Виктор Шкловский

Виктор Шкловский

Из календаря 1940 года: «От Шкловского завтра привезут книгу о Володе».

У Лили Юрьевны была привычка — литературоведческие сочинения, воспоминания, некоторые статьи она читала с карандашом в руках, делая заметки на полях, исправляя, не соглашаясь, полемизируя и уличая. Особенно много помет она делала в книгах Перцова, Катаева, Шкловского.

Вот, к примеру, книга Виктора Шкловского «О Маяковском», «Советский писатель», 1940.

Авторская надпись: «Л.Ю.Б.! О.М.Б.! Жизнь моя прошла рядом с вашей жизнью. Много мы видели вместе. Многое я узнал от Брика, не имеющего желаний. Пытался писать справедливо.

Виктор Шкловский 9 мая 1940».

Привожу в скобках лишь некоторые пометы ЛЮ:

стр. 49 — «Ося Брик не писал и литературу презирал» (??!!)

стр. 64 — «Символистов он не любил. (?!)…написал какую-то книгу, под названием, кажется (?), «Пустыня и лепестки».

стр. 77 — «Мимо Корнея Чуковского прошел Блок, и Белый, и Горький… Он понял по-своему Маяковского и так его смял, так пересказал, чтобы публика не забеспокоилась». (?!)

стр. 79 — «Брик строил на рояле театр не менее метра в кубе и автомобиль из карт. Постройкой восхищалась Лиля Брик». (Не только я!)

стр. 81 — «…Большая картина — масло под стеклом, работы Бориса Григорьева — хозяйка дома лежит в платье. Плохая картина. Лиля ее потом продала». (Хорошая картина. Без стекла и в другой квартире.)

стр. 86 — «Л.Брик Маяковского остригла, велела ему помыться, переодела. Он начал носить тяжелую палку». (Начал носить раньше. Всегда был чистоплотен.)

стр. 87 — «Помню, был такой человек Кричевский, вероятно фабрикант». (Юрист.)

стр. 169 — «Книжка Маяковского была уже издана, Лиля переплела ее в елизаветинскую лиловую парчу». (В кожу.)

стр. 173 — «В Берлин приезжал Маяковский с Бриками. Потом они уехали, и Маяковский остался один». (Было наоборот.)

стр. 178 — «Есенин Маяковского не любил и рвал его книги, если находил в своем доме». (Любил, но полемизировал, задирался.)

стр. 179 — «На Водопьяном переулке… телефон общий, на всю квартиру». (Не общий, а наш 67—.)

стр. 195 — «Кажется, из окна через дом виден ВХУТЕМАС». (Не виден.)

стр. 205 — «Сценарий «Как поживаете» обратился в пьесу «Клоп». («Позабудь про камин, а не «Как поживаете».)

стр. 210 — «Однажды в русско-еврейской аудитории поэта приветствовали на идиш без перевода. Он встал и очень серьезно ответил речью по-грузински». (Выдумка.)

стр. 219 — «Пастернака Маяковский очень долго любил». (Всегда).

стр. 220 — «Он убил себя выстрелом из того револьвера, который снят в картине «Не для денег родившийся». (О Господи, какая чепуха.)

«Маяковский лежал в светлой голубой рубашке. (Белой.) Он не собирался умирать. Дома стояло еще несколько пар ботинок с железом» (?!)

Как тут не вспомнить Ахматову, которая, прочитав чьи-то воспоминания, воскликнула: «И такое пишут через сорок лет! Что же будут писать через сто?» А ведь Шкловский написал это всего через десять (!) лет!

А вот статья того же Шкловского в журнале «Октябрь», № 7, 1962. Тоже вся в пометах ЛЮ.

«Он хорошо знал Маркса». (Только «Капитал».)

«Он говорил: «Мы пишем друг другу жестокие вещи. Но когда мне писать, не говори, что моя последняя книга хуже, чем предпоследняя. Нельзя закрывать надежду человеку». (Это интонация не Маяковского, а Шкловского.)

«Мы странно улучшаем и переделываем биографии писателей». (Шкловский — безусловно.)

«Будем беречь поэта от одиночества, от изоляции, будем учиться дружбе!» (Шкловскому следует.)

Цитирую далеко не все, но одна фраза вызвала возмущение, и ЛЮ ее резко подчеркнула: «ЖАЛКО, ЧТО В ТОМЕ НЕ НАПЕЧАТАНО БОЛЬШОЕ ПИСЬМО О ПОЭЗИИ».

