакомое во всех этих людях с масками на лицах. Внезапно он понимает: «Да ведь это ряженые! Только обряжены они не в деревенскую одежду, а в костюмы персонажей из моих собственных балетов и опер. Вот печальный поэт Ленский из «Евгения Онегина». Он, как и пристало поэту, в черном плаще, с томиком стихов в руках. А чуть подальше — отвратительный мышиный король с тремя головами из балета «Щелкунчик». Ещё дальше, в углу кто-то оседлал самого черта и скачет, и скачет на нем! Ну, прямо, как в опере «Черевички»!»

— Приветствую вас, друзья! — восклицает Петр Ильич. И узнанные персонажи отвечают ему радостными криками. А затем начинают петь и разыгрывать настоящую оперу. Оперу о самом Петре Ильиче. О его жизни. О том, как сильно воздействует его музыка на людей.

Быть может, эта наспех сочиненная опера была не слишком умелой, но зато играли и пели ее весело и от души!

А в конце музыкального спектакля кузнец в кожаном фартуке и боярин в кафтане поднесли Петру Ильичу настоящее Золотое Перо. И тут все сняли маски и зааплодировали. И оказалось, что дородный боярин — это издатель произведений Чайковского и верный его друг — Петр Иванович Юргенсон. А офицер — брат композитора Модест Ильич. А кузнеца Вакулу изображал лучший ученик Петра Ильича профессор Московской консерватории — Танеев. Все они специально приехали в Клин, чтобы немного отвлечь Чайковского от непрерывных занятий и встретить с ним вместе Рождественский праздник. И, конечно, вручить ему подарок: Золотое — и как все дружно и враз закричали — Волшебное Перо. Перо, которым Петр Ильич будет продолжать писать свою волшебную музыку!

И вот веселый вечер закончился. Умаявшиеся гости уснули в отведенных им комнатах. В огромной гостиной остался один Петр Ильич. Он подошел к роялю и смотрит на игру отражений в его черной полированной крышке. Он смотрит на блуждающие огоньки и вспоминает свою жизнь.

Да, кажется, всё у него есть: и почёт, и слава. Даже Волшебное Перо, о котором шептала фея Сладкой Печали, ему подарено. И вдохновение теперь почти всегда с ним! Но… Но…

Гримасничает на письменном столе фарфоровый Пьеро! Принц грусти. Владетель подземных кладовых печали. И обдаёт сочинителя музыки холодом дыханья, пугает блеском своих богатств.

Нет, нет! Скорее спать! Согреться в теплой постели!

Однако за окном уже разгулялась Рождественская ночь. И Петр Ильич на одну лишь минутку присаживается на цветастый диван с высокой изогнутой спинкой, чтобы получше вслушаться в эти ночные звуки. И прикрывает глаза. Но вместо того, чтоб слушать — вновь думает. Думает о том, что всё бы ничего… Да вот только стала являться ему по ночам одна злая и крикливая старуха, — Дама Пик.

А надобно тебе знать, что незадолго до описываемой нами Рождественской ночи, сидя безвыходно на вилле Боччони, что близ итальянского города Флоренции, композитор написал оперу. Всего за 44 дня написал! И оперу эту поставили в Петербурге. А затем в Москве. И называлась она «Пиковая Дама». В опере этой был офицер Германн, который играл в карты, и его возлюбленная — Лиза. И была старая графиня, мучившая свою воспитанницу Лизу и знавшая секрет трёх карт, но не желавшая этот секрет открывать. Были и многие другие, те же почти лица, что и в повести Александра Сергеевича Пушкина.

И вскоре музыку эту, эту оперу сыграл оркестр, и спели певцы. И слегка протанцевали танцоры. Опера всем очень понравилась. И самому Петру Ильичу тоже понравилась. Так понравилась, что стал он даже жалеть: отчего нет у оперы продолжения? Продолжения и вправду не было. Да и быть, конечно, не могло. Но вот, вместо продолжения, стал сниться композитору один неприятный сон. И во сне…

— А! Вот, опять!

Сквозь всхлипывания и завывания Рождественской метели послышался стук, и загремело что-то.

«Должно быть, кому-то из гостей не спится», - подумал Пётр Ильич. Только он это подумал, как за дверью кто-то тонко и пронзительно крикнул:

— Дама Пик!

