Альбом

Альбом

Вообще этот альбом появился у меня так. Никогда я автографов и надписей на фотографиях не собирала и не собиралась собирать. Мне это не нравилось. Потом однажды мне подарили необыкновенный «фолиант» – он был со спичечную коробку, но, как полагается, лежал в кожаном футляре и был с золотым обрезом. Это было настоящее произведение искусства (из Италии). На футляре идут средневековые дамы (инкрустация из слоновой кости). Томик вынимался из футляра и был переплетен так искусно, что его можно открывать и писать на прекрасной бумаге. И тут я себе представила, как будет великолепно, когда все странички станут не пустые, а исписанные.

Первым альбом увидел В. Типот (подарок был сделан мне на именины). Он посмотрел, взял в руки, оценил, раскрыл и написал на первой странице:

«Краткая торжественная ода на проигрыш Риной Зеленой первенства РАБИС по теннису в 1936 г. (разряд женский одиночный).

Вы прекрасно шли вначале,

А в финале подкачали.

Что виною? Не свеча ли?

Вы ее весь матч “качали”».

Когда я прочла эту оду, я так взбесилась, что хотела швырнуть альбом на пол. Потом опомнилась: стало жалко. А дело было в том, что утром Типот видел на корте «Динамо» мой дурацкий проигрыш (недаром я вела со счетом 5:2 – самый опасный счет). А вам надо знать, что в те времена спорт не был так развит в Союзе, как сейчас. А уж актеры были от него совсем далеки. В РАБИСе только начинали играть в волейбол. Всего несколько человек страстно любили спорт, без всяких оснований. На катке я встречала Ильинского, Прудкина, Титову, Свободина. На теннисных кортах постоянно бывал Игорь Ильинский, он играл прекрасно. Но в целом заниматься спортом было как-то не принято. И если пойдешь на теннис до репетиции, а в театр потом приходишь с ракеткой, каждый будет спрашивать:

– Чего это вы с ракеткой ходите?!

То же и с коньками. Придешь – все удивляются:

– Вы что, на каток ходите?

С чего это началось у меня? Тогда у меня и друзей-спортсменов сроду не было. И учиться-то ничему не приходилось. А все равно – бежала на каток и на Стрелку (там была лодочная станция), гребла в четверке, даже на скифе ходила. Просто поверить трудно. И, надо сказать, все делала довольно плохо, на тройку, но любила спорт беззаветно, хотя, повторяю, это было тогда немодно. А в тот раз я бесилась, что проиграла слабой сопернице, и бестактная ода Типота испортила мне настроение надолго. Я даже хотела вырвать из альбома страницу. А теперь читаю с удовольствием.

Через какое-то длинное время я увидела, что листки маленького альбома действительно заполняются небезразличными для меня словами. Но в силу моего характера нецелеустремленного я не относилась к этому серьезно и часто, встречаясь с очень интересными людьми, забывала о существовании альбома. Вот однажды в жизни меня в числе других актеров (маленький концерт) Филиппов привез к Константину Сергеевичу Станиславскому, а я даже не сообразила, что могла бы тогда получить его автограф. И так все годы.

А все-таки есть удивительные слова и имена в этой книжечке…

Вот детским почерком написаны стихи Валентина Берестова. Откуда он взялся? Этого мальчика-поэта нашли в Ташкенте в сорок втором году. Нашли по его стихам, которые бродили по городу, разносимые школьниками. Отыскал этого мальчишку К.И. Чуковский. И Анна Андреевна Ахматова, и Алексей Николаевич Толстой – все сразу поняли, что его надо прибрать к рукам, чтобы он не затерялся.

Сначала Валю Берестова кормили, чтобы он стал похож на обыкновенного мальчика, а то уж очень был худой. Отец его был на фронте. Ну а дальше все остальное можно прочесть в биографии, опубликованной в его книге стихов.

И я полюбила маленького поэта за стихи, еще не зная его самого. А потом, узнав, относилась к нему как к нашему общему ребенку. Свои стихи он приносил мне (жил он тогда временно у Пешковых), как только дописывал. Такие, например:

Мне дороги асфальты матовые

И неба злая белизна,

Когда Москву до слез прохватывает

Стекающая с крыш весна.

Еще чуть брезжит вышина,

И чужды ей аэростаты,

И все еще идет война,

А рядом с ней идет весна,

Но дни еще не дни, а даты.

Затишье, но не тишина.

Это был холодный апрель сорок четвертого года. Мне кажется, невозможно выразить более точно ощущения того времени. Так его не смог описать никто.

Валентин приходил к нам всегда, и я делила все между ним и нашими детьми, водила своих детей и его в кино и театры. Союз писателей принял горячее участие в судьбе юного поэта.

Однажды в моем альбоме появились такие строки:

Я помню эту елку,

где в самый первый раз

я видел Вашу челку

и робко слушал Вас.

