Эпилог

Эпилог

8 мая 1945 г. уцелевшие солдаты Курляндской армии шли в плен. Так началась финальная фаза войны, борьба, так существенно отличавшаяся от тех сражений, что нам приходилось переносить прежде. Началась отчаянная борьба за выживание, война, в которой существовало мало средств защиты.

Согнанных, как стадо, нас вначале держали в открытом поле или на лесной опушке. Когда голод усилился, мы отчаянно пытались добыть пропитание в поле, жевали кору деревьев, стараясь отогнать терзающую боль голода, пожиравшего и ослаблявшего нас.

В конце концов мы пришли в большой лагерь, расположенный на бывшем бумажном комбинате в городе Слока, на берегу Рижского залива. Тут мы получили первый скудный паек, в придачу к которому выдавалась дюжина папирос и десять граммов сахара. Нам объяснили, что папиросы и сахарный рацион — такие же, какие полагаются младшему офицерскому составу Советской армии, и мы были удивлены, узнав о таком неравенстве в «армии рабочих и крестьян». В германском вермахте все звания всегда получали один и тот же рацион.

С нами не раз беседовал один офицер-зенитчик, попавший в плен в Сталинграде в январе 1943 г. Этот лейтенант, член Национального комитета германских офицеров, возглавляемого другим, более известным из уцелевших в Сталинграде генералом фон Зейдлицем, получил подготовку «политрука» в московском лагере для военнопленных. Он умолял нас принять ленинско-коммунистическую идеологию, без устали рассказывая о новом мире, в котором мы должны жить, о мире, который может стать лучше только через коммунистическую систему. Его высказывания курляндскими солдатами чаще всего воспринимались с безразличием; однако эту политическую риторику некоторые личности встречали с энтузиазмом, некоторые из них, может быть, воспринимали как лучший шанс на выживание в этом ужасном испытании полное сотрудничество с властями, в чьих руках находилась наша судьба.

В течение нескольких следующих дней распространялись пропагандистские документы. Чтобы избавиться от скуки, некоторые солдаты начали учить русский язык. Другие пробовали заштопать изношенную одежду, а некоторые из кусков униформы изготавливали грубой работы нарукавные повязки «Курляндия».

Наконец нам разрешили писать письма. Из-за отсутствия письменных принадлежностей и конвертов мы писали на любом клочке бумаги и на всяких обрывках, которые могли отыскать в своих скудных личных вещах. Письма, написанные заранее припрятанными огрызками карандашей, потом сворачивались в плотные треугольники, на которых надписывался детальный адрес членов семей. Так со всем старанием было написано более тысячи писем, чтобы сообщить членам семей, что мы пережили последние месяцы войны; однако ни одно из них не дошло до родины. Они снабжали информацией офицеров НКВД, без ведома пленных конфисковавших их письма и прочитавших содержимое, тщательно выбирая информацию для обстоятельных, всесторонних досье, которые будут неотступно преследовать нас весь период заключения.

Как-то нас поставили без рубашек в строю с поднятой вверх левой рукой, а советские офицеры-контрразведчики выискивали татуировку группы крови, что было характерно только для членов войск СС. Тех пленных, у которых обнаруживали отличительную метку на левой подмышке, быстро уводили из строя, и они просто исчезали в пустоте Советского Союза.

Однажды утром в середине июля нам было приказано готовиться к переходу. Мы построились в длинные серые шеренги по шесть человек, а нас по бокам оцепили советские солдаты в длинных, несмотря на летнюю жару, плащ-накидках. На груди у многих конвоиров висели автоматы с круглыми магазинами, ставшими нам так знакомыми за время войны. Другие охранники несли винтовки на изготовку с примкнутыми штыками, угрожающе поблескивавшими на солнце.

Мы направились длинной колонной к железнодорожной станции Слока. Среди нас были слухи, что большое число рядовых из соседнего лагеря было занято изготовлением вагонов для перевозки скота, в которых нас повезут на восток. По прибытии на сортировочную станцию была опять проведена перекличка, и нас разделили на группы для посадки в эшелон. Тревога охватила наши ряды, когда мы поняли, что начинается новый, более ужасный этап нашей жизни.

Безнадежно оглядываясь вокруг, я понял, что не удастся ускользнуть от необходимости забраться в темный проем в стене вагона, и я с неохотой поднялся в вагон для скота, а пара вооруженных конвоиров вместе с офицером методично проверяли каждое имя по списку. После того как в вагон поместили отведенное число пленных, задвинулась большая дверь, оставив нас в полутьме. Слабый свет проникал через узкое отверстие в стене вагона возле двери, где находился временный туалет, сколоченный под прямым углом из двух грубо отесанных досок, содержимое которого опорожнялось прямо на рельсы.

Мы стояли в тесноте внутри вагонов до наступления ночи. Медленно тронулись вагоны; их обитатели, прижатые друг к другу, молча раскачивались в такт движению поезда, каждый был погружен в свои мысли о доме и о том, как выжить. Мы ехали всю ночь, и, когда поезд стал тормозить, чуть ли не двигаясь ползком, через трещину в двери я смог различить увеличивающуюся рассветную полоску на горизонте. В ранние утренние часы я смутно узнал Ригу, ее силуэты на фоне неба. Мы медленно пересекли Двину, поскрипывая на спешно отремонтированном железнодорожном мосту, где в ночь с 13 на 14 октября 1944 г. я недолго постоял вместе со своим командиром перед тем, как мост был взорван позади нас во время нашего отхода в Курляндию.