Не успел отзвучать этот вызывающий и нелепый крик, как дверь в петербургской квартире Петра Ильича, в прекрасном доме с львиными головами и крохотными балкончиками, на Малой Морской клице, — отворилась. И в отворенную эту дверь вступила старая графиня. А с ней — целый выводок чванливых карлиц, шутов в крапинку и приживалок в полосочку. Сзади них мыкались какие-то тени, очень напоминающие сестрицу-Зависть и братца-Греха…

Пётр Ильич тотчас встал с дивана и поклонился.

А графиня опустилась в кресло и долго и тяжело дышала, запрокинув голову и закрыв глаза. Внезапно она разлепила веки и дребезжащим, как разбитый возок, голосом сказала:

— Ты, Пётр Ильич, хотел продолжения?

— Да, ваше сиятельство, — ответил композитор. И снова учтиво поклонился.

— И ради этого ты тревожишь меня в моем собственном доме?

— Помилуйте, ваше сиятельство. Нанимая эту квартиру, я ничего такого не предполагал…

— Так знай же: я жила здесь. И раз уж ты сюда попал, то так просто тебе отсель не выбраться. Будет, будет тебе продолжение, да только не такое, какого ты желал!

И графиня, вмиг приободрившись, трижды хлопнула в ладоши. Тут сразу всё перевернулось, переменилось…

И оказался Петр Ильич снова, в Мариинском театре. На генеральной репетиции своей «Пиковой дамы». Заторопились к своим пюпитрам музыканты. А певцы, прочистив горлышки, изготовились, как это и положено в операх, исполнять дуэты и арии. Дирижер взмахнул своей палочкой.

И… поехал по мостовой воз с битыми горшками! Загремели кованые колеса. Завизжали плохо пригнанные друг к другу доски. В общем, началась не музыка с пением, а ерунда со скрипением! И все, кто был на сцене и за кулисами, в недоумении замерли. Тогда дирижер решил начать всё сначала. И снова взмахнул палочкой. И опять покатилось железо по битым горшкам!

Здесь не выдержал Петр Ильич. Ведь никогда такого в его операх не бывало! Подбежал он к дирижеру, стал смотреть в ноты, в партитуру. Святые угодники! Ничегошеньки из того, что он писал, — в нотах нет! А есть белиберда, есть сор и разброд какой-то! И на каждом нотном листе вместо вступления, вместо дуэта Лизы и Полины, вместо иных-прочих авторских красот записано: ария графини, выход графини, куплеты графини…

Из всех углов и заулков торчит пучком чертополоха: графиня, графиня, графиня!

Но всё ж отыскалось в нотах одно чистое, живое место. Это была сцена в казармах, где жил герой оперы офицер Германн. И вот по указанию Петра Ильича быстренько переменили на сцене декорации. Появилась комната Германна. Комната весьма просторная, в ней — стол, кровать, шкаф.

Появился в этой комнате и сам Германн. Он стал перечитывать письмо от своей невесты Лизы. В этом письме Лиза просила его прийти на свидание. Прочитав письмо, Герман стал снова вспоминать обо всём, что с ним приключилось. Вспомнились ему карточные столы, полные денег. Вспомнились ухаживания за прелестной Лизой. Вспомнилось, как вместо того, чтобы встретиться с Лизой, он, пытаясь выведать тайну трех карт, прокрался к старухе-графине. И как скупая и жадная старуха тут же умерла от злости.

В этом месте по распорядку оперы должен был явиться Германну призрак графини. Но вместо призрака, обряженного в ловкую прозрачную кисею театральными художниками, обрушилась вдруг на сцену. Мариинки… сама графиня! Вместе со всеми своими шутами и карлицами обрушилась. Обрушилась и крикнула:

— Три карты, три карты, три карты!

И тут всё в театре перевернулось вверх дном. Упал на сцене Германн. Раскрошился и перетёрся в пыль оркестр, разорвались, как бумажные листы, декорации. Словно игрушечные, стали шататься и трескаться стены.

