В Южной Африке

В Южной Африке

Но адвокатская практика Ганди в Индии — сначала в Бомбее, потом в Раджкоте — складывалась не очень удачно. Ганди пытался преподавать английский, на котором теперь говорил и писал свободно. Профессия преподавателя позволила бы ему относительно безбедно существовать и содержать семью. Но Ганди отказали под тем предлогом, что у него нет соответствующего образования.

Между тем брата Ганди обвинили в том, что он давал дурные советы властям Порбандара. По его просьбе Мохандас, хотя и без большого энтузиазма, отправился защищать его перед британским чиновником, с которым познакомился в Лондоне. Он подал прошение и просил его принять, но чиновник приказал выставить его за дверь. С индийцем британец мог позволить себе общаться на равных в Лондоне, но не в самой Индии. Когда оскорбленный Ганди попробовал дать делу ход, один родственник постарался вразумить наивного юношу: «Ты не знаешь британских чиновников. Если хочешь зарабатывать себе на жизнь и не иметь проблем, порви прошение и проглоти обиду…».

Это было первое столкновение Ганди с расовой дискриминацией и расовым предубеждением. И оно стало толчком для разработки теории борьбы с помощью ненасильственных действий. Обиду он сумел пережить и даже в дальнейшем обратил ее себе на пользу. Он признавался: «Испытанное мною потрясение изменило направление моей жизни».

Позднее Ганди говорил: «Я вовсе не утверждаю, что всякий английский чиновник — чудовище. Однако всякий чиновник работает в дьявольской системе, а потому, намеренно или нет, превращается в орудие несправедливости, лжи и репрессий». У него не было чувства ненависти к конкретному чиновнику, которого он, наоборот, призывал возлюбить. Он ненавидел колониальную систему, которой верой и правдой служили чиновники.

И тут как раз представился удобный случай круто изменить свою судьбу. Ганди пригласили помочь составить иск от фирмы «Дада Абдулла и К°», принадлежавшей уроженцу Гуджарата, мусульманскому купцу из Наталя (Южная Африка). Как вспоминал Ганди, «меня приглашали в качестве скорее служащего фирмы, чем адвоката. Но мне почему-то хотелось уехать из Индии. Кроме того, меня привлекала возможность повидать новую страну и приобрести новый опыт».

Итак, после непродолжительной и малоуспешной работы на родине молодой адвокат принял предложение индийской торговой фирмы Дады Абдуллы вести ее дела в Южной Африке. В 1893 году Ганди отправился попытать счастья в Южную Африку. Ему предложили достаточно скромный гонорар 105 фунтов стерлингов и билет первого класса на пароходе из Бомбея.

Он активно защищал права местных индийцев, с успехом представляя их интересы в судах в качестве адвоката. Здесь он впервые столкнулся с расовой дискриминацией. Хотя преуспевающий адвокат был одет как настоящий британский джентльмен, в поезде его не сажали в вагон первого класса. Ему нельзя было пользоваться дилижансом, предназначенным «только для белых», гостиницами «для белых» и даже тротуарами «для белых». Индийцам запрещалось ходить по тротуарам, и Ганди однажды спихнули на мостовую, запрещалось ездить по ночам без разрешения властей, а также путешествовать вагонами первого и второго класса, если возражали соседи по купе, и жить в отелях для европейцев. Всех индийцев в Южной Африке называли «кули» (в переводе с хинди — работник, батрак), независимо от того, какую работу они выполняли, и к Ганди белые обращались не иначе как «адвокат-кули», а к богатому индийскому купцу — «купец-кули». При всей своей природной терпимости Ганди неизменно давал вежливый, но настойчивый отпор расистам. Когда оскорбляли лично его, он не требовал наказания обидчика, но лишь пытался пробудить у него совесть. И в некоторых случаях добивался успеха.

Первый раз Ганди столкнулся с расовой дискриминацией в Южной Африке, когда Дада Абдулла, сам мусульманин, отвел его на заседание суда. Судья-европеец попросил Ганди снять индусский тюрбан, но тот отказался, вышел из зала, а потом составил протест, намереваясь опубликовать его в южноафриканской прессе.

