Часть вторая Сергеич

Часть вторая

Сергеич

Я сидел на вещах в глухом боксе, соображая о своей дальнейшей судьбе. Изжога от постоянных переездов, непостоянства коллектива, должная, по задумке оперативников, обеспечить неизбежное расшатывание психики, выродилась в «охоту к перемене мест» и пробудила писательский азарт до здешнего политико-экономического эстеблишмента. Хотя калейдоскоп впечатлений по сути напоминал кнопочный невроз переключения телевизионных каналов.

Меня ожидала двенадцатая по счету камера на этом централе, если, конечно, на этом. В соседний стакан тоже кого-то загрузили. Наверное, нам делали сменку. Куда же забросят? Смущало, что шмонали меня на сей раз уж больно тщательно и ретиво, перебирали каждую бумажку, прозванивали детектором даже книги, прощупывали на трусах швы.

— Пошли, — пробормотал продольный, отперев стакан.

В сопровождении пятнистой троицы я перетащил барахло к камере под номером 610. Она следовала за 609-й, где меня в свое время угостили психотропами. Правая стенка десятой упирается в коридорную пустоту, а это значит, что новое пристанище отличается особой изоляцией со всеми вытекающими последствиями. Открыли дверь, я занес первые вещи.

Возле решетки стоял сутулый, залысый зэка среднего роста, с блеклым, настороженным лицом. Ко мне навстречу вышел невысокий, коренастый арестант мощного телосложения. Он встретил меня широкой радушной улыбкой с легкой хитрецой, которую подчеркивали аккуратные смоляные усы. Но первое, что бросалось в глаза и неприятно резало взгляд, — это пустой правый рукав, заправленный в карман шорт.

— Здравствуйте, Владимир Сергеевич. — Я протянул руку, не узнать главного узника «девятки» — «ночного губернатора Санкт-Петербурга» Кумарина было сложно.

Он поздоровался и, не спрашивая, нужна ли помощь в затаскивании вещей, вышел на продол за сумками.

Загрузились. Дверь с лязгом затворилась. Я представился.

— Это по Чубайсу, что ли? — с сомнением в голосе спросил Кумарин, припоминая новостные сюжеты.

— Да.

— А! Здорово! — Он заключил меня в радостные объятья. — Вот ведь что эта сволочь рыжая творит. Давай, Вано, располагайся. Сейчас чайку, что покушать сообразим…

— Владимир Сергеевич, как удобней обращаться: на «ты» или на «вы»? — уточнил я, забрасывая матрас на дальнюю верхнюю шконку над лысым соседом.

— На «ты», — усмехнулся Кумарин, — хоть ты мне и в сыновья годишься, но здесь мы все ровесники.

Второй сокамерник представился Олегом, на нем были новые брендовые тряпки, ему было за сорок, он сердито улыбался, играя желваками.

Хата хоть и четырехместная, но лишь чуть шире обычного тройника. Вдоль правой стены прижались две пары шконок. Кумарин занял нижние нары, ближние к тормозам и телевизору, нижние следом — Олег. Почему-то отсутствовала штора на дальняке.

— Шторку Вася Бойко забрал, — хмуро пояснил Олег. — Только что, прямо перед тобой уехал. А вчера забрали Лом-Али Гайтукаева, который по Политковской. Значит, кто-то должен еще четвертый заехать.

— Какой Вася хозяйственный, — поморщился я. — Крышку-то от унитаза оставил?

— Она не его, она моя! — горячо откликнулся Олег. — Правда, Володь?

— Кто его знает, — отмахнулся Кумарин.

Я открыл холодильник, чтобы заложить продукты. Морозильник не баловал ни объемом, ни изобилием, особенно по сравнению с жирующей сытостью загашников предыдущей камеры. Агрегат почти новый, но вместо полок почему-то вставлены куски фанеры.

— Странные какие-то у вас полки.

— Это Бойко холодильник затянул, — экскурсировал Олег. — Опера все стеклянно-металлические части отмели и заставили баландеров фанеру резать.

Минут через пятнадцать после меня заехал четвертый сокамерник. Заехал ярко! На фоне выцветшей зеленки вертухаев на продоле возник белоснежный спортивный костюм, подбитый оранжевой окаемкой. В костюм с трудом влезал здоровенный парень с бычьей шеей и пухлой бицухой. Из-под надвинутого на глаза адидаса торчала нахальная, презрительная улыбка, требующая немедленной взаимности ответных чувств. Спортсмен сразу сообщил, что его подняли с третьего этажа, где сидел со Славой Дроковым. Сообразив, что опоздал на распределение шконок, с плохо скрываемым раздражением он занял оставшуюся.

— Тебя как, говоришь, звать? — зевнул Кумарин.

— Серега, — парень отчетливо помнил, что уже представился.

— Что ни рожа, то Сережа. А сидишь за что?

— Да менты по беспределу крепят по контрабанде кокаина. Кричат, что я якобы дороги сыпал всей Москве… Но это фонарь, з… пыль глотать… Меня когда принимали, говорят, мы за тобой год пасем — ты Серега Мордвин. Я говорю, я Мордвином не был никогда, у меня если и было погоняло, то только Жура…

— Лет-то тебе сколько, Жура? — пресек живо начатое повествование Сергеич.

— Тридцать пять, — почесал затылок Сергей. — Или тридцать четыре? Короче, в феврале семьдесят четвертого у меня день рождения. Это мне сколько?

— Зеленый, как у лягушки хвост. Будешь откуда, Сережа? — допрос с пристрастием продолжался.

— Ну, — протянул Жура. — В Москве с две тысячи третьего обосновался. А так в Молдавии работал. Вырос, учился — спортинтернат, институт на Украине.

— Инстит-у-ут? — протянул, будто ослышавшись, Сергеич.

— Иняз, первый-второй курс.

— Какой ты там язык учил? — рассмеялся Кумарин. — Говяжий?

— Между прочим, дядя, я на переводчика учился, — насупился спортсмен.

— Это слепых через дорогу переводить?

На удачу Журы хлопнула кормушка, откуда перископом замаячили очки лейтенанта медицинской службы.

— Доктор, у меня из вены кровь брали. Проверили? — Горсть таблеток, насыпанная врачом, еле уместилась в ладонь Кумарина.