А графиня направилась прямиком к композитору:

— Вот мы и встретились! — проскрежетала она. — И оперу твою я по своему переделала! Но ежели хочешь, — можем с тобой договориться, — продолжила старуха. — Ты отдаёшь мне в полное владение всю свою музыку (очень уж она кой-кому не по нраву!) и в придачу свое Волшебное Перо. А я тебе взамен — жизнь, вольную волю и — какие пожелаешь — богатства. Да вот они, твои жизнь с волей да с богатством, на этих трёх картах…

Старуха вынула из-за спины и показала Петру Ильичу три огромные, с живописный портрет величиной, карты. Причем на всех на трёх подпрыгивали и дерзко кривлялись три совершенно одинаковые карлицы.

«Ну уж нет…» — подумал, холодея, Пётр Ильич. А вслух, покраснев, оттого что приходится лгать, сказал:

— Я должен подумать… Позвольте мне немного подумать, ваше сиятельство…

— Ну думай, думай, — неодобрительно улыбнулась старуха. — Да вот еще, — крикнула она спешившему к выходу композитору, — не называй меня «ваше сиятельство». Я ведь сама — из приживалок. Все, знаешь, одному князю прислуживаю…

Но Петра Ильича уже вынесло вон из театра. Не слыша последних слов Дамы Пик, он вскочил в свою карету, крикнул кучеру: «Домой, на Морскую!»

И карета тронулась, покатила, полетела!

Но оглянулся назад Петр Ильич и увидел: рушится, словно карточный домик, театр. Вмиг от театра ничего не осталось. Рушатся дома и церкви близ театра. И стелятся эти разрушения именно за ним, за Петром Ильичом! А дальше, впереди, справа и слева, раскинулся перед изумленным композитором совершенно обезлюдевший Петербург. А позади… Позади, по ровно-точным снайперским улицам, громадным комом сора несётся ему вослед графиня со своей свитой…

Тут понял Петр Ильич: на Малую Морскую ехать ни за что нельзя! Там-то графиня его как раз и настигнет…

И полетела его карета к петербургским окраинам. Где-нибудь там, в садах и парках, прекрасных осенью, прекрасных и зимой, думал укрыться от Дамы Пик напуганный до смерти композитор! Но вот беда: куда ни свернет карета, везде вырастают одни казармы, — одноэтажные, обшарпанные, мрачные… А из подслеповатых их окошек — какие-то хари торчат. И смеются! Гибельным смехом смеются! А поверх казарм вновь вырастает силуэт графини. Ну а с ней, конечно, и Зависть, и Хандра, и Грех, и гадкий Софир из полузабытых детских грёз…

Тем временем карета Петра Ильича неслась уже вдоль загородной, не окованной по берегу гранитом Невы.

Вот карета поравнялась с какой-то громадной каменной глыбой. И внезапно, зацепившись за выступ этой глыбы, опрокинулась. И Петр Ильич, вывалившись из кареты, затеял зачем-то через глыбу эту перелезать. Но не удержался и стал скользить по ней ниже, ниже, в пропасть, в Неву…

И в тот же миг — грянул выстрел. Это ударила пушка с Петропавловской крепости.

Ударила пушка, и вся наволочь в один миг схлынула. А Петр Ильич хоть и с немалым трудом, а разлепил глаза. И увидел, что сидит он одетый в своей гостиной, в кресле, под Москвой, в Клину. И никакой старухи рядом нет и в помине. Только на полу, у стола лежит пиковая дама из игральной колоды, насквозь пробитая подаренным накануне Золотым Пером.

И еще увидел Петр Ильич дрожащий в окне рассвет. И подумал, что и вся его жизнь такой же вот зыбкий, рассветный сон. А не сон лишь далекий Воткинск, где он впервые услышал грозную и так никогда полностью и не записанную им музыку.

Но раз есть Воткинск, значит, есть и другая, всамделишная жизнь, где за прозрачной кисеей всё длится и длится Рождественская ночь, пишется и поётся хрупкая и драгоценная музыка.

А коли так — долой тоску и хандру! Пусть владычествует над всем крепкая, сахарная, накрепко вмерзшая луной в рассветное небо — радость!

Вот и всё, что хотел я тебе рассказать. А уж сказка это или история, решишь ты сам, когда станешь взрослым.

Но только знай: Волшебное Перо — существовало! Потому что только таким Пером можно было записать всю ту музыку, которую услышал грустный Петр Ильич, наш несравненный Чайковский…