Ганди писал прошения и петиции южноафриканским властям в защиту индийцев, работавших главным образом на плантациях и горнорудных шахтах. Трудиться им приходилось по кабальным контрактам от зари до зари и за очень маленькую зарплату. В Южной Африке они спасались от голодной смерти на родине. По некоторым оценкам, только с 1891 по 1900 года в Индии от голода умерли около 19 миллионов индийцев.

Среди индийских иммигрантов в Южной Африке были и богатые купцы, вроде Дады Абдуллы. Но подавляющее большинство индийцев здесь составляли бедняки, работавшие на шахтах и плантациях по кабальным пятилетним договорам, по истечении которых могли вернуться в Индию (переезд им оплачивали) или могли остаться в Южной Африке на положении свободных индийцев, но фактически — в полурабском состоянии работников шахт и плантаций.

Когда Ганди возмущался расовой дискриминацией индийцев, то слышал в ответ: «Только мы способны, чтобы заработать денег, сносить оскорбления, не возмущаясь… Эта страна не создана для таких людей, как вы».

Переломным стал следующий инцидент. Во время переезда из Дурбана в Преторию, где Ганди предстояло выступать в суде, он путешествовал, как обычно, первым классом. На вокзале в Питермарицбурге, столице Наталя, около девяти часов вечера в купе, где находился Ганди, вошел белый пассажир. Он был возмущен, обнаружив, что его соседом является «цветной». Ганди попросили покинуть купе, но, несмотря на приказ проводника: «Следуйте за мной, ваше место в общем вагоне!» — он категорически отказался это сделать. Тогда полиция выставила его на перрон. Дело случилось зимой, и в зале ожидания было холодно и темно. Свое пальто Ганди вместе с чемоданами оставил у начальника вокзала и всю ночь дрожал от холода.

В эту ночь на 4 апреля 1894 года, ночь унижения, Ганди решил: «Лишения, которым я подвергался, были проявлением серьезной болезни — расовых предрассудков. Я должен попытаться искоренить этот недуг насколько возможно и вынести ради этого все предстоящие лишения. Удовлетворения за обиду я должен требовать лишь постольку, поскольку это необходимо для устранения расовых предрассудков». Так родился Ганди — борец за права угнетенных и за освобождение Индии от колониального ига.

На следующий день унижения продолжились. Из Чарлзтауна в Йоханнесбург поезда не ходили, пришлось ехать дилижансом. Это путешествие Ганди запомнил на всю жизнь. «Пассажиров надо было разместить внутри дилижанса, но так как я был для них „кули“, да еще нездешний, то проводник, как называли белого, распоряжавшегося дилижансом, решил, что меня не следует сажать вместе с белыми пассажирами. В дилижансе было еще два сиденья по обе стороны от козел. Обычно проводник занимал одно из наружных мест. На этот раз он сел внутри дилижанса, а меня посадил на свое место. Я понимал, что это полнейший произвол и издевательство, но счел за лучшее промолчать. Я бы все равно не добился, чтобы меня пустили в дилижанс, а если бы я стал спорить, дилижанс ушел бы без меня. Я потерял бы еще день, и только небу известно, не повторилась ли бы эта история и на следующий день. Поэтому, как ни кипело у меня все внутри, я благоразумно уселся рядом с кучером». Но вскоре «проводнику захотелось сесть на мое место, чтобы покурить, а может быть, просто подышать свежим воздухом. Взяв у кучера кусок грязной мешковины, он разостлал его на подножке и, обращаясь ко мне, сказал: „Сами, ты сядешь здесь, а я хочу сидеть рядом с кучером“». Ганди самым решительным образом отказался. И даже заявил, что имеет полное право ехать внутри дилижанса. Дальше, по словам Ганди, события развивались следующим образом: «В то время как я с трудом выговаривал эти слова, проводник набросился на меня и надавал мне хороших затрещин, затем схватил за руку и попытался стащить вниз. Я вцепился в медные поручни козел и решил не выпускать их, даже с риском переломать руки. Пассажиры были свидетелями этой сцены — они видели, как этот человек бранил и бил меня, в то время как я не проронил ни слова».