И понял я – на свете

Вы больше всех нужны:

замечательные дети,

настоящие ребенки —

и мальчишки, и девчонки

в Вас одной заключены.

В. Берестов

Кто-то из ленинградских друзей привел ко мне домой поэта Н. Олейникова. Я была знакома с ним еще в Ленинграде. Он читал свои стихи охотно и писал немедленно, если его просили. Мне в мой альбомчик он написал несколько стихотворений, а из написанного не мне помню шутливые стихи Н. Олейникова Евгению Шварцу:

Ты приходишь печальный в отдел,

И отдел замечает, что ты

Похудел, подурнел, побледнел,

Как бледнеть могут только цветы.

Ты цветок.

Тебе нужно полнеть,

Осыпаться пыльцой и для женщин цвести.

Дай, о дай им возможность иметь

Из тебя и венки, и гирлянды плести.

Ты, как птица, вернее как птичка,

Будешь пикать, проснувшись в ночи,

Это пиканье станет красивой привычкой…

Ты ж молчишь. Не молчи, не молчи!

У Самуила Яковлевича Маршака я много раз сидела в кабинете, в удобном кожаном кресле, и слушала его стихи, которые он читал для меня. В один из таких дней в моем альбоме появился экспромт:

Хваленой Рине Зеленой!

Устрой всемирные смотрины

И созови весь женский пол,

Но я уверен: лучше Рины

Ты никого бы не нашел!

С. Маршак, I/II 1944

Когда Михалков женился на Наталье Кончаловской, мы какое-то время с ними не встречались, а я не была знакома с Натальей Петровной. Но потом мы подружились с ней. Увидев эту книжечку, она немедленно написала:

Отныне, Рина, я готова

Делить с тобою Михалкова.

На этой же страничке кто-то приписал:

Я благодарен был бы бесконечно,

Когда б вы мне сумели разъяснить:

Его вы собираетесь делить

Продольно или поперечно?

Еще в альбоме есть строчки С. Михалкова:

Лежу больной, покрыт периной,

И жду в жару свиданья с Риной.

Это увидел С. Кирсанов. Он приходил к нам часто, просто из любви. Он очень любил и ценил К.Т.Т., и меня заодно. В книжечку эту он заглядывал иногда, а увидев подпись Михалкова, взял альбом, ушел в угол, сел за столик и долго писал. Потом прочел мне вслух:

Дабы не повторять перину

И не чесать в раздумье грив,

Всем тем, кто ищет рифм на Рину,

Вот полный список Рино-рифм:

Рина, ландрина, розмарина,

Аспирина, гардемарина,

Рину, спину, глину,

Двину, кину, пелерину,

Отрину, калину, тамбурину,

Рине, иней, синий, ныне,

Рины, смотрины, витрины,

Риной, тиной, субмариной.

Приложение:

Ринка, крынка, ринга,

Ринок, у ног, венок,

Рина Васильевна, обессилена,

Рина Зеленая, из лона я, разозленная,

Риночек, дочек, ночек, кочек.

Получилось так, что Е. Шварц, который был другом К.Т.Т. и моим другом, стал потом нашим другом общим. И мы любили его, и ценили его, и берегли его. А он был очень болен давно, и его руки, которыми он писал добрые и умные вещи, дрожали все сильнее и сильнее.

Как-то раз Е. Шварц увидел на столе мой альбом. Долго его разглядывал, читал, улыбался. Потом достал свое перо и сказал:

– Не мешайте мне, – сел за стол и стал работать. А когда закончил, прочитал нам всем вслух:

«Бедный зритель»

(трагедия)

Жена. Почему так поздно?

Муж (вбегая). Ах, она была так прекрасна! (Жена стреляет в него из револьвера.)

Муж. Нет, ты не поняла меня. Я был на концерте Рины Зеленой, которая была так хороша! (Задыхается.)

Жена. Прости мне мою грубую ошибку! (Плачет.)

Муж. То-то! (Умирает.)

На одной страничке альбома несколько строчек французской песенки. Их написал Морис Торез. Мы были в гостях у Толстых. После обеда я рассказывала ему и его жене (по просьбе Алексея Николаевича) о детях: маленькие стихи, французские и михалковские. А после этого Морис Торез пел. Такой большой, с простым, грубым лицом, он пел так нежно, музыкально песенки для крошек-малюток. Очаровательная мелодия с припевом вроде «ладушки-ладушки, ай-люли-лю-ли». Жена его подпевала. Потом М. МТорез записал эту песенку в мою книжечку.

Когда я отдала свой альбом Василию Ивановичу Качалову (это было на концерте), я полагала, что он просто даст мне свой автограф, но он положил альбомчик в карман. Спустя какое-то время я получила его обратно и была смущена тем, что мой дорогой Василий Иванович потратил на меня столько времени, вписывая на крошечные странички такое длинное стихотворение:

Прелестен твой альбомчик, Рина!

