Письмо А. И. Солженицына

27. 12. 67. Рязань

Уважаемая Ольга Львовна!

Ваши записки произвели на меня очень приятное впечатление (я думаю, что не кощунственно зек зеку так сказать, ведь для нас этот материал — обычный). Они — лаконичны, емки, без украшений. Они человечны: главное внимание — к окружающим, оттого с интересом и с симпатией читаются.

Я думаю, Вы избрали правильное решение — не пытаться проследить и описать весь Ваш лагерный путь последовательно. Этим самым Вы поднялись выше обычных старательных мемуаров, композиция разорвалась, но к пользе Записок: выделились хорошие новеллы — «Бася», «Ненависть», «Алтунин» и отличная, великолепная «Золото». Очень свежо (ни у кого до сих пор не встречал) — о «вольной» жизни 1946—49 годов (здесь неплохо бы и подробней) и о «детском» потоке 48–49 годов (только сомнение: ведь он должен был непрерывно идти с 1940-го, по мере возрастания детей). И ссылку (если она у вас была не слишком благополучна) Вам бы следовало описать: замечаю, что о лагерях вообще гораздо больше написано, чем о ссылке.

Хочется особо отметить описание суздальского неба (вообще неба!). Эпиграфы же Ваши мне не кажутся удачными, я бы все их опустил. Ваши тюремные стихи тоже лучше бы сократить, привести в отрывках.

Я надеюсь, что в то (уже недалекое время), когда наконец записки бывалых зеков получат свой альманах, Ваши найдут себе там достойное место.

Сегодняшние общественные взгляды автора остаются довольно неясными: в чем именно они обогатились на тюремном пути. Необязательно, конечно, Вам их и разворачивать. Но недопустимо оставлять тот вывод из сцены с Колмогорским, который Вы сделали («звериный оскал» и т. д.). Если это — и сегодняшняя точка зрения автора, то многое же Вы упустили на тюремном пути. Сам Колмогорский как лагерный придурок с салом и водкой может быть Вам естественно неприятен, но в его взгляде на вашу бригаду есть страшное историческое «око за око», где первый начал не Колмогорский. Ведь Ваша же Мотя-«Эдисончик» (потрясающий образ!), и Прохоров (замечательный), и упоминание о «раскулаченных» женщинах (пора бы «раскулаченные» брать только в кавычки, ведь «враг народа» Вы берете) дают основание думать, что Вы иначе смотрите на проблему. Самое страшное преступление было совершено именно и 29—30-м году, остальное было уже — неизбежным следствием.

Не следовало бы Вам в слишком сильных выражениях хвалить лагерный труд как «спасение». Раз Вы поняли, что Ваш с/х труд был нетипичен для лагерей, то и не надо гимна. Не «3–4» сезона мог выдержать мужчина в забое, а 1–2 месяца (читайте Шаламова).

Есть мелкие неточности: в теплушке с Гинзбург 40 или 70 ехало? (противоречите друг другу). В Суздале по Вашим датам Вы пробыли 1, а не 2 месяца (10 мая — нач. июня). Кошевой, похороненный в Соловках, помнится не в 25 лет был посажен, а лет в 85 и отбухал 25.

Теперь еще одно важное. В таком весьма невыдуманном произведении, как Ваше, хотелось бы иметь побольше имен собственных (современная литература очень любит факт и протокол). Где можно — восстановите их. Где никак нельзя из-за обид — дайте инициалы или смените лишь часть имени-фамилии и тут же оговорите в сноске (историкам легче будет восстановить).

Моя личная просьба: если можно — расшифруйте мне такие фамилии:

Мария Вартанян

Лиза Цветкова

Женя Соболь (и Петров)

Мотя-«Эдисончик»,

и при этом укажите: могу ли я привести в весьма общем рассуждении их высказывания или элементы судеб? В каком сокращении я их могу при этом назвать?

И уж во всяком случае я не понимаю мотивов, по которым Вы не упоминаете автора и название той книги, которая была в тюрьме БУЛЫЖНИКОМ, положенным в Вашу протянутую руку? Так, все углы обходя, мы никогда не поймем, не оценим и не исправим своей истории.

Желаю успеха в окончании Вашей работы!

Солженицын