В конце концов пассажиры, видя, как здоровяк проводник избивает тщедушного Ганди, заступились за индийца. Прибыв в Преторию, Ганди организовал собрание всех индийцев, проживающих в этом городе, чтобы обсудить их положение в Трансваале. Ганди так рассказал об этом в автобиографии: «Шет Тайиб Ходжи Хан Мухаммад занимал в Претории такое же положение, как Дада Абдулла в Натале. Ни одно общественное начинание не обходилось без него. Я познакомился с ним в первую же неделю и сказал, что намерен сблизиться со всеми индийцами в Претории».

Ганди произнес речь «О честности в делах», в которой призвал восстановить репутацию индийских купцов, убежденных, что «истина и бизнес несовместимы», и «пробудить в купцах сознание долга, которое им вдвойне необходимо». Тем самым в обществе стало бы меньше оснований для негативного восприятия индийцев. Ганди также призвал индийцев соблюдать правила гигиены, чтобы лишить европейцев оснований считать индийцев грязными, никогда не моющимися людьми. Он убеждал соотечественников, что различия между индусами, мусульманами, парсами и христианами не являются существенными для общего дела всех индийцев. Ганди предложил создать ассоциацию индийцев Южной Африки, которая будет защищать их права. Он пообещал отдать все свое время работе в этой ассоциации, которая будет официально обращаться к властям по поводу притеснений и дискриминации, которым подвергается индийская община в Южной Африке. Чтобы продемонстрировать серьезность своих планов, он предложил обучить всех желающих индийцев английскому языку, без которого в учреждениях нечего было делать.

И вот 22 мая 1894 года, в богатом доме Дады Абдуллы в Дурбане (Наталь) собрались местные индийские буржуа и интеллигенты. На этом собрании Ганди предложил по образцу Индийского национального конгресса, действовавшего в Индии с 1885 года, создать Индийский конгресс Наталя (ИКН). Он должен был содержаться на средства состоятельных индийцев из этой британской колонии.

ИКН информировал колониальную администрацию в Натале и прессу о бедственном положении индийского населения, устраивал просветительские лекции, старался улучшить санитарные условия в индийских поселках, обучал детей грамоте на родном и английском языках, занимался вопросами труда и быта «кули».

Ганди опубликовал два обращения — «Воззвание ко всем британцам Южной Африки» и «Избирательное право индийцев — призыв». Он старался привлечь внимание общественности и властей к бедственному и бесправному положению индийцев в Южной Африке. Эти обращения были изданы в виде брошюр. Либеральная часть белого общества Южной Африки их поддержала. Но основная часть белых, равно как и колониальная администрация отнеслась к обращениям Ганди весьма настороженно.

Зато в Индии к деятельности Ганди отнеслись с большим сочувствием.

В Южной Африке Ганди вполне преуспел как адвокат. Он вел процесс, где встречные иски двух крупнейших индийских купцов в Южной Африке составили огромную по тем временам сумму — 40 тысяч фунтов стерлингов. Ганди пришлось подробно изучить бухгалтерию своего клиента Абдуллы Дады и переводить документы с гуджаратского диалекта на английский. Дело Абдуллы казалось выигрышным, но процесс сильно затянулся из-за недобросовестности чиновников и оказался одинаково разорительным для обеих сторон. Ганди старался найти приемлемый компромисс и в итоге преуспел в этом, причем дело выиграл его клиент. Ганди заручился согласием Абдуллы, чтобы проигравший мог уплатить требуемую сумму в рассрочку, чтобы не разориться. «Я ничего не потерял в этом деле, — утверждал Ганди, — даже денег, и уж конечно не потерял свою душу».

Выиграв это дело, Ганди понял, что «истинная миссия служителя закона заключается в том, чтобы заполнить пропасть между противоборствующими сторонами», искать между ними согласие и компромисс. Те 20 лет, что он был адвокатом в Южной Африке, Ганди всегда старался привести дело к мировому соглашению сторон.