Как ты сама, он мал, но мил.

Букет имен! Ты посмотри на

Любой листок. Будь стар и хил,

Как академик Комаров,

Иль вечно юн, как Михалков, —

Все пишут здесь, что ты прелестна.

Не возгордись! Все это лестно,

Но сохраняй серьезность, – вот то,

Чем ты пленила Шмидта Отто.

И академик, и герой,

И мореплаватель, и летчик,

И музыкант, и переводчик —

Поклонников твоих здесь рой…

Какая смесь одежд и лиц,

Племен, наречий, состояний!

Из хат, из келий, из темниц

Сошлися все здесь для признанья:

Пора стать Риночке Зеленой

Народной, а не заслужённой!

Но совесть моя довольно быстро успокоилась, потому что я знала, как Василий Иванович был невероятно добр и внимателен ко всем. Как-то раз, например, он, подъезжая к своей даче на машине, встретил старого дачного сторожа. Василий Иванович распахнул дверцу машины и, посадив старика вместе с его метлой и лопатой, въехал в ворота.

Много на свете было разных альбомов – и более прекрасных, и более красивых. Но что для меня бесценно в моей книжке? Каждый, кто написал в ней несколько слов, предстает передо мной сразу. Весь его облик, вся обстановка, время, характер самого человека – все оживает в воспоминании, все предстает в моей памяти мгновенно и ярко.

Здесь добрые слова, стихи, рисунки, зарисовки. И как меня всегда волновало и трогало, что на этих крохотных страничках люди придумывали, находили возможность что-либо написать. Ведь так трудно что-то придумать, тратить время на это.

Когда мы в 1943 году были на Черноморском флоте (я об этом писала), мы бывали и на береговых батареях, и на боевых кораблях. Капитан одного корабля, М., взял у меня альбом и в своей капитанской каюте, на своем капитанском столе написал в него такой мадригал:

На борту корабля-исполина

Появилась Зеленая Рина,

И средь пушек, брони и металла

Что-то детское защебетала.

То ли мама ко мне вернулась,

То ли детство в груди проснулось?

Ни черта не поймешь, и, признаться,

Без бутылки не разобраться.

Старшина, кочегар-верзила,

Хмуро буркнул: «Вот это счудила!

Вот чертовка! И до чего же

На дочурку мою похоже!»

Эта фраза, без соли, без перца, —

От нутра матросского сердца.

Бронь зеленым снарядом разрушив,

Рина вкралась в матросскую душу.

Потом наше начальство решило отправить нас на отдых.

Сначала мы прибыли в Поти, играли в госпиталях. Бомбили Поти по ночам часто, но иногда бомбы не взрывались – там такие болота, что бомбы уходили глубоко в топкий грунт. Потом нас направили в Сочи, где все дома отдыха и санатории были предоставлены раненым и выздоравливающим. Работали мы очень много. В Сочи мы встретились с писателем Леонидом Соболевым. Он тоже много работал.

Был Л. Соболев человеком высокого роста, с правильными чертами мужественного лица, со статью и осанкой, прямо созданными для красивой, нарядной формы капитана I ранга. Да уж это был настоящий моряк. Вечером, после выступлений, мы бродили иногда по берегу моря. На горизонте вспыхивали отсветы далеких разрывов, нависали над морем ракеты и осветительные бомбы. Все это было далеко, а мы шли по берегу. Шуршала галька, и маленькие мирные волны почти без шума растекались у самых наших ног. Все это Л. Соболев нарисовал в моей книжечке и написал:

Однажды в Сочи (сезон 1943-го года) было так:

Море было – Черное,

Небо – синее,

Разрывы – красные,

Ракеты – желтые,

САБы[12] – белые,

Рина, конечно, Зеленая,

И поэтому настроение было радужное.

Л. Соболев

Когда я провожала Ирину и Натана Альтмана, приезжавших ко мне в Сочи, и мы сидели в вокзальном буфете за столиком (тогда был старый, маленький, чистый курортный вокзал старого Сочи), я увидела у себя в сумке свой альбом. И тут, не долго раздумывая, сказала Альтману:

– Пожалуйста, вот место для вашего автографа.

Как человек европейский, он не выразил ни удивления, ни поспешности, спокойно освободил место на столе, вынул из кармана какую-то необыкновенно заграничную многоцветную ручку (мы их еще не изготовляли и даже не видели) и сделал рисунок-ребус: в левом верхнем углу – роза и под ней буква R, в правом – ослик-ишачок и буква I, внизу – ножик и буква N и арбуз с буквой А. Буквы написаны латинские, а слово, которое они составляют, – русское: РИНА. И теперь я единственный обладатель этого рисунка Натана Альтмана, и никто другой его даже не видел.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.