Речь идет о 65-м томе «Литературного наследства», где были опубликованы письма. Шкловский сокрушается, что не было напечатано письмо Маяковского о поэзии. Письмо НЕСУЩЕСТВУЮЩЕЕ, оно никогда и не писалось. Но читатель настораживается — в самом деле, почему Лиля Брик не напечатала его?!

Не знаю, писала ли ЛЮ об этом Шкловскому или просто с кем-то говорила о его выдумке, но он написал ей письмо:

«Дорогая Лиля!

Андроников сказал мне, что письма Маяковского о поэзии, направленного тебе, не было. Конечно, я верю. Об этом будет оговорено в моих воспоминаниях. Я очень огорчен. О письме, о его содержании и о том, что ты хочешь напечатать письмо в своих воспоминаниях, мне сказал Федор Гриц. Значит, он ошибся, я его понял так, будто он письмо хоть частью читал. (Путаница идет вокруг пись- ма-дневника времен написания «Про это», обращенного лично к Лиле, и «хоть частью» Гриц его не мог читать и не читал. — В.К.)

Почему я поверил Гоицу?…Я радовался, что есть письмо, к тебе обращенное. Без этого остальные письма еще непонятнее. Он должен был спорить с женщиной, которой посвятил свою жизнь и стих, за право поэзии говорить о любви не в шутку.

Так я понял и твои записи о разорванной поэме «Дон Жуан». Опять про любовь.

Но факт есть факт. Письма не существует и не было.

Мне жалко, что я ошибся и обидел тебя.

Новых друзей не будет. Нового горя, равного для нас, тому что мы видели, — не будет.

Прости меня.

Я стар. Пишу о Толстом и жалуюсь, через него, на вечную несправедливость во всех людях. Прости меня.

Виктор Шкловский, 17 июля 1962 года Скоро 70

Еще прости за ошибки. Пером писать — еще более не умею». (Письмо написано карандашом.)

Шкловский перепутал письмо с дневником, который поэт писал специально для Лили Юрьевны, работая над поэмой «Про это». Читатели остались дезинформированы — ведь вышеприведенное письмо с оправданиями Шкловского нигде не напечатано. А ложь и путаницу, которую он внес, можно прочитать, взяв журнал в любой библиотеке.

«Я считала лефовцев своими друзьями еще с 15-го года в Петербурге, с «Облака в штанах», с Володиных выступлений, — вспоминала ЛЮ. — С переездом в Москву сколотился ЛЕФ, собирались каждую неделю. Это было содружество одинаково мыслящих, талантливых, советских людей. Мне казалось, что я вхожу в это содружество, и принимала к сердцу близко все лефовские дела и вместе со всеми обсуждала лефовские мероприятия.

В одно из заседаний, посвященных кино, Жемчужный выругал какой-то сценарий. Ося его поддержал. Оказалось, что сценарий Шкловского. Тот необычайно самолюбив — пришел в ярость и, не помня себя, стал крыть Жемчужного и Осю чуть ли не жуликами. Жемчужный вообще человек тихий и только удивлялся, а Ося всегда относился к Шкловскому как к неврастенику, с которым не стоит связываться, и промолчал. Володи не было. А я не выдержала и предложила вместо сценария Шкловского обсуждать любой другой плохой игровой сценарий. Шкловский вышел из себя, вскочил, крикнув мне, что хозяйка дома должна знать свое место, не вмешиваться в разговоры, и убежал. Назавтра он прислал мне извинительное письмо, я прочла его с гадливым чувством. На следующий день еще одно письмо, которое я, не читая, бросила в печь».

Они не встречались долгие годы. Лишь в день смерти О.М.Брика 22 февраля 1945 года Шкловский впервые переступил порог их дома. Не сказав ни слова, он поцеловал руку Лиле Юрьевне, прошел в комнату Брика, чтобы проститься, и снова наступило отчуждение на долгие годы. Вдруг, без звонка, в 1951 году он явился из тьмы веков. Лиля сидела в шубе на балконе, после инфаркта она не выходила. Он тоже сел на балконе. Она посмотрела на него с удивлением и сказала: «Мне сегодня шестьдесят лет». — «Что ж. Такое бывает. Поздравляю». Помолчали.

«Асеева ты давно не видела?» — спросил Шкловский.

«Нет, он давно не звонил. Наверно, сделал нам очередную гадость и сам же на нас за это обиделся».

И лишь в шестидесятых годах они постепенно, незаметно стали общаться: то какое-то письмо, то поручение от Эльзы, то борьба за освобождение Параджанова, то какие-то литературные вопросы и соседство по Переделкину… И старая обида как-то притупилась.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.