— Да, все нормально, — буркнул медик, отводя перископ от пристального взгляда арестанта.

— Нормально? Пить можно?

Перископ исчез, лязгнув затвором кормушки.

Дабы отвлечь внимание со своей невнятной персоны, Серега перевел расспросы на меня и Олега, нескромно выясняя, кто мы такие и почему я, такой косорукий, не убил Чубайса.

Олег Ключников проходил по своему делу как гендиректор юридических фирм, шел подельником управляющего «Томскнефти» Сергея Шимкевича и председателя правления банка «Траст» Олега Коляды. Ему вменялись хищение и легализация средств на сумму четыреста девяносто восемь миллионов долларов.

Бывший военный, родом пермяк, Олег поднялся на дорожном строительстве, преуспел в классических спекулятивных схемах в падкие до народной собственности девяностые годы. Потом обосновался в нефтянке, активно занимаясь и туризмом, и недвижимостью. В общем, как здесь говорят, способный на все изжоги, от буры до бокса. Как сдуру признался Олег в первый вечер нашего знакомства, если бы не посадка, входил бы он сейчас в поминальник Форбса.

— Дадим тебе погоняло Олигарх, — резюмировал страдания нового сокамерника Серега.

— А ты че, блатной, чтоб погремухи раздавать? — не растерялся Олег.

— Приблатненный. Блатую, пока блатные спят, — оскалился Жура, окончательно для себя определившись с психологическим громоотводом. — Значит, будешь Олигарх. Понял?

— А ты чего так разговариваешь? — почти год тюремного стажа для Ключникова не прошел впустую.

— Извините — виноваты, с Украины — быковаты! — рассмеялся на его отпор Серега.

— А как у вас с уборкой налажено? — спросил я Олега, который с облегчением отвернулся от спортсмена.

— Каждый убирает в свое дежурство, когда дежурит Володя — у нас выходной.

— Слишком часто, получается почти каждый день, — поморщился спортсмен. — А давай…

— Давай в Москве пирогами подавился, — закончил дискуссию Сергеич.

Жура принялся разбирать пожитки. Из худосочного баула он достал пару ярких шмоток первых линий итальянских брендов и две библиотечные книги. Одна называлась «Викинги», другая — толстая, с плотной усадкой дешевой бумаги, с твердой, подклеенной скотчем обложкой «Л. Гумилев».

— Ты зачем такую тяжесть таскаешь? — насмешливо удивился Кумарин. — Там же картинок нет.

— Блин, интересно! По-моему, я в прошлой жизни викингом был, — проигнорировал иронию соседа Жура. — Классно жили, мухоморы жрали и гнали на всех жути. Грабили, гуляли, а мы здесь в тюрьме сидим.

— А как тебе Гумилев? — присоединился я к беседе. Книга, которую, к своему стыду, в полупринудительном, полудобровольном порядке я так и не сумел осилить за годы студенчества и аспирантуры на истфаке, рассеивала промежду прочим тюремную тоску быкообразного модника с наркоманской статьей.

— Умный пассажир, — впервые в голосе Сереги зазвучали уважительные нотки. — Интересно пишет, но сколько ни читаю, ничего не могу запомнить.

— А ты попробуй конспектировать.

— Во! Точно! Только писать ломает.

Над дверью зажглась лампочка. Начался вечерний обход. В камеру вошел «мальчик-девочка».

— Все в порядке, — привычно играя желваками, отчитался Олег.

— В шахматы играете? — обратился я к сокамерникам после ухода вертухаев.

— Давай, Вань, сыграем, — откликнулся Кумарин.

Пройдя школу кандидата в мастера по шахматам Френкеля и отточив свое зачаточное мастерство в постоянных турнирах с его подельником Шафраем, я был более чем уверен в своих силах. Первая партия оправдала мои ожидания. С потерей коня вскрыл оборону зарокированного короля и, страхуясь офицером, ловко поставил мат ферзем.

— Да, красиво, — покачал головой Сергеич, явно прикидывая про себя, где он дал маху. Расставляя фигуры под следующую партию, я соображал, как мне ее аккуратно слить. Выигрывать два раза подряд невежливо. Но на четвертом ходу я осознал, что широкие жесты здесь неуместны. Игру полностью вел Кумарин, переводя всякую мою угрозу в собственное развитие. На двадцать шестом ходу Сергеич изящно обездвижил моего белого коня в перекрестье черного коня и офицера.

Остатки надежды на подлинность моего предыдущего мата окончательно разбились о безжалостный проигрыш в последующих двух сражениях. Чтобы не пасть в собственных глазах, мне оставалось только предложить прерваться на перекус. Но поиграть больше в тот вечер не удалось. Сергеича выбил из колеи очередной сердечный приступ. Подкошенный, он свалился на шконку, задыхаясь, схватился рукой за грудь. Олег отработанным маневром метнулся к железному ящику, выхватил флакончик валокордина и передал Кумарину.

— У него это постоянно, — шепнул Олег, заметив испуг на наших лицах.

На вид Владимиру Сергеичу лет сорок, глаза сияют задором тридцатилетнего, отменная выправка в его реальных пятьдесят два года говорит о щедром наследстве чемпионской молодости, спортивном образе жизни и умеренности в еде. Все это с трудом укладывается в представление о трагических последствиях покушения на Кумарина в девяносто четвертом. Тогда его спасло лишь то, что он сам вел машину, поменявшись с водителем местами. Киллеры расстреляли водителя, по ошибке приняв его за Кумарина. Двадцать дней Сергеич пробыл в коме. Раздробленную автоматным свинцом правую руку спасти не удалось. Из семи пуль, застрявших в теле, извлекли только пять. Одна засела в сердце — побоялись трогать, другую не нашли, и спустя время она свинцовым камушком прибилась к десятисантиметровой культе. Правую почку и половину легкого пришлось удалить. Следствием покушения стали два перенесенных инфаркта и постоянные операции.

Торс сокамерника, разменявшего шестой десяток, похож на статую Зевса, попавшую под руку вандалам. Тяжелое анатомическое литье груди, пресса, плеч раздирали зарубины шрамов и сколы от пуль, на спине зияла выбоина величиной с ладонь.