После выигрыша дела Абдуллы Ганди вернулся из Претории в Дурбан и намеревался отплыть в Индию. Но тут прочел газетную заметку о законопроекте, внесенном в Законодательное собрание Наталя, согласно которому индийские торговцы лишались права голоса в Натале. В то время в Натале было уже более 40 тысяч индийцев. Многие из них после истечения срока контракта остались в Натале и занимались огородничеством или нанимались на различные работы.

Законопроект должен был рассматриваться во втором чтении. Ганди спешно составил петицию, под которой за один день подписались 500 человек. Законодательное собрание ее проигнорировало, но теперь индийцы Наталя осознали себя политической силой.

Дискриминации в Южной Африке подвергались не только индийские рабочие, но и торговцы, в том числе крупные, в которых британские торговые компании видели своих конкурентов. В рамках законопроекта, так взволновавшего Ганди, правительство Наталя объявило о намерении взимать совершенно неподъемный для рядовых индийцев ежегодный налог 25 фунтов стерлингов с рабочих, которые по истечении контракта оставались в Южной Африке. Эта мера преследовала цель не допустить образования в Южной Африке постоянной и многочисленной индийской колонии. С бесправными рабочими, возвращавшимися в Индию после завершения контракта, властям Наталя и владельцам рудников и плантаций гораздо легче было иметь дело, поскольку они почти никогда организованно не боролись за свои права.

По словам Ганди, «наш особый образ жизни, простота, умение довольствоваться небольшой прибылью, равнодушие к правилам гигиены и санитарии и скупость, если речь шла о необходимости поддерживать свои дома в хорошем состоянии, — все это в сочетании с религиозными различиями раздувало пламя вражды» среди европейского населения.

Созданный Ганди Индийский конгресс Наталя приобретал все большую популярность. Индийские торговцы, рассматривая конгресс в качестве своей политической организации, финансировали его деятельность, хотя правительство Наталя по-прежнему игнорировало конгресс. По инициативе Ганди конгресс занимался не только политическими проблемами, но социальными и нравственными вопросами, повышал культурный уровень общины, учил молодежь национально мыслить.

Ганди открыл небольшую адвокатскую контору, занимаясь в основном третейским решением имущественных споров. Таким образом он содержал семью и покрывал скромные личные расходы. Ганди также занимался благотворительностью.

Два сына Ганди родились в Южной Африке. Он не стал добиваться, чтобы им позволили ходить в школу для европейцев, чтобы не иметь каких-либо привилегий по сравнению с другими индийцами. Поэтому Ганди сам занялся воспитанием и обучением сыновей. Сам Ганди не чурался любой физической работы и своих детей воспитывал в уважении к труду. Он работал акушером и фармацевтом, санитаром, печатником, ассенизатором, землекопом, плотником, пахарем и садовником.

Ганди хотел иметь «красивый дом в хорошем месте» и 300 фунтов годового дохода, что позволяло вести достойную жизнь. Два десятка купцов согласились пользоваться его услугами как адвоката и выплатили ему гонорар за год работы. Как вспоминал Ганди, «я поселился в прекрасном маленьком домике, в хорошем районе. Домик был хорошо обставлен».

Ганди подал заявку в коллегию адвокатов при Верховном суде Наталя и, несмотря на попытку адвокатов не пустить его, был принят, для чего пришлось поступиться принципами и снять тюрбан. Как объяснил Ганди, «на протяжении всей жизни именно верность истине научила меня высоко ценить прелесть компромисса».

Представляя поправку к новому законопроекту о праве голоса (первый законопроект был королевой отклонен), главный министр Наталя вынужден был подчеркнуть новое значение Индийского конгресса Наталя — органа, обладающего выдающимся руководителем, с которым приходится считаться. Ганди посоветовал индийцам новый закон. Обращение общины привело к тому, что королева не утвердила откровенно расистский закон, и хотя новый вариант тоже дискриминировал индийцев, пусть не так явно, в смягчении закона, как считал Ганди, уже была одержана важная победа.

Ганди мог приютить у себя дома прокаженного, создал группу добровольцев по борьбе с эпидемией чумы. В автобиографии «Моя жизнь» Ганди писал: «Я продолжал испытывать чувство неудовлетворенности. Мне хотелось гуманистической деятельности, и притом постоянной».

Он поступил санитаром в небольшую больницу и ежедневно по два часа ухаживал там за индийскими «кули».

Ганди начал широкую кампанию по ликвидации расовой дискриминации в Южной Африке с борьбы против закона об индийцах Наталя, который должна была утвердить королева Виктория. Тогда Ганди и его товарищи сумели собрать десять тысяч подписей, которые отправили в Лондон в Министерство по делам колоний. Прежде чем подписать, каждый должен был прочесть текст петиции и одобрить его, так что попутно Ганди учил индийцев грамоте. Он разослал тысячу экземпляров петиции в прессу и видным британским политическим деятелям.

Вице-король Индии лорд Элджин, идя навстречу обращениям Индийского конгресса Наталя, заменил 25-фунтовый налог подушным налогом 3 фунта на каждого члена семьи, что было немногим лучше, учитывая многочисленность индийских семей. Мохандас Ганди заявил, что «это был серьезный промах со стороны вице-короля, поскольку он совершенно не подумал об интересах Индии. В его обязанности совсем не входило оказывать услуги европейцам в Натале». Ведь семье индийцев из 4 человек приходилось платить налог 12 фунтов (240 шиллингов) в год, тогда как средний годовой доход индийского мужчины в Натале не превышал 168 шиллингов. Чтобы платить такой налог, необходимо было, чтобы в семье работали как минимум двое индийцев из четырех, что далеко не всегда удавалось, учитывая большое количество детей в индийских семьях.

В письме к Дадабхаи Наороджи, главе Индийского национального конгресса и члену британского парламента, Ганди просил о помощи: «Я молод и еще неопытен, могу совершить много ошибок. Ответственность, которую я возложил на себя, мне еще не по плечу… Но я единственный человек, который может заняться здесь решением этой проблемы».

В 1896 году, приехав в Индию за семьей, Ганди опубликовал работу о положении индийцев в Южной Африке. Так как она вышла в зеленой обложке, ее назвали «зеленая брошюра». Она получила благоприятный прием в Индии, но вызвала негодование среди европейцев Наталя.

В Индии Ганди впервые встретился и долго беседовал с отцами-основателями Индийского национального конгресса Ферозшахом Мехтой, Гопалом Кришной Гокхале и Балгангадхаром Тилаком. Мехта был выходцем из богатой парсийской купеческой семьи, а Гокхале и Тилак — из не очень богатых семей, хотя и принадлежавших к высшей касте брахманов. Их родители были учителями и дали детям английское образование. Мехта и Гокхале занимали влиятельные посты в английской колониальной администрации Индии, а в ИНК возглавляли его умеренное крыло, выступая за сотрудничество с англичанами и постепенное предоставление Индии статуса британского доминиона. А вот Тилак, прозванный Локаманья, что на хинди значит «уважаемый народом», возглавлял в конгрессе радикальное крыло так называемых крайних. Он призывал к свержению английской колониальной власти в Индии и к использованию, если потребуется, насильственных методов борьбы против британцев.

Все трое произвели на Ганди глубочайшее впечатление. Впоследствии он сравнивал богатого бомбейского адвоката Мехту с неприступными Гималаями, поскольку сам никогда не надеялся достичь тех успехов на судебном поприще, которые довелось достигнуть ему. Тилака Ганди сравнивал с океаном, по которому нелегко плавать, а Гокхале, с которым был наиболее близок, — со священной рекой Гангом, в которой можно искупаться и освежиться.

По признанию Ганди, как политик, Гокхале особенно ему импонировал, его идеи в наибольшей степени соответствовали его убеждениям: «Он был и остался для меня совершеннейшим человеком на политической арене… Мне казалось, что он соответствовал требованиям, которые я предъявлял к политику: чистый, как хрусталь, мягкий, как агнец, храбрый, как лев, и рыцарь во всех отношениях». Также и Гокхале, замечательный оратор и член Исполнительного совета при вице-короле Индии, увидел в молодом Ганди будущего выдающегося политика, чье мировоззрение в главном соответствовало его собственным либеральным взглядам. Он же первым подметил незаурядную харизму Ганди. В 1912 году, выступая в Бомбее, Гокхале говорил: «В Ганди заключена чудесная духовная сила, которая преображает обычных людей в героев и мучеников». Позднее на эту харизму указал и Джавахарлал Неру: «Его влияние не ограничивалось теми, кто был с ним согласен или видел в нем вождя нации. Оно распространялось и на тех, кто не соглашался с ним и критиковал его… Его слова и его поступки образуют единое целое. Что бы ни случилось, он никогда не утратит своей цельности, и его жизнь и деятельность всегда находятся в ладу друг с другом».

Ганди был уверен в том, что расовая дискриминация противоречит британским законам, и считал систему британского управления колониями несовершенной, но поддающейся улучшению. Ганди была близка британская культура и британская политическая система. Он вдохновенно исполнял британский гимн, в том числе на торжествах по случаю с празднования шестидесятилетия царствования королевы Виктории или в связи с коронованием короля Эдуарда VII императором Индии.

Ганди, выступая на собраниях и митингах в Индии, рассказывал о тяжелом положении южноафриканских индийцев. Однажды он получил от друзей из Дурбана телеграмму: «Парламент начинает работу в январе. Возвращайтесь скорее». И Ганди решил вернуться, чтобы продолжить борьбу за права индийцев Южной Африки. 28 ноября 1896 года Ганди вместе с семьей отплыл из Бомбея в южноафриканский порт Дурбан на пароходе «Курлянд».

Ганди полагал тогда, что для достижения равенства индийцам надо во всем подражать европейцам: перенять их одежду, манеры, этикет и таким образом приобщиться к цивилизации. Он был одет в английскую тройку, манишку с накрахмаленным стоячим воротничком, в элегантный и тщательно подобранный по цвету галстук. Усы, постриженные на европейский манер, и европейская же гладкая прическа с пробором придавали молодому человеку солидность. Выразительность лица подчеркивалась сильно выдающейся над подбородком пухлой губой. Взгляд его был спокоен.

Кастурбай, как и подавляющее большинство женщин в тогдашней Индии, была неграмотной. Она была одета в традиционное сари и не собиралась менять его на европейское платье. По просьбе Мохандаса она лишь сменила гуджаратское сари на сари бомбейских парсов, которое, как считалось, больше походило на одежду европейского покроя.

В декабре, в четырех днях пути до Наталя, судно попало в такой шторм, что пассажиры уже не надеялись уцелеть. Но неожиданно небо прояснилось, а шторм утих.

Некоторые члены парламента и правительства Наталя требовали, чтобы Ганди и другим пассажирам не было позволено сойти на берег. Ганди обвиняли в том, что он привез два парохода индийских колонистов (вместе с «Курляндом» в Дурбан прибыл еще один пароход из Бомбея, «Надери»), и, будучи в Индии, непочтительно отзывался о белом населении Наталя. В действительности Ганди никакой агитационной кампании по привлечению индийских иммигрантов в Южную Африку не вел. Уезжать на чужбину индийцев агитировал голод. И ничего дурного о белых жителях Наталя Ганди никогда не говорил хотя бы потому, что за свою жизнь ни о ком не сказал дурного слова.

«Курлянд» и «Надери» поставили в длительный карантин. Когда настали рождественские праздники, капитан пригласил пассажиров первого класса, в том числе Ганди, на торжественный обед. От имени пассажиров Ганди произнес приветственную речь. Он осудил насилие, лежащее, по его мнению, в основе западной цивилизации, и выразил сожаление, что насилие было воспринято и белым населением Наталя. Некоторые из присутствующих засомневались в том, что Ганди действительно придерживается позиции абсолютного ненасилия. Капитан спросил его