Мы продолжали двигаться на восток. Поезд шел в направлении Витебска, и наше путешествие прерывалось многочисленными необъяснимыми остановками различной длительности. Во время поездки нам выдавали паек из одной соленой селедки и кусочка хлеба на человека. Иногда в дверь вагона на остановках подавали маленький бачок с водой. Поскольку мучения от жажды возрастали, сплошь и рядом мы пытались подкупить охрану на остановках. В обмен на маленькую кружку воды предлагались золотые обручальные кольца, тщательно спрятанные от вражеских солдат во время первоначального обыска. Эти страдания были особенно мучительны в задних отсеках вагонов, куда скудная доза воды часто не доходила до сотоварищей, поскольку бачок к тому времени уже пустел. На этом этапе путешествия моя «солдатская удача» меня не покидала, потому что я находился неподалеку от вагона, отведенного для конвоиров. Поэтому я смог обменять при случае несколько тайно хранимых папирос на кружки воды, когда нам командовали «на выход!».

Наконец мы доехали до пункта привала далеко к востоку от Волхова, где мы в предыдущие годы вели жестокие зимние бои к югу от Ладожского озера. Тут для размещения нам выдали просторные американские палатки. Раздали паек — большие деревянные бочки с соленой рыбой и ящики с капустой. Старший немецкий офицер поручил мне организовать полевую кухню для распределения и приготовления рыбы и капусты. К нам были подключены несколько рядовых пленных из соседнего лагеря в качестве поваров и рабочих по кухне.

Вскоре было приказано снять с мундиров и фуражек отличительную нацистскую эмблему вермахта — орла, держащего в когтях сплетенную свастику. Продолжались обычные грабежи пленных конвоирами и советскими контрразведчиками. Было отобрано все, имевшее денежную ценность, любой предмет, который можно было рассматривать как сувенир. За нашивкой-кокардой своей офицерской фуражки с козырьком я спрятал маленькие наручные часы, которые избежали отъема. Власти тут же конфисковали все бумажные деньги, обнаруживаемые при обыске. Из-за отсутствия туалетной бумаги некоторые пленные пользовались уже бесполезными военными платежными чеками, и этой валюты было полным-полно у пленных, поскольку уже ничего не было возможно купить на поле боя. Однажды утром некоторые из нас с удивлением наблюдали, как какой-то советский лейтенант вместе с сержантом прокрались в уборную в узкой траншее, служившей нам туалетом, и стали вылавливать оттуда эти банкноты и отмывать их в ручье неподалеку. Потом мы услышали, что существовала прибыльная торговля, основанная на обмене этой немецкой валюты на рубли, чем и был вызван их энтузиазм в сборе этих банкнот.

Мной быстро овладела идея побега. Несмотря на скудный паек из рыбного супа и кусочков хлеба, мне удалось припрятать достаточно сухарей, чтобы накопить маленький запас на крайний случай, который я прятал на дне своего сухарного мешка, выданного вермахтом. Я был уверен, что в 100–200 километрах отсюда находится Финский залив, и стал обдумывать план бегства на север. Но эти надежды скоро развеялись, когда я посоветовался со своим другом Вольратом, который служил топографом при штабе Курляндской армии. Он сообщил мне, что наше место находится, как минимум, в 800 километрах от моря, и напомнил, что скоро наступит зима. Несмотря на свое горячее желание бежать, я трезво оценил, что любая попытка преодолеть такое расстояние зимой, без необходимой еды и одежды, неминуемо приведет к смерти из-за голода или после того, как тебя поймают.

Палаточный лагерь просуществовал до конца лета, и тут пленные офицеры были разбиты на группы для перевода в различные места заключения. Большинство было отправлено в Боровичи, включая и моего давнего друга и товарища по плену доктора Леопольда Шлиппа, энергичного штабного доктора из Майнца, который впоследствии, отбыв срок лагерным врачом, поддерживал во мне жизнь в периоды тяжелой болезни из-за недоедания. Для нас остался загадкой принцип, на основе которого пленных делили по группам, и меня зачислили в небольшую группу из 40 офицеров в звании от лейтенанта до капитана, включая врача из люфтваффе.

Многие военнопленные уже были вынуждены носить грубые деревянные сабо взамен своих офицерских сапог, за которыми охотились русские солдаты, и часто сапоги пришлось отдавать конвоирам под прицелом или в обмен на продукты. Мы надели просторные сабо для долгого перехода через болотистую местность до железнодорожной станции, откуда нас везли в новые лагеря. Мне уже пришлось отрезать верх моих доходивших до колен сапог, чтоб использовать эту отличную кожу для штопки износившихся на коленях брюк, и тем самым удалось сохранить нижнюю часть своей обуви для перехода. После нескольких часов изнурительной ходьбы мы прибыли на узловую станцию одноколейки, где нас погрузили на поезд, состоявший из допотопного паровоза, к которому было прицеплено несколько вагонов. Началось наше дальнейшее путешествие на восток.

В поезде также ехало несколько бедно одетых граждан — мужчин и женщин разного возраста. Когда поезд тронулся на восток, какой-то мужчина лет сорока с полным металлических зубов ртом начал энергично нас поносить. Ругательства, обращенные к молчащему строю пленных, скоро перешли в жесты и угрозы, которые возрастали по интенсивности, пока его не прервал сержант охраны и не заставил умолкнуть.