Ни увечья, ни инфаркты, ни постоянные приступы боли не дали Кумарину послабления в передачах. В диетических и дополнительных продуктах ему было отказано с издевательской формулировкой, что инвалидность не нашла своего официального подтверждения. Для успокоения своей железобетонной совести администрация выписала сидельцу двести граммов вареной пластмассовой говядины, извлеченной из стратегического запаса страны на случай ядерной войны, три стакана порошкового виноградного сока и три шленки водянистой манки в неделю. Оснований для перевода Сергеича на больничку для медицинского обследования и лечения милицейские лепилы не нашли. Все это значило только одно — увидеть Кумарина на суде живым Генеральная прокуратура не планировала. Исповедуя принцип «не дождетесь», Сергеич без тени уныния переживал и боль, и гонения.

— Господь посылает испытания каждому по мере его сил, — часто приговаривает он, левой рукой творя крестное знамение перед иконой Казанской Божьей Матери.

…На прогулку вывели рано, часов в девять. Жура остался в хате досыпать. Мороз градусов под двадцать, пробирало до костей. Олег, как ни в чем ни бывало, оголился до пояса и быстрым шагом принялся утаптывать периметр.

Олег Ключников один из тех, для кого тюремный фитнес служил не защитой от нездоровья и стресса, а выплеском того же самого стресса, своего рода гонка, представлявшая, как и любая гонка, угрозу для организма. Белесое подлохмаченное тело Олигарха имело рельефные руки, прорисованную грудь, узкие сутулые плечи и небольшой, обрюзгший живот. Сгорбленная спина усеяна большими и поменьше фурункулами — дерматическим эффектом то ли нарушенного обмена веществ, то ли обнаженки на свежем воздухе.

— А чего не бегаешь, Олег? Замерзнешь ведь, — столь странная процедура спортивного топтания была для меня в новинку.

— Бегать не могу, у меня колени начинают болеть, — пояснил Олег сведенной градусами челюстью и пришпорил шаг.

Не поспевая за Олегом, мы не спеша разминали ноги под музыкальные громыхания динамиков. Я рассказал Сергеичу про Бадри. Вместо ожидаемой ненависти к человеку, чей оговор стал приговором, обеспечившим Сергеичу тюрьму по крайней мере, года на два, Кумарин выразил лишь презрительную жалость, слегка окрашенную брезгливостью: «Это как надо опуститься, потерять все человечье, чтобы разменять душу и совесть на милицейские пилюльки с бараниной».

— Ты на Серегу особо внимания не обращай, заботятся менты обо мне, людишек в пригляд суют, — улыбнулся Кумарин. — И про свою делюгу не распространяйся. Кстати, на будущее, учитывая местное аудио-, видеослежение, между нами он будет называться Птицей.

Когда вернулись в хату, Серега пил кофе вприкуску с колбасой под визги Муз-ТВ.

— Дай сюда пульт, — с наигранной серьезностью потребовал Кумарин.

— Кому? — буксанул Жура.

— Старшим в дому, — отрезал Сергеич, забирая пульт.

— А кто у нас в хате старший?

— У кого пульт, тот и старший, — мирно улыбнулся Кумарин, переключая экран на новостные выпуски.

— Давайте Муз-ТВ или MTV посмотрим. — Серега не терял надежды вернуть утраченную инициативу.

— Посмотри, Сереженька, я же не против. Мы будем смотреть новости, а ты смотри Муз-ТВ, — рассмеялся Сергеич и тут же схватился за сердце. — Не могу смеяться, больно.

— Вот скажите, сколько можно новости эти смотреть, — распалялся Жура.

— Много ты понимаешь, тупая лошадь, — боль стягивала улыбку в гримасу, смех — в тяжелый хрип.

— Дядя, я такие вещи только от тебя терплю, если бы кто другой, то я б давно уже по сто пятой раскрутился.

Неожиданно растворились ворота камеры. На пороге торчало четверо лягушачьих рыл во главе с «пятнадцатилетним капитаном».

— Че случилось, братуха, — прервал заминку Серега.

— Холодильник освобождаем и выносим! — потребовал капитан.

— А мы с чем останемся? — возмутился Олег.

— Завтра напишите заявление на аренду холодильника, руководство рассмотрит.

— Бойко, мышь дремучая, и холодильник прихватил, да еще и мусоров за ним послал, — заскрежетал Жура и, обернувшись к вертухаям, по-свойски продолжил: — Парни, вы че ему нанимались мебель таскать?

— У нас на то специально обученные баландеры приспособлены, — дабы не падать в глазах арестантов, выдал капитан.

Время шло к обеду, я принялся за капустный салат. Очень простое, вкусное, полезное и относительно долгоиграющее блюдо. Кочан капусты мелко нашинковывается пластиковым «перышком», крошится на терке тройка морковок, все это перемешивается, сдабривается столовой ложкой сахара и ложкой соли, поливается двумя выжатыми лимонами и подсолнечным маслом. Около часа настаивается.

— Сережа, ты капусту будешь? — подмигнул мне Сергеич.

— Буду, — с готовностью откликнулся Жура. — Я, как Герасим, на все согласен.

— Капуста — это ж козья еда, ее блатные не едят.

— Короче, я в отказе. Потом лучше колбасы поем.

— Так ты с нами есть отказываешься?

— Ага.

— Мурло, может, ты чувствуешь за собой чего? Тогда иди посуду свою меть…

После обеда заварили чай. Сергеич, чтобы стабилизировать давление, пил исключительно черный без сахара. За разговором я не переставал думать, как удобнее устроить «письменный стол». За общим работать крайне неудобно из-за постоянного гастрономического движения, а на верхней шконке через час письма начинает ломить спину. Выход нашелся. Я отсоединил верхнюю корзину из-под полок для овощей, перевернул ее, на промежуточные трубки закрепил пустые бутылки — получился аккуратный журнальный столик, к которому перевернутое ведро с накинутым на него свитером идеально подошло рабочим креслом. Камера приняла ноу-хау на ура, и вскоре возле шконки Кумарина появился еще один такой столик. Со временем изобретение совершенствовалось — появилась дополнительная секция для газет, под столешницу приспособили шахматную доску, что позволяло использовать модернизированную модель самодельной мебели как шахматный столик. И хотя мусора регулярно разбирали конструкцию, изымая бутылки и раскалывая хрупкий пластик, мы без труда реставрировали столики, запаивая сломанные детали расплавленным целлофаном.

