VI

VI

Оптимистический прогноз Монтгомери: «Париж будет взят через 90 дней после высадки в Нормандии» оказался неверным. Но «неверным» в самом положительном смысле этого слова – события обогнали прогноз на две недели. Восстание против немецкой оккупации началось в Париже 19 августа, на 75-й день после высадки. 24 августа на помощь восстанию пришли французские части дивизии генерала Леклерка и американцы из 4-й пехотной дивизии.

25 августа все было окончено – Париж был взят. Интересно, что главнокомандующий союзными войсками в Европе, генерал Эйзенхауэр, брать его не хотел. Он был довольно безразличен к славе освободителя столицы Франции, а руководствовался совсем другими соображениями: во-первых, город представлял собой огромную культурную ценность, и разрушать его сражением он не хотел, во-вторых, сражение в большом городе неизбежно влекло за собой большие потери, и устраивать «второй Сталинград» генерал категорически не желал, в-третьих, его интендантство оценило, что Парижу понадобится 4000 тонн продовольствия в день, а транспорт американской армии был и так перенапряжен.

Кстати, если рассматривать приоритеты Эйзенхауэра, то, пожалуй, риск разрушения культурных ценностей Парижа он ставил пониже вопросов снабжения и возможных высоких потерь своих солдат. Самый высокий комплимент, какой только мог получить американский военный от американской прессы, состоял в том, что он «бережет жизнь наших мальчиков». Так хвалили генерала Макартура, командующего на тихоокеанском театре военных действий, и в избирательном штабе Рузвельта серьезно полагали, что это может стать трамплином для избирательной кампании Макартура на ноябрьских президентских выборах в 1944 году.

Французы, конечно, думали иначе. Особенно Де Голль. Больше всего на свете он хотел «восстановить честь Франции», а для этого надо было, во-первых, ворваться в город первым, опередив англичан и американцев, во-вторых, упредить внутренние силы Сопротивления в установлении парижской администрации, и наконец, в-третьих, консолидировать все политические течения вокруг «голлистского» центра – Комитета Освобождения Франции.

Излишнюю вежливость по отношению к англосаксам генерал Де Голль считал постыдной слабостью и грехом. Например, он отказался встретиться с Черчиллем во время его последнего визита в Алжир. Ну, а уж с каким-то там генералом Эйзенхауэром он тем более церемониться не стал и попросту пригрозил ему, что отдаст через его голову приказ 2-й французской бронетанковой дивизии идти на Париж, все равно – хочет того Эйзенхауэр или нет.

Так что генерал Леклерк, командир этой дивизии, получил инструкции, конфликтующие друг с другом, – с одной стороны, распоряжение Де Голля, с другой стороны, прямой приказ от своего американского начальника, генерала Леонарда Героу, инструкциям Де Голля не следовать.

Ну, Леклерк был прекрасным военным, и в такой сложной обстановке он нашел единственно верное тактическое решение – отдав рапорт Героу об исполнении приказа, он его нарушил и послал в Париж авангард своей дивизии. Однако авангард этот состоял из одной-единственной роты, так что в случае какого-нибудь конфликта с американским начальством он всегда мог сказать, что это вовсе не авангард, а просто группа разведки.

Ну, а дальше за него вопрос решила та самая «сила событий», которую так хотел использовать Черчилль в своих спорах с американцами. Надо сказать, что у Де Голля и Леклерка это получилось лучше, чем у английского премьер-министра: американцы поменяли свое первоначальное решение, Леклерк получил разрешение на поход к Парижу, и ему даже помогли американские части.

Немецкий гарнизон серьезного сопротивления не оказал, и к 25 августа все было окончено. Категорический приказ Гитлера – «Сжечь Париж!»– выполнен не был. Командующий немецкими войсками в Париже, генерал фон Холтиц, приказ фюрера саботировал. Он собирался сдаваться в плен и не хотел создавать себе лишние неприятности.

25 августа генерал Де Голль, спешно перебравшийся в здание бывшего министерства обороны Франции, произнес перед собравшейся толпой пламенную речь:

«В такую минуту мы не должны скрывать наших глубоких чувств. Париж! Париж поруганный, Париж горящий, Париж – город-мученик! Но и Париж – освобожденный! Освободивший себя сам, освобожденный своим народом, французской армией, всей Францией, сражающейся Францией, единственной Францией, настоящей Францией, вечной Францией!»

Ну, это была хорошая речь. Положим, не совсем согласующаяся с истиной – и город освободили не восставшие, а общее поражение немцев, и французская армия прибыла в Париж на американских танкaх, заправленных американским горючим, и сама «сражающаяся Франция» довольно долго умещалась в паре зданий в Лондоне, где размещался Комитет Освобождения, – но, тем не менее, это была хорошая речь. Слова Де Голля о «вечной Франции» вошли в историю его страны.

По-видимому, останутся там навсегда.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.