ГУЛАГ «Гоцци»

В конце пути нас привезли на лесную опушку, на которой стояло несколько деревянных бараков, сложенных из грубо отесанных бревен. После построения к нам обратились молодой светловолосый лейтенант и политрук, сопровождаемые группой солдат. Рядом с политруком, который был узнаваем по зеленой остроконечной фуражке, всегда была какая-то молодая женщина. Нам объявили, что наша обязанность — строить лагерь для военнопленных, а самые важные элементы строительства — четыре сторожевые вышки. Вышки поддерживались четырьмя столбами из бревен и были примерно восемь метров высотой. На верху каждой вышки была небольшая площадка, накрытая необструганной дощатой кровлей. Потом мы поставили на место ограду из колючей проволоки, что стало завершением строительства этого топорного места заключения.

Через несколько дней после нашего прибытия в этот лагерь мы увидели, как возле нас остановился длинный поезд, и с него сошли примерно 200 немецких пленных. Угрюмо шаркая, нестройными рядами они прошли через ворота лагеря. Апатия была четко запечатлена на их лицах. Это были старые военнопленные, солдаты, попавшие в плен в 1944 г., когда Советы взяли остров Эзель возле Финского залива на Балтийском море. Немногие из них сдались на границе с Восточной Пруссией.

Когда колонна пленных подошла ближе, я поразился, в каком состоянии они находились, их коротко остриженным черепам и впалым щекам. Их безжизненные остекленевшие глаза смотрели прямо перед собой из пустых серых лиц. Эти ряды прошаркали мимо нас, на большинстве были знакомые, грубо выделанные деревянные башмаки, их истощенные тела, казалось, тонули в остатках формы, превратившейся в лохмотья.

Скоро была построена баня, которая считалась необходимой для того, чтобы защитить пленных от тифа. Нам постоянно угрожала эта болезнь, приносимая вшами и распространявшаяся среди населения лагеря. Вши непрестанно досаждали нам, откладывая кучки небольших серых яиц на головах и в местах тела с волосяным покровом. Сорок офицеров, поселенных в отдельный барак, были вынуждены сбрить все волосы с головы и тела, чтобы пресечь заражение паразитами. Баня использовалась как место для дезинфекции, так и для мытья, и нам дозволялось ходить туда посменно примерно каждые четырнадцать дней.

Были организованы трудовые отряды, и было так спланировано, что рабочие команды по рубке леса возглавлялись людьми из офицерских бараков под надзором вооруженной охраны. Этот план скоро был изменен, когда какой-то профсоюзный деятель из Вены, носивший на своей фуражке красно-белую полосу, собрал рядовых и произнес зажигательную речь. Вместе с самозваными коммунистами из Гамбурга они неутомимо стремились объединить и настроить рядовых пленных против офицеров.

7 ноября 1945 г., в годовщину красной Октябрьской революции, советский офицер НКВД объяснил нам через переводчика, что германский вермахт прекратил существовать. Далее он заявил, что с этих пор среди нас не будет офицеров и что впредь мы возместим через свой труд военный ущерб, причиненный России фашистами. В соответствии с этим заявлением с нас потребовали убрать с формы все офицерские знаки отличия, включая погоны и пластинки в углу воротника. Подлежали конфискации все медали и значки, был отдан приказ собрать и передать властям все предметы, способствующие «прославлению фашизма». Этот приказ вряд ли был нужен, потому что все медали и значки уже были давным-давно отобраны у пленных советскими солдатами в их бесконечной погоне за сувенирами и вещами для торговли. После этого последнего приказа убрать все знаки отличия стало ясно, что нас лишили всяких прав и что мы целиком зависим от милости наших поработителей. Любая ссылка на права военнопленных по Гаагской конвенции была бессмысленна.

Вместе со старыми военнопленными были Кристиан Буркхард из Ворнесберга, Эмиль Глатц из Эбхаузена и другие люди из моих родных мест. Как-то воскресным утром я попробовал организовать из этих людей небольшую хоровую группу. Это пришлось не по душе антифашистской группе в лагере, которые сочли эту попытку за угрозу их власти, а я был заявлен как личность, способная к побегу. В ходе последовавшего обыска среди моих вещей русские нашли маленькую иглу компаса, запрятанную глубоко в клубок из носков.

Теоретически эту иглу можно установить на маленькую деревянную щепку, и она покажет север в попытке бегства через болота, и в наказание за это нарушение я был помещен в карцер на неопределенное время. Проход через офицерский барак был разделен стенками, отчего образовалось пространство два метра на два. Вход в эту камеру закрывался широкой дверью, сколоченной из толстых досок, которая снаружи запиралась на металлический засов. При задвинутом засове дверь изнутри открыть было нельзя.

Однажды меня вывели из камеры, чтобы дать кусок сырого хлеба и чашку жидкого капустного супа. В связи с приближением зимы становилось все холоднее, а в камере было холодно что днем, что ночью, несмотря на наличие большой железной печки, у которой недоставало дверцы. Этот очаг, возможно, использовался для обогрева бараков до того, как был оборудован мой карцер; тем не менее, нам его запрещалось использовать для обогрева.

В одну из моих коротких отлучек из камеры Кристиан Буркхард встретил меня возле уборной и украдкой передал несколько щепок на растопку вместе с кусочком трута, кремнем и куском стали, с чем я смог бы разжечь маленький костер. Я затолкал все это во внутренний карман брюк, что не привлекло внимания охранника, поскольку у меня отобрали ремень, и мне приходилось поддерживать штаны на поясе. Так у меня появилась возможность разжечь небольшой огонь в моей печке без дверцы. После нескольких минут в роскошном тепле я разомлел и уснул на полу рядом с печкой. Спустя короткое время я проснулся, задыхаясь от дыма, заполнившего камеру, и стал ловить ртом воздух. Дело в том, что небольшая горящая щепка вылетела из печки и подожгла пол в камере, и теперь мне грозила опасность задохнуться. К счастью, мимо меня в уборную и назад постоянно ходило много пленных, страдавших от дизентерии. Я подкатился к двери камеры и через щель в двери глубоко вдохнул свежий воздух; потом стал кричать «Пожар!». Скоро меня вытащили без сознания из заполненной дымом камеры в обгоревшей одежде и с небольшими ожогами, а пожар потушили, забросав пламя снегом.