После пяти часов, когда вызов к адвокату или следователю становится маловероятным, хата превращается в мини-спортзал. Владимир Сергеевич извлекает из-под шконки баул с 20–30 пакетами молока, которые распределены по двум майкам с заштопанным низом. После тщательной разминки начинается расписанный на неделю в особой тетради комплекс упражнений: отжимания от скамьи, подтягивания на верхней шконке… На плечи навешивается по майке, набитой молоком — так разрабатывается плечевой пояс. Без жалости к себе Сергеич нагружает единственный бицепс, а короткое окончание правой руки использует как рычаг для укрепления пограничных с ним грудных мышц. С посторонней помощью Сергеич разминает только спину и шею. К тренировкам, впрочем, как и ко всему, подходит с исключительной педантичностью и строгостью. Сначала Владимир Сергеич берет веник и тщательно подметает хату, несмотря на наше рвение сделать это самим. Далее следует четыре-пять различных упражнений по пять подходов. Их количество непременно заносится в тетрадь, подходы отмечаются спичкой по часовым секторам (первый подход на 12 часов, второй — на 3 часа, третий — на 6, четвертый — на 9, пятый — на 12). Самодисциплина доведена до автоматизма. Требования, которые Владимир Сергеевич предъявляет к себе, невольно становятся нормативом для нас. Кажется, что такие нагрузки несовместимы с его нездоровьем, но именно оно и являлось мощнейшим стимулом для спорта. «Если буду лежать, то не встану. Если не буду тренироваться, то умру. Надолго меня не хватит», — говорит Сергеич, заглушая страдания физическими истязаниями.

В продолжение зарядки такие же безжалостные водные процедуры. Сергеич набирает в пластиковый таз ледяной воды и десять минут держит в ней ноги, пытается удивить расслабленную имунку, заставить организм сопротивляться недугу.

— Может, в домино сыграем? — предложил Олег, когда Владимир Сергеевич разобрался со спортом.

— Не умею, — честно признаюсь я. — Лучше в шахматы.

— В шахматы я не силен, — развел руками Олег. — А в домино быстро сообразишь. Будешь, Володь?

— Почему нет? — поддержал идею Сергеич.

Игровую площадку разбили на койке Ключникова, положив на нее шахматную доску. Вокруг собрались все сокамерники.

— В правой руке шарик, в левой руке пусто. Смотрите внимательно, выиграете обязательно, — бубнил себе под нос Серега, набирая костяшки.

Условились играть без интереса до двухсот очков. Правила просты. Если партия оканчивается «рыбой», то тому, у кого больше, записывается все остальное, оставшееся у всех на руках. Если кто-то первым скидывает доминошки, то другим в зачет идет только свое.

И хотя стратегию игры я пока понимал смутно, игра оказалась азартной и веселой. Я сидел по левую руку от Кумарина, который подсказывал, с чего лучше пойти. В первую партию отстрелялся Жура, каждый загрузился за себя. Вторая закончилась аналогично. Серега потирал руки, я набрал 14 очков, Сергеич — 24, Олег — 38.

— Хреновая лошадь со старта прет, — прокомментировал промежуточный успех сокамерника Сергеич.

Третья партия изменила ход встречи. Серега сидел на шестерках, и вроде бы все шло по накатанной.

— Поставь «пять четыре», у тебя же есть, — клянчил Жура у Кумарина.

— В картишки нет братишки. — Кумарин закончил партию «рыбой».

Сереге разом записали 101. Кумарин запросто строил игру против Журы, и дальше голы летели в одни ворота.

— Моргнул, браток, нам такие позарез нужны, — похлопывал Сергеич Журу по широкой бугристой спине после очередной загрузки последнего.

— Как же вас обмануть, — ворчал Серега, сообразив, что в игре ему выпала скучная роль лоха.

— Обмани прохожего, на себя похожего. Рыба! — Сергеич забил дупляком два оставшихся конца, пополнив актив спортсмена еще полсотней очков.

— Ладно, — грустно встряхнул головой Серега, услышав финальные цифры. — Расход по мастям и областям.

Предложение вполне резонное, поскольку над вратами уже горела лампочка — шла проверка.

Смена ДПНСИ по кличке «Крыса», полученной за соответствующее физиономическое сходство. За его спиной маячит замначальника СИЗО по режиму Кузьминок, как всегда в парадном полковничьем кителе и накрахмаленной белой сорочке.

— Интересно, почему у Кузьминка погоняло «Версачи»? — вслух размышлял Олег, когда цирики ушли и лампочка погасла.

— Сам не догадываешься? — моментально откликнулся Серега. — Модный, лощеный, возрастной, да и просто пидор.

Нелестный отзыв об администрации не остался безнаказанным и ровно в 22:45 вместе со светом был погашен телевизор. Серега тут же нажал кнопку вызова, прильнул к тормозам.

— Старшой, включи телевизор, — вкрадчиво начинал Жура.

— Погаси вызов, — рычали с продола.

— Ну, братуха, сделай красиво. Здесь тебе не черти закатушные сидят, а люди уважаемые, да еще со здоровьем подорванным.

— Я тебе сказал: свет погаси!

— Братух, брат… тьфу. — Серега оторвался от тормозов и обратился к Олегу: — Слышь, Олигарх, как вы, военные, друг друга зовете? Ну, там, брат, братишка…

— Нашел военных! — возмутился Ключников.

— Да какая разница. Не надо к словам придираться. Как бы мне его назвать?

— Называй его — коллега, — усмехнулся Кумарин.

— Батя, дай ножик, я вскроюсь! — после минутной паузы, взятой на осмысление услышанного, взревел Жура.

— Да ты даже ножа наточить не сможешь, тупая молдавская рожа, — не отставал Сергеич.

— Кипятком отравлюсь, б… буду, — не унимался Серега.

— Переигрываешь, Мурлыкин, — прищурился Сергеич. — Вот вырежу тебе печенку твоим тупым ножиком…

…Ключников закурил возле дверей, стараясь курить в вытяжку. Серега присоединился к нему, он курил редко, баловался, не превращая блажь в заядлость. Олега же привычка крепила, пачки в день ему не хватало.

— Олег, бросить не пробовал? — спросил я его.

— А чего мне пробовать. Просто не хочу. Нервы, атмосфера, к чему себя расстраивать. Мы с женой решили, когда освобожусь, бросим вместе.

— А башку свою лысую почему не зарастил? — к обсуждению недостатков Олигарха подключился Жура.

— Пришел я в «Мегамед», посмотрели, обсчитали…

— Сколько вышло?

— Восемь, по-моему, евро.

— Мне за три сделали. — Серега пригладил свою чернявую шевелюру с операционной зарубкой от пересадки на затылке. — Ну, ну, продолжай.

— Сдал анализы, назначили дату операции. Приезжаю и в приемной натыкаюсь на озверевшего мужика в кепке. Подбегает ко мне, вопит: «Смотри, что они со мной сделали!» Снимает кепку, а там жуткий ожог вместо волос. Изуродовали ему башку год назад и сделать ничего не могут. Короче, не решился.

— Ну и правильно. Ты и лысый — красавец. Вылитый Брюс Вилис. Давай я тебя буду называть Брюс. Как похожи, поразительно. Скажи, Вань, — подмигнул мне Серега.

— Чуть уже в плечах, а так сходство впечатляет.

— Олег, да ты не нервничай так, — продолжил Жура в ответ на зажженную «Брюсом» от хабарика очередную сигарету. — Все мы в этой жизни на кого-то похожи. Вот Володя, говорят, на Гоголя похож.

— Ты про памятник? — усмехнулся Сергеич.

— Что за памятник? — нахмурился Олег в ожидании очередного подвоха.

— Поставили в Питере памятник Николаю Васильевичу. Тут же журналисты обнаружили портретное сходство и заявили, что памятник поставили вовсе не Гоголю, а мне. На первой кнопке телевизора есть одна дура истеричная, лепит сюжеты по криминалу, так она вообще договорилась до того, что памятник Гоголю-Кумарину напротив Казанского собора поставили как символ непримиримой борьбы тамбовских с казанскими… Вань, расставляй шахматишки.

Отыграли три партии, одна победа осталась за мной, но я в нее уже не верил, просто наслаждался насыщенной комбинациями игрой. Мои явные ошибки и ляпы, безусловно, прощались. За нами с соседней шконки в неподдельном зрительском азарте внимательно следил Олег.

— Ну, с Володей играть неинтересно. Давай сгоняем с тобой партейку, — обратился ко мне Жура.

— А ты умеешь, Мурло? — спросил Сергеич соседа.

— Еще бы. Мы постоянно играли.

Кумарин передает эстафету Журе, переместившись в зрительский зал. С новым соперником все три партии остались за мной. Каждый второй ход Сереги сопровождался комплиментами Кумарина типа «тупая молдавская лошадь, рожа или мурло».

Через час в хате бодрствовали только я и Жура. Подоспел чаек, достали банку бурого алтайского меда.

— Большую партию кокса тебе вменяют? — спрашиваю Серегу.

— Около двух килограммов. Короче, говорят, что из Аргентины в Россию гнали посылками кокс, спрятанный в лошадиные седла.

— А в чем твоя роль?

— Якобы я придумал всю схему и был конечным получателем товара. А еще был поставщиком чуть ли ни всех московских барыг.

— Как-то неубедительно, чтоб с двух килограммов вся столица кормилась…

— Вот-вот. Я думаю, что за выходные одна только Рублевка килограммов десять подъедает.

— А в реальности, интересно, сколько на Россию идет кокаина?

— Не много, в основном транзит. У нас рынок слабо развит. Героиновая страна. Главные потребители — США и Европа. Хотя в самом бизнесе русских хватает. В Аргентине лет шесть назад сидел целый экипаж подводной лодки — все наши. Их приняли с сорока тоннами кокса на борту. Подводный транспорт там востребован. Обычно с Колумбии товар по местным рекам идет в Парагвай, в портах которого собирается весь мировой левак — от наркоты до ворованных машин. Перевалочными транзитами используются и Аргентина, и Уругвай. Кстати, столица Уругвая — Монтевидео — самое популярное прибежище для беглых американцев и европейцев. Не город — сказка. Хорошо там… Чего я здесь делаю?

— А дальше?

— А дальше. — Жура разочарованно отхлебывает остывший чай. — Дальше по Атлантике. Три года назад приняли прибалтов с четырьмя тоннами кокаина. Они гнали через Румынию, по Дунаю на Европу. Пункт назначения — Испания.

— На Россию откуда идет?

— Девяносто процентов из Колумбии через питерские порты. Оттуда крупные партии тянут на Дальний Восток для Японии.

— Для Японии?

— Конечно, туда кокаин поступает только из России. Смотри, какая арифметика. В Колумбии грамм кокса стоит пять баксов, у нас оптовая цена 50–75 долларов, в розницу — двести. В Японии грамм уходит уже за пятьсот долларов. Но самый лучший чистый кокаин считается боливийский, в высокогорье более благоприятный климат.

— Что значит — чистый?

— Самый чистый — это грязный и вонючий. Жирная перламутровая паста, слоистая, словно чешуя. Чем больше воняет, тем больше ценится. На сленге пасту называют «фиш». Помнишь у Скутера песню «How match is the fish»? Так это вовсе не про рыбу. Из одного килограмма пасты делают два кило порошка. В Москве есть такой понт, что самый крутой кокаин — розовый. Гламурно, видите ли. Хотя дело в другом: основная часть товара в Америку и Европу приходит в переработанном виде. На службе у пацанов вся передовая химия, а химик — самая востребованная профессия. Из кокса делают пластиковые файлы, другую разную канцелярию, даже оргстекло, растворяют в лаке, краске, вине. А в Штатах и в Европе ставят мини-заводы для обратной переработки. Так вот, розовый кокаин всего лишь синтезирован из виноматериала.

— Чистоту же вроде проверяют по заморозке.

— Ха-ха. Чисто лоховская фигня. Сама паста не морозит. Для этого ее разбавляют монитолом и ледокаином.

— Что это?

— Лекарство, которое используют стоматологи для заморозки. К тому же только дебилы мажут в десну. Во-первых, горько. Во-вторых, немеет сразу полморды. Кстати, знаешь, как мусора выявляют любителей «первого»?

— Ну?

— Кокс светится в ультрафиолете. У ментов через одного ультрафиолетовый фонарик. Они сразу светят в нос, просвечивают машину: швы на сиденьях, панель, торпеду. Блеснула крупинка — пошла торговля.

— И сколько стоит откупиться?

— По-разному. Обычно от пяти до полтинника зелени в зависимости от наглости и жадности мусоров, ну и, естественно, от твоих финансовых возможностей. В Москве чистого кокса нет, лучше, чем восьмидесятипроцентный, не найдешь. Здесь хорошим считается уже шестидесятипроцентный, хотя умудряются разбодяживать и до двадцати процентов.

— Чем разбавляют?

— Кто чем. В основном порошковой глюкозой. Двадцать-тридцать процентов добавок не чувствительны, к тому же делают «первый» мягким и сыпучим. Чистый кокс, как губка, вбирает влагу, превращаясь в камушек.

— А как с него самочувствие?

— Ни разу не пробовал, что ли? — искренне удивляется Жура.

— Не-а.

— Да хорош заливать, Вань. У нас все нюхают: чиновники, депутаты, комерсы, за актеров и поющие головы я вообще молчу. В любой приличный клуб зайди — «Фест», «Дягилев» и им подобные, — если в туалете крышка унитаза опущена, по-любому с нее нюхали, еще запросто дорогу можно кредиткой наскрести. Кокс позволяет сколько хочешь бухать и не пьянеть. Выжрал литр вискаря — пару дорожек юзанул, и ни в одном глазу. Это называется — подравняться. А похмелье снимает лучше любого аспирина. Под обнюхалкой вырабатывается адреналин, каждый реагирует по-разному, одних будоражит, других тормозит, охватывает ощущение уверенности, смелости. Если человек по жизни мышь, то под шмыгаловом он чувствует себя более крупной живностью. С дорожки вставляет минут на двадцать, а в норму возвращает та же сотка «Джек Даниэлса»[18], это называется — сняться.

— Прямо не наркотик, а панацея.

— В начале двадцатого века марафет в аптеках продавали, как лекарство от насморка, — назидательно проповедовал Жура. — А подсесть можно на все. Бухло — наркотик для бедных. Конечно, ничего полезного. Кокс вымывает из костей кальций, провоцирует постоянную нервозность, раздражение, отбивает аппетит. Многие девки-танцовщицы, модели берут по паре грамм на выходные — худеют килограмма на два-три, сучки…

«И проснувшись утром рано

вместо завтрака полграмма»…

— Психологическая зависимость сильная?

— Если нюхать — не особо, если курить — сумасшедшая.

— Как это курить?

— Дьявольский кайф. Круче в этой жизни нет ничего. Есть две разновидности — фрибриз и крэк. Фрибриз — это когда в воде выпаривается кокаин с содой, а крэк — кокс с аммиаком. И там, и там образуется твердый шарик, который затем курят. Один раз попробовав, люди теряют смысл жизни. Ради крэка отрекаются от бизнеса, семей, женщин. Те, которые поспокойней, начинают тупо существовать от пятницы до пятницы, зная, что они соберутся на какой-нибудь хате или даче, сварят и покурят. Ощущения непередаваемые. Дико возрастает чувствительность, в пять-шесть раз обостряется зрение. Короче, становишься богом. Стопроцентная психологическая зависимость. И цена вопроса соответствует. Если нюхать, то грамм можно растянуть на ночь. Для крэка, чтобы скоротать ночь, на рыло нужно минимум пять. В шмыгалове есть своя эстетика. Например, бабы под кокс пьют белое вино, мужики — вискарь. Сейчас фишка модная пошла — нюхать из фильтра «Парламента», он же наполовину пустотелый. Черпанул с пакетика сигаретой — ноздря правая, ноздря левая… А еще есть «Спутник». Это когда в обычную сигарету добавляют кокса. Расслабляет как с крэка. Некоторые растворяют пару грамм в «Визине» и просто закапывают в глаза.

— Искусственный кокаин еще не делают?

— Научились вырабатывать синтетический кокс. В основном этим занимаются прибалты. От натурального даже специалист не отличит. Единственная разница — убойный удар по организму и невозможность сварить из него крэк.

— По вене кокаин не запускают?

— Ширяют. Резкий, дикий кайф минут на тридцать. Но чистый кокс вмазывают реже, в основном «лечатся» «качелями» и «медом».

— Это еще что?

— Ха. Год на тюрьме уже взял и такие вещи не знаешь. «Качели» — это смесь кокаина с героином, а «мед» — кокаин с метадоном. На общем — это самое сладкое лакомство. Сплошные героиновые головы сидят. Бывает, что один затупившийся «баян» на весь этаж. Вот его по дорогам из хаты в хату и тянут. В нашей хате один чертила как-то ватку скроил…

— Какую ватку?

— Ну, баян заправляют через ватку, и вместе с грязью на ней оседают остатки «лекарства». Когда «хмурый» заканчивается, ватки отмачивают и этим раствором жалются по новой. Так вот за эти ватки идет реальная война. На моих глазах один другому ухо отгрыз. Представляешь, картина: клюв, щетина в кровище, а из черных остатков зубов торчит кусок ушной раковины.

— Дохнет много?

— Практически дня не проходит, чтобы кто-то на централе не отъехал. Забавный был случай. Передознулся один грузин, а под кайфом вся хата. И решили жмура этого реанимировать, ничего лучше не придумали, как между ног его приспособить железный электрический чайник, по мере выкипания добавляя туда воды, чтобы он проснулся от болевого шока. Короче, жарили его всю ночь. На утро заходят мусора — в хате густой чад, запах шкворчащего мяса и дохлый наркоман с прожаренными до костей ногами.

— А как наркота на централ заходит?

— Все через ментов. На тюрьме жалиться легче и безопасней, чем на воле. Конечно, время от времени для отчетности кого-то из вертухаев и сажают, но и то самых тупых и ненужных. Ничего личного, просто бизнес. На одном спирту знаешь, какое бабло рубится?

— Ну?

— Смотри, медицинский спирт в аптеке стоит сто — сто пятьдесят рублей, на «Матроске» продается по сто долларов. Тарятся спиртом минимум двести пятьдесят хат, минимум по литру в день. Туда-сюда чистыми выходит больше двадцати штук зелени в сутки, умножаем на тридцать, получаем шестьсот тысяч вечнозеленых в месяц. Каков оборотец, и это только с одной косорыловки. Эх, угораздило меня на эту долбанную «девятку» заехать… На общаке практически каждый день бухали.

— Спиртягу?

— Все подряд. И спирт, из которого получается три литра водки, и брагу гнали, «катьку»[19] отдал за «ноги» и тебе с воли полную сумку затягивают всего, чего хочешь: коньяк, виски, еду с ресторана… Перекинули меня как-то в хату, а там бухать два таза браги, мутной, коричневой, вязкой. Прямо кружками черпаем и в себя. Минут через сорок дошли до дна, а там в этой жиже-пыже дырявый черный носок плавает. Как я тогда выразительно блевал! А всего лишь оказалось, что пацаны этим носком брагу фильтровали… Ладно, давай, что ли, на покой, хотя всяко сразу не засну, — рассуждал уже сам с собою Жура, доставая из железного ящика Гумилева. — Почитаю об этих пассионариях, хотя все равно ничего не запомню.

…На прогулку нашу хату выводят последней, строго в одиннадцать ноль-ноль. И всегда в самый маленький дворик прямо над нами. Минуты за три до окончания прогулки выключается музыка, и цирики всей кодлой человек в двенадцать встречают на продоле и провожают до камеры.

На этот раз насладиться свежим воздухом поднялся даже Серега. Перед тем, как облачиться в тяжелый зимний гардероб, Жура с расческой завис перед зеркалом.

— Что это у меня за след на голове? — пробурчал Жура, ковыряясь в шевелюре.

— Шрам от пересадки волос, — осклабился Олег.

— Лысый, зависть — это…

— Не бзди, молдаван, это у тебя от фуражки, — похохатывая, поддел спортсмена Сергеич.

Мороз приятно бодрит. Серега пританцовывает под музыку, периодически проклиная русскую зиму с ее тоскливым холодом и белыми мухами. Олег же, снова оголив торс, удивляет нас оригинальностью подхода к здоровому образу жизни. Толстая меховая куртка, скинутая Олегом, тут же перекочевывает на мерзлячего Серегу, неестественно захрустев на его широких плечах.

Оттоптав по дворику минут двадцать, Олигарх принимается за отжимания от лавки и от стены. Упражнения устремлены не к результату, а к рекордам. Лохматая фурункуловая спина, словно в конвульсиях, дергается в короткой амплитуде на круглый счет. Выглядит забавно, нелепо и не может сдержать в выражениях Серегу: «Олежа, какой ты резкий, как понос».

— Давай куртку! Я замерз! — обижается Олег на шутку. — Давай, давай.

— Бери, только хвост не обдери, — продолжает шутковать Жура, даже не подумав разоблачаться, но, смягчившись, добавляет. — Да ладно тебе, братуха, я же по-братски. В хорошем смысле. В тюрьме нельзя так серьезно ко всему относиться, можно в такой маргарин двумя ногами въехать, что мало не станет.

Олег, подстегиваемый обжигающей поземкой, возвращается к своей задумчивой ходьбе, изредка перекидываясь с соседями бестолковыми фразами.

Первые выборы, на которых мне пришлось довольствоваться банальной ролью избирателя. На протяжении последних двух месяцев политреклама избирательной кампании едкой жижей заливала мозги, вызывая беспомощное раздражение и гадливость. Сюрпризов не предвидится. Все на редкость серо, примитивно, пошло и просто. Зато тихо… Метро и дома, слава Богу, на этот раз не взрывают.

Наша камера вполне сошла бы за фокус-группу. Мнения, оценки, голоса арестантов самые разные. Ярый сторонник «Единой России» — один лишь Олег, рьяно отстаивающий принцип «жизнь налаживается». И хотя ему корячится лет пятнадцать за легализацию, продолжает верить, что «лучшее, конечно, впереди». Душой и сердцем будучи за партию власти, он восторгается Жириновским как непревзойденным политиком, называя его то «молодцом», то «красавцем». ЛДПРом проникся и Серега, будучи хорошим знакомым невестки вождя. Несколько раз в день он залезает на верхнюю шконку и орет оттуда, то «Не врать и не бояться!», то «Не ссучить, не скрысить, не сдать!». Вскоре он, не стесняясь в своих чувствах, перефразировал сей слоган в матерно-похабную речевку, но это нисколько не сказалось на его убеждениях и частоте их воспроизведений. Сергеич в предвыборных чувствах более сдержан. На вопрос: «За кого?» — следует ответ: «Конечно, за „Единую Россию“». — «Почему?» — «Засиделась Валя в Питере, пора ей в столицу двигать. Новые высоты, новые горизонты»…

С этим мы и подошли ко второму декабря.

…Я не раз вспоминал на тюрьме выборы 2003 года, седьмого декабря, четыре года назад. Штаб «Родины» находился на Ленинградке, занимал целиком два этажа в гостинице «Аэрополис» — хозяйстве Бабакова, одного из основных финансистов блока. В день выборов я проснулся ближе к полудню, торопиться некуда, работа завершена, осталось только подсчитать голоса. К двум часам приехал в офис, девчонки снимали последние данные о явке, фиксировали сигналы о нарушениях. Столы завалены сводками, дорогой выпивкой и снедью. Народ враскачку начинал отмечать неизбежность победы. К вечеру состояние коллектива было уже нервно-бодрое. Пили все и везде, кто из хрусталя, а кто прямо из горла. Пьяная публика нервно шарахалась от софитов, норовя выскочить из прицелов многочисленных видеокамер. Часам к восьми подъехали Рогозин, Глазьев, Бабурин. После одиннадцати пошли первые результаты подсчета голосов, полночь встретили как Новый год…

Около четырех утра я еле-еле отыскал на парковке свою заснеженную «девятку», не с первого раза попал ключом в замок зажигания, хлебнул для сугрева коньяка и домой спать…

2 декабря 2007 года я проснулся от аккуратного толчка в бок. Снизу глянуло заспанное лицо Олега: «Вань, вставай, гангстеры идут!». По этажу раздавался тяжелый лязг дверей, клацанье и стук запоров. Сокамерники были уже на ногах. Не успел я нырнуть в тапки через штаны, как распахнулись тормоза и на пороге возник в парадном лапсердаке с золотыми погонами и в белоснежной рубашке наш «мальчик-девочка».

— Голосовать будем! — празднично объявил он. — Первый на «ж».

Закинув руки за спину, Серега исчез на продоле. Он вернулся через пару минут, осчастливленный реализацией своего конституционного права. Потом ушел Сергеич, возвратившийся с лукавой усмешкой. Потом на «м». В коридоре глаза рябит от зеленого, словно упал лицом в газон. Человек тридцать вертухаев теснятся на этаже, поддавливая друг друга плечами. Слева, в трех метрах от камеры стоит стол, за которым гордо восседает нарядный незнакомый мне подполковник, еще какой-то гражданский, с физиономией прапора. Перед товарищами лежит стопка бюллетеней, переносная урна, похожая на автомобильную аптечку и здоровенный журнал со списком избирателей. Рядом с комиссией в выцветшем камуфляже стоит принимающий этот парад похмельно-уставший полковник Романов. Выражением лица и стертым годами службы прикидом, в котором, если бы не набитое ливером брюхо, сошел бы за военнопленного, он красноречивей всех выражает свою гражданскую позицию и отношение к выборам в целом.

На список избирателей ИЗ-99/1 наложен картонный лист с единственной прорезью в строку под фамилию, имя, отчество, дату рождения, прописку и роспись. Зэка мог видеть только свои данные.

— Почему урна не опечатана? — Мне захотелось немного разрядить ментовскую торжественность, хотя пломбы действительно не было.

— Не умничай! — сурово прозвучало где-то рядом.

Поставив автограф в «амбарной книге», я получил бюллетень, свернул его и направился в хату. Не успел сделать еще и пару шагов, как передо мной выросли три бойца.

— Куда же вы?! Надо проголосовать! — грозно окликнул подполковник, глава тюремного избиркома.

— Не хочу, — мотнул я головой, с грустью сознавая, что прерванный сон уже не поймать.

— Как же так, — возмутился вертухай. — Вы обязаны!

— Согласно Закону о выборах, вовсе нет.

— Тут нечего спорить! Обязаны! — угрожающе-приказно и категорично прозвучал последний и единственный довод ментовского избиркома, самодостаточного выразителя законодательства на тюрьме.

Спорить с ощетинившейся дубинками пятнистой избирательной комиссией расхотелось, и я пошел на попятную. «Кабинка» для голосования представляла собой две вертикальные доски, обитые кумачом, с полкой, перпендикулярно закрепленной у стены. Тайна голосования гарантировалась здесь лишь широтой собственной спины. Дабы не портить изолятору статистику, я поставил галку напротив «Единой России» и галку напротив «Справедливой России». Вогнав власть дважды в долг, я сбросил бумажонку в урну.

Человека, который существовал без капли спиртного больше двух месяцев, я видел лишь однажды. Это был мой институтский преподаватель, профессор по древним мирам, который, чтобы не умереть от алкоголизма, зашил себе в ягодицу «торпеду». За пятнадцать лет безудержного пьянства он вышел на дневную норму в 0,7 литра. Вовремя сообразив, что это черта, он согласился лечь под скальпель нарколога. С ролью трезвенника Евгений Абрамович справлялся с большим трудом, но редкой выдержкой. Он скуривал сигарету в две затяжки, убивая по три пачки в день, стал одержим заразным нервозом и навязчиво переспрашивал у официантов об отсутствии в блюдах винного соуса. Маститому ученому приходилось невыносимо тяжело, и лишь запрограммированный страх взрыва ядовитой капсулы в собственном седалище удерживал его от стакана. Тогда я попивал коньячок, подтрунивая над собеседником, с ужасом про себя размышляя, на какие физические и психические муки идет человек ради отказа от рюмки. Неужели нет варианта проще? Ответ я узнал через полтора года, заехав на «девятку».

Помимо блестящего решения своих профильных задач Федеральная тюрьма № 1 может дать фору любой наркологической клинике. Крепче кефира здесь ничего не предлагают. Всякий процесс брожения сурово, от разгона камеры до карцера, пресекается администрацией моментально с подачи ссученных, и не отлипающих от глазков вертухаев. Ходит байка по тюрьме, что изюм на централе запретили после неудачной попытки Япончика настоять на сухофрукте брагу. Об этом, закатывая глаза к потолку в дань авторитету Иванькова, полушепотом рассказывал Вова Грибков.

Здешняя заморозка легко и непринужденно переламывает законченных синяков и наркош. Одни, в конце концов, избавляются от недуга, другие идут на сотрудничество и сознанку ради дозы или срыва на общий режим, где доступный ассортимент кайфа зависит только от потребностей и возможностей, упирающихся лишь в собственную кредитоспособность. Правда, остается и третий путь. Кроме как смириться и сдаться, можно вскрыть себе вены или разбить голову, чтобы уехать на больничку, которая мало чем отличается от общего режима. У основной же массы клиентуры «девятки» через полгода страданий печень, сходя с ума от удивления, вновь обретает детскую стройность.

…Время от времени мы перебирали долгоиграющие запасы, складированные под столом и шконками. Порченное нещадно выбрасывалось.

— Пенициллин. — Серега задумчиво крутил в руках упакованный в фирменный целлофан кирпич «бородинского», покрытого бирюзовой плесенью. — Можно попробовать.

— Думаешь, получится? — Олег, кажется, угадал ход мысли сокамерника, мне непонятной.

На лице Олигарха зарделось предвкушение порочной радости.

— Что нашел, Сережа? — в разговор вмешался Кумарин.

— Плесень. Давай, Володь, брагу поставим, — предложение Журы было поддержано молящим взглядом Лысого.

— Два кислых друга, хрен да уксус. — Сергеич махнул рукой, подарив инициативу потенциальным собутыльникам.

И завертелось. Сначала «бородинский» обильно засыпали сахаром: несколько дней подходила закваска. Пакет тщательно запрятали под сорокалитровым нагромождением пластиковой минералки между железными тумбочками.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.