Когда я пришел в себя в полдень, то удивился, оказавшись на своей старой койке в бараке. Внутри было пусто, так как его обитателей забрали в трудовой отряд. Один из охранников, которого мы прозвали «одноглазый» из-за его косины, скоро отвел меня под штыком к коменданту. В слабо освещенной комнате меня мрачно приветствовали два человека из антифашистской группы, заключенный немец польского происхождения, служивший переводчиком, и немецкий и русский лагерные врачи. Последний был евреем из Ленинграда. Также присутствовал политрук и его постоянная спутница.

Разбор проходил под председательством коменданта, и мне было сказано, что меня обвиняют в поджоге, саботаже и намеренном уничтожении советской собственности и что меня ожидает суровое наказание за эти серьезные преступления.

Моя ссылка на Гаагскую конвенцию и соответствующие условия содержания военнопленных с соблюдением международных прав позволили мне объяснить коменданту, что произошло. Я сказал ему, что лишение сна вместе с одиночным заключением в холодную погоду без тепла или теплой одежды считается нечеловеческим обращением. Поэтому я решил развести небольшой огонь, чтобы не замерзнуть до смерти. Я сказал об отсутствии еды у пленных, а в заключение заметил, что если моя смерть уже предопределена, то как военный офицер я предпочел бы пулю.

После этой фразы среди присутствовавших поднялся громкий шум. Переводчик подробно объяснил мне, что комендант заявил, что «ни один немецкий офицер больше не умрет в русских лагерях!». Меня немедленно отвели под охраной в лагерную столовую, где дали двойной паек супа и хлеба.

Рабочие бригады посылались в занесенные снегом леса, где они валили деревья вручную. Вся работа в лесу велась без применения машин: деревья рубили топорами и пилили поперечными пилами; потом стволы расщеплялись с помощью киянки и клиньев. Скудный паек не мог нам дать достаточно калорий, чтобы заниматься таким требующим усилий трудом, и скоро в наших рядах произошли первые потери.

Земля по периметру лагеря промерзла до состояния бетона, и приходилось тащить тела умерших к болоту, где грунт был мягче для захоронения. Там мы соскребали покрывающий снег и клали умершего в месте его вечного успокоения; во время таких похоронных работ я отыскивал клочки земли, где подо льдом находилась дикая клюква, служившая нам источником необходимых, хотя и редких витаминов.

Среди умерших был и Саротти. Это не его родовая фамилия, но он был из хорошо известной ганзейской деловой семьи и управлял шоколадной фабрикой Саротти в Северной Германии. Его койка в бараке находилась прямо подо мной, и однажды утром я, проснувшись, обнаружил, что он лежит со вскинутой головой, а на подбородке уже высохла маленькая струйка крови. Мы оттащили его на болото для захоронения вместе с другими умершими этой ночью.

Ряды покойников продолжали расти, и среди них был учитель Герман из Онстметтингена, молодой Дрешер из Эндрингена и другие. За зиму 1945/46 г. каждый третий из военнопленных нашего лагеря совершил последний путь на это импровизированное кладбище.

В один из теплых весенних дней капитан Гермштрувер, обер-лейтенант Гек и обер-лейтенант Шрайбер вместе еще с двумя сотоварищами, несмотря на свое плохое физическое состояние, попытались бежать. Мы ранее обсуждали возможность проскользнуть через глубокие колеи, оставленные грузовиком, которые вели под ворота, прямо на глазах у охранников. Эта маленькая группа проскользнула под воротами и забралась в склад, чтобы захватить с собой еще пайков для побега, а потом бесшумно скрыться в лесу. Земля все еще была покрыта снегом, и их попытка была явно актом отчаяния. Все мы хорошо понимали, что в таких условиях мы скоро умрем от истощения, болезни или недоедания в этом заброшенном лагере.

Спустя три дня вернулись Гек и Шрайбер. Их, жестоко избитых и залитых кровью, выставили перед строем военнопленных. Изношенная форма висела клочками на их изнуренных телах. «Так будет с каждым, кто попытается бежать!» — было объявлено нам. Капитану Гермштруверу при побоях проломили череп, и через несколько дней он скончался. Обер-лейтенант Гек, в конце концов, много лет спустя был освобожден из ГУЛАГа, и я встретился с ним в 60-х гг., когда он уже стал доктором Вальтером Геком, капитаном порта в Келе на Рейне.

Одной из причин высокой смертности в нашем лагере было полное отсутствие хлеба в течение примерно шести недель. Это произошло в середине суровой зимы, когда потребность организма в калориях особенно высока при морозе. Ходили слухи, что расположенная в нескольких километрах от нас пекарня не работала. Поэтому нам выдавали маленькую порцию хлеба, смешанного с теплой водой, в результате получался жидкий, похожий на молоко суп, почти лишенный калорий. Также говорили, что нас заставляют страдать в порядке наказания за лишения, пережитые населением Ленинграда, где во время осады умерли тысячи жителей.

В один из последних дней марта 1946 г. серая колонна утомленных людей отправилась на железнодорожную станцию, причем мы шли из последних сил, наши похожие на скелеты фигуры качались, когда мы стояли в ожидании посадки на транспорт. Хорошо зная, что наша единственная надежда на то, чтобы избежать смерти, — в переводе в новый лагерь, мы молили Господа, чтобы эта перемена принесла нам лучшие условия, чем те, что имеем ныне.

По очереди мы забрались в вагоны для однодневного путешествия в новом направлении.

Боровичи

Большой главный лагерь с примерно двумя тысячами пленных располагался на холме. Он состоял из двадцати бараков, выкопанных в земле. Ранее эти землянки использовались как рабочий лагерь и для хранения картофеля.

Там были многочисленные землянки для рядового состава, а также «испанские бараки», в которых жили испанские офицеры из Испанского добровольческого легиона. После какого-то времени, проведенного в мед-части, меня прикрепили к офицерскому бараку II. Была создана комиссия для проверки состояния здоровья и работоспособности пленных. Пленные быстро окрестили эти комиссии «мясными витринами». От нас требовалось предстать обнаженными перед русской комиссией, и во время осмотра врачи щипали плоть на наших ягодицах, чтобы определить потерю веса, которая бы указывала им нашу способность выдержать тяжелую или легкую работу. Была категория «рабочая группа III», предназначенная только для легкого труда, и «рабочая группа IV», в которую включались те, кто может выполнять самую черную и легкую работу. Последняя группа — «дистрофики» — обозначала пленных, совершенно нетрудоспособных от дистрофии и часто страдающих водянкой.

После осмотра комиссией было решено, что я страдаю от особого вида водянки, называемого отеком. При этом осмотре моя удача меня не покинула, поскольку нашему бывшему штабному медику, доктору Шлиппу, было поручено помогать советской женщине-врачу. Эта необычайная женщина делала все, что в ее силах, чтобы улучшить жизнь немецких пленных, и мы прозвали ее Куколка. После Первой мировой войны она работала педиатром во Франкфурте и свободно говорила по-немецки. По рекомендации этих двух врачей меня направили в лагерный госпиталь, где мне давали по маленькому кусочку белого хлеба. Впервые с того времени, как я оказался в плену.

Из-за ослабленной системы пищеварения и месяцев голодания в прежнем лагере «Гоцци» я страдал от постоянной дизентерии. Доктор Шлипп назначил лечение в виде чая из древесного угля, смешанного с тмином и тысячелистником или другими травами, которые имелись под рукой. После нескольких недель такого лечения я выздоровел настолько, что мог быть зачислен в «рабочую группу III», и был выписан из госпиталя.

Я делил свою кровать в офицерском бараке с моим давним другом доктором Густелем Хиклем. Мы спали на двух ярусах из досок, на которые стелили истрепанную зимнюю одежду, сейчас в основном состоявшую из ватных русских телогреек. Ватная одежда защищала от холода, но ее можно было использовать как матрас, а если необходимо, мы выдергивали кусочки ваты из куртки на растопку, чтобы тайно развести костер. Разведение костров в бараках для обогрева строго запрещалось, поэтому мы спали, прижавшись друг к другу, чтобы сохранить тепло в суровые морозные ночи.

С нами был и молодой лейтенант по имени граф фон дер Шуленбург. Советам был хорошо известен этот древний титул прусский аристократии, а до начала этой войны его дядя был германским послом в Москве. Однажды лейтенанта графа фон дер Шуленбурга под охраной увели из барака, и больше он там не появлялся. Говорили, что его забрали в Москву для «специального лечения».

Лагерные власти организовали трудовые отряды, которые использовались по различным назначениям. Пленных направляли в качестве рабочей силы на фабрику, выпускавшую черепицу и бетонные трубы. Другое рабочее место — соседняя бумажная фабрика. В летние месяцы многие пленные трудились на заготовках торфа в близлежащих болотах. Меня посылали на резку торфа, и мы врезались в болото квадратными лопатами и складывали торф штабелями для сушки. В этом торфяном колхозе были картошка и репа, из которых готовился суп. Несмотря на каторжный труд, мы радовались редкой возможности насладиться большой порцией супа.

В конце концов, стали использовать большую паровую установку с фрезой для нарезки борозд на болотистом участке, а пленные тогда стали нарезать и складывать штабеля черно-коричневого торфа для сушки и сбора. Также стала использоваться очень непроизводительная машина времен еще царской России. Эта машина приводилась в движение паром, а топливом для нее служил торф, ранее часами готовившийся ценой напряженного труда пленных. Чтобы выкроить перерыв в тяжелой работе, мы иногда находили нетронутые ветви деревьев и пни, захороненные под торфом, подбрасывали их куски в работающую машину, отчего ее механизм заклинивало. Так иногда выигрывался час или около этого нужного отдыха, пока шло время на устранение плотно застрявшей помехи.

Мы стали получать ежедневно офицерский паек из 10–15 папирос и 5 граммов сахара. Рядовой состав получал махорку. Сейчас внутренние лагерные власти состояли из немецких коммунистов, а пленные оставались под контролем этих групп коллаборационистов как внутри, так и вне лагеря. По пути на работу нас эскортировали эти привилегированные личности, носившие особые знаки отличия на рукаве. Мы называли этот эскорт «конвоем». Их сразу можно было заметить по лучшей одежде и здоровому внешнему виду, и среди других привилегий им выдавался щедрый паек. Их сотрудничество с Советами в надежде на раннее освобождение имело обратный результат, поскольку оно было важно для советских властей в пропагандистских целях и для управления крупными массами пленных. В некоторых случаях, к большому их неудовольствию, им было суждено выйти на свободу вместе с последними пленными.

Пленные получали свой суп в деревянных мисках, и при выдаче пищи строго следили, чтобы каждый пленный получил одинаковую порцию из десятилитровых ведер. Одно ведро супа полагалось на каждый организованный отряд из десяти пленных. Для взвешивания каждого кусочка черного хлеба использовались небольшие весы, а получение сухарей было распределено по сменам, и каждый человек получал по очереди сухари. Мы знали, что сухари содержат больше калорий; отсюда эта порция хлеба высоко ценилась. В офицерских бараках дисциплина, которую они вели у себя, строго поддерживалась, потому что мы знали, что наша самодисциплина и сотрудничество друг с другом помогут нашим шансам на выживание.

Фабрика Ромашки — бумажная фабрика

С наступлением зимы нашу трудовую бригаду перевели на бумажную фабрику. Прекратились утомительные ежедневные переходы пешком на расстояние нескольких километров до торфяных разработок. Теперь мы получили возможность ездить на бумажную фабрику и назад, и каждое утро мы забирались в кузов разбитого «форда», чтобы начать очередной десятичасовой рабочий день. Теперь нам позволялось отдыхать по воскресеньям, хотя эта пауза в работе на фабрике прерывалась тем, что нас требовали в трудовой отряд для извлечения бревен из соседней реки.

Меня неизменно посылали в бригаду на ловлю бревен. Реку уже покрыл тонкий слой льда, нарушенный лишь в тех местах, где срубленные на севере и донесенные течением до нас тяжелые бревна извлекались из воды, чтобы далее переправлять их по суше. Для этой работы нам выдавали холщовые чулки длиной до бедра, которые не были водонепроницаемыми, и скоро из-за того, что часами находился в ледяной воде, я подхватил воспаление почки, сделавшее меня инвалидом. Мне разрешили провести в постели несколько дней с высокой температурой, так как лагерный госпиталь был переполнен больными.

Мы продолжали нести потери в своем лагере, однако уровень смертности не достиг прошлогоднего. Один из пленных, которого обычно посылали копать могилы, всегда выделялся своими большими впечатляющими усами и совершенно лысой головой. Однажды он заболел и умер от закупорки кишечного тракта, вызванной перееданием. После вскрытия выяснилось, что перед погребением он выломал у одного из умерших золотой зуб и обменял его с охраной или с кем-то из гражданских на продукты. Он принялся поглощать все, что получил за золото, и быстро заработал фатальное осложнение.

Работая в бригаде на бумажной фабрике, я близко сошелся с Гансом Гольцкнехтом, шахтером из Тироля. Там же вместе со мной был и Густель Хикль. Нам было поручено подносить на деревянных носилках на двоих человек глину к транспортеру. Как-то я разглядел на этом транспортере табличку с датой производства этой машины: «Voith-Heidenheim-1898». После окончательного возвращения в Германию я сообщил эту новость своему дяде Брюнингеру из Гайденхайма, который много лет работал в компании «Фойт». Он работал главным инженером у этого интернационально признанного производителя турбин и винтов. Во время ученичества в Эсслингене ему как молодому, бесплатно работающему добровольцу было поручено разобрать оборудование на бумажной фабрике в Кирхгайм-Тек, которое надлежало заменить более современным и производительным оборудованием. А потом его (дядю) отправили в царскую Россию для установки техники на бумажной фабрике возле Боровичей. Мой дядя провел добровольцем несколько месяцев, строя ту же самую фабрику, где много лет спустя мне пришлось работать в качестве военнопленного.

Прошли недели и месяцы. После почти двух лет заключения мы получили первые письма из дому. Наши ответы на эти безнадежные письма стали для наших семей первым свидетельством того, что мы уцелели в войне и все еще живы в плену. В конечном итоге наши товарищи из Австрии и пленные из Эльзаса были выпущены из лагеря и вернулись домой. Искусно проводимая Веной международная политика оказала влияние на наших поработителей. Ходили слухи, что и пленные из Германии тоже освобождаются. Также улучшился паек, но все равно оставался значительно ниже минимальных здоровых потребностей.

В этом лагере я также повстречался с последним офицером штаба нашей дивизии майором Дешампом. От него я узнал о судьбе других бойцов моей части. Во время нашей капитуляции в ночь с 8 на 9 мая 1945 г. капитан фон Вахтер из нашей дивизионной артиллерии сумел подняться на борт парома, который достиг с пассажирами берегов Швеции возле Мальме. В июне 1945 г. между шведским правительством и Советским Союзом было достигнуто соглашение о том, что эти солдаты будут возвращены советским властям. Шведские военные круги выразили по этому поводу энергичный протест, но оказались бессильны помешать передаче интернированных солдат. Узнав, что его выдадут в руки Советов, фон Вахтер перерезал запястья и был найден в бессознательном состоянии. Его поместили в госпиталь в Мальме, где он вылечился и впоследствии был выдан Советскому Союзу.

Как-то ранним летним утром, работая в своей бригаде, мне выпала неожиданная удача, когда я разгружал бревна с телеги, которая ранее использовалась для перевозки на фабрику маковых цветов, где их перерабатывали на корм свиньям. В уголках и в трещинах деревянного дна телеги я нашел цельные твердые семена, которые, если отделить от шелухи и жевать, давали столь необходимые организму калории. Также нам удавалось извлекать кукурузную мякоть из сырья на фабрике, которое использовалось для обработки грубой бумаги.

Капитан Вальтер Шахтерле в курляндской армии был офицером связи. Однажды утром Шахтерле в знак протеста против плохого питания вместе с испанскими офицерами отказался выйти на работу. Также намечалось, что в этом протесте примут участие и рядовые; однако последние оказались под огромным давлением антифашистской группы и не присоединились к офицерам.

Взбешенная солдатня ворвалась в бараки и с автоматами наперевес заставила нас построиться снаружи. Потом из строя вывели Вальтера Шахтерле и двух испанских офицеров и отправили в одиночки. Их приговорили к пожизненному заключению — обычно это двадцать пять лет — за саботаж и скоро перевели в другой лагерь далеко на востоке в киргизской степи. В последний момент перед их отправкой мне удалось поговорить с ним, и он попросил меня сообщить его родителям о том, что произошло. Впоследствии я смог выполнить это обещание. Отец Вальтера был генеральным директором немецкой фабрики по производству линолеума в Битигхайме и затратил еще два года на то, чтобы через шведского посредника выяснить местонахождение своего сына. В конечном итоге он сумел добиться освобождения Вальтера, тайно заплатив советским властям крупную взятку в американских долларах. Мы с Вальтером вновь встретились в 1950-х гг. и отметили это в славящемся вином уголке Германии возле Фельбаха.

Для нас перестали быть неожиданными допросы, которые происходили без системы и без предупреждения. Особенно частыми объектами советской контрразведки являлись бывшие офицеры полиции, служащие полицейского полка из Риги и немногие уцелевшие солдаты из войск СС. В результате таких допросов многие пленные просто исчезали из наших рядов, переводились в другие лагеря, где подвергались дополнительным наказаниям. В числе выделяемых пленных были командиры полков, офицеры штаба и генералы. Эти лица, пережившие мучения в России, в конце концов были выпущены на свободу в 1955 г. благодаря неутомимым усилиям немецкого канцлера Конрада Аденауэра.

Меня обычно допрашивали в присутствии двух советских армейских офицеров, женщины в форме непонятного звания и двух антифашистов, а также неизменного переводчика. Меня всегда просили повторить мое звание фашистского офицера и места, где я служил во время войны. Допрашивавшим была известна боевая история 132-й пехотной дивизии. Один из главных вопросов, похоже, концентрировался на персональном:

— Что вы ели?

— Консервы! — всегда отвечал я.

— Консервы, да, Берлин? — задавала вопрос комиссия.

— Да, да, Берлин! Из Управления снабжения сухопутных войск! — отвечал я.

Heereszeugamt — это отдел, отвечающий за поставку военной формы для армии; однако этот ответ, кажется, всегда создавал в них чувство удовлетворения, может быть, потому, что они полагали, что получили от меня информацию об официальной организации, и при повторных допросах я никогда не отклонялся от этого ответа. Комиссия пыталась вынудить меня признаться, что иногда я питался конфискованной свининой, говядиной или курятиной.

Я упорно отвечал:

— Консервы.

После одной из очередных серий моих допросов комиссия вызвала танкиста обер-лейтенанта фон Постеля. Под давлением он в конце концов признался, что однажды зарезал свинью, за что был немедленно обвинен в «краже советской собственности» и приговорен к двадцати пяти годам трудовых лагерей усиленного режима. В итоге благодаря усилиям Аденауэра он был освобожден в 1955 г.

Переезд

В апреле 1947 г. трудовая бригада подготовила вагоны для перевозки скота на станции Боровичи, оборудовав их нарами и самодельными уборными. В один из теплых дней после полудня были собраны пленные из «рабочей группы III» и посланы на станцию для переезда. Среди них был и я, и наши сердца стучали в надежде, что вот-вот начнется наше последнее путешествие к свободе. Когда поезд тронулся, я по положению солнца определил, что мы едем на юг в сторону Москвы.

1 мая поезд заскрежетал и остановился на узловой станции возле Москвы, и мы очутились на путях на западном берегу реки Москвы. Присмотревшись сквозь щели в стенках вагона, мы с удивлением увидели, как синее небо пересекают в различных направлениях незнакомые самолеты, оставляя за собой следы дыма в виде звезд. На расстоянии примерно 2 километров мы разглядели красные флаги, развевавшиеся над стенами Кремля, поскольку жители праздновали Первое мая.

Нам разрешили выйти из вагонов и оставаться между путями. Ни у кого не было и мысли о побеге, и мы были полны надежды, что наша поездка будет продолжена в западном направлении. После того как мы провели бессонную ночь, поезд тронулся, но, к нашему разочарованию, на юг, в конце концов пересек мосты через Дон и направился в глубь Кавказа. Сейчас пошли слухи, что нас везут в восстановительный лагерь, после чего можно ожидать освобождения.

ЛАГЕРЬ «ГАГРЫ»

Пока мы летним днем катили на юг, перед нами открывался плоский бескрайний ландшафт. Колонну вагонов для скота сейчас тянул за собой большой красный дизельный локомотив американского производства. По прибытии на станцию Сочи нам приказали покинуть поезд, и перед нами открылся простор белых домов, угнездившихся между кипарисами, которые тянулись до самого серо-зеленого Черного моря на горизонте.

После нескольких часов пешего марша мы пришли в лагерь из больших, обмазанных глиной бараков. Наше новое жилье обращало на себя внимание с первого взгляда, окруженное по периметру колючей проволокой и знакомыми высокими сторожевыми вышками, вознесенными в каждом углу. В лагере уже было какое-то количество пленных. Эти несчастные были перевезены из лагерей для военнопленных в Соединенных Штатах в свои родные города в русской зоне оккупации Германии, где после освобождения их тут же задержали Советы. В Соединенных Штатах эти пленные жили в заключении, существенно отличавшемся от наших мучений в ГУЛАГах. Их хорошо кормили, они отличались хорошим здоровьем, а бывших танкистов по-прежнему можно было заметить по их отличительной черной форме танковых войск, даже без нашивок.

Я прислонился к стене барака и устремил взгляд на запад, где раскаленный солнечный шар опускался за горизонт. Долгое время до нашего приезда этот лагерь был необитаемым, и скоро мы почувствовали укусы многочисленных блох, которые набросились на вновь прибывших жертв. Мы обнаружили, что наше новое жилье кишмя кишит от блох, и как только я попробовал заснуть, то на меня тут же накинулись тучи паразитов. Первую ночь я спал под открытым небом, а не на грубых досках, из которых были сделаны наши кровати. На следующее утро нам вместе с Рольфом Кайнцем, пожарником из Эсслингена, удалось раздобыть у русских немного керосина, который мы влили в трещины в глиняных стенах и подожгли. Послышалось тресканье блох, раздувшихся от крови пленных, пока мы уничтожали этих насекомых.

И в этом лагере мне выпал наиболее терпимый период жизни как пленного. Там был мягкий климат, а охрана не стремилась показать свою жестокость, как это было у нас раньше. Нам предоставлялось больше, чем прежде, свободы передвижения, а гражданское население в этом районе редко проявляло враждебность по отношению к пленным. Приютившиеся под скалами крупные растениеводческие фермы были окаймлены зелеными фиговыми деревьями и зарослями цитрусовых. Табачные плантации и кукурузные поля манили нас, и мы могли тайно выскользнуть из лагеря, чтобы собрать немного растительности для улучшения своего рациона. Хоть это и было необходимо для того, чтобы не умереть от голода, такие действия предпринимались на грани риска — кража советской собственности влекла серьезные последствия.

«Смертельная зона» между двумя рядами колючей проволоки, обозначающими границу лагеря, имела ширину примерно 5 метров. Предназначенные для легкого труда пленные работали посменно, чтобы поддерживать песчаное покрытие в этой зоне в нетронутом, разглаженном состоянии, чтобы можно было заметить любые следы ног, указывающие на то, что пленные попытались ночью сбежать из лагеря. Мы считали, что это вряд ли стоит делать, потому что было нетрудно попасть в трудовой отряд, работающий вне лагеря. Кроме того, двухметровая канава, сухая под пеклом южного солнца, вела под колючую проволоку и была перегорожена лишь грубым препятствием из спутанной колючей проволоки. Этот барьер легко было отодвинуть в сторону и выскользнуть по дну канавы из лагеря, что и позволяло совершать временные походы в деревню. Тем самым мы могли добывать немного фруктов и зеленой кукурузы, из которой мы потом варили в бараках суп.

На строительство дороги по гребню соседних гор была укомплектована рабочая бригада, а так как дорога прорубалась сквозь неровности местности, то для укрепления откосов требовалось сооружение высоких поддерживающих стенок. Я заявил русским, что имею опыт в отделочных бетонных работах, и был зачислен в эту строительную бригаду под началом венгерского капитана-кавалериста.

Однажды какой-то русский охранник решил запретить пленным покидать непосредственное место работы. Он строго потребовал, чтобы мы все время оставались у него на виду, тем самым уничтожая всякие наши надежды побродить по ближайшему колхозу, выращивающему овощи. Как-то в конце дня на стройплощадке появилась гадюка и быстро заскользила к посту охранника. Когда конвоир увидел змею, она была уже между ним и его винтовкой, которую он прислонил невдалеке от себя к корням огромного тутового дерева. Услышав крики «Змея! Змея!», он вскочил на ноги и в панике удрал.

Пленные быстро расправились со змеей, забросав ее камнями, а во время суматохи Рольф схватил винтовку и спрятал ее в густых зарослях где-то в 100 метрах от этого места. Вернувшись, охранник обнаружил пропажу своей винтовки и сердито потребовал нас вернуть оружие. Требования, встреченные нами с безразличием, быстро смягчились, и уже скоро он умолял со слезами на глазах вернуть его оружие. Было ясно, что его ожидало суровое наказание и, вполне возможно, грозило заключение, если об этом инциденте станет известно властям. Несмотря на его просьбы, мы продолжали работать, не обращая внимания на его проблемы, пока Рольф не извлек винтовку и не возвратил ее солдату. После этого он стал очень снисходителен в своем обращении с нами, а мы могли покидать лагерь на короткое время.

С помощью обломка ножовочной пилы я вырезал небольшие шахматные фигуры из обломков кедра. Когда я готовил этот грубый инструмент, мне пришлось проводить бесчисленные часы на затачивание лезвия на камнях, чтобы получить острый резец из маленькой полоски стали. Хранение ножей было строго запрещено, и этот инструмент я многие месяцы прятал в пришитом вручную внутреннем левом кармане брюк.

Меня снова охватил острый приступ поноса, и мне приказали пойти в глинобитные бараки, служившие лагерным госпиталем. Доктор Колер из Гейдельберга, позднее описанный в фильме «Доктор Сталинграда», предписал древесный уголь. И тут также впервые я увидел большие коробки с леденцами, поставлявшиеся благотворительной организацией «Карита». В коробках, надписанных по-английски, были таблетки с витамином В. Меня также удивили ежедневные посещения госпиталя неким русским майором — лагерным терапевтом. Я обращался к нему «господин майор» вместо обычного «товарищ». Титул «господин» пришел из старого русского языка, где означал «хозяин», «властитель», и использование такой формы обращения вместе с маленьким подарком из резных фигур доставило ему огромное удовольствие. Я также подарил ему написанный углем пейзаж, который его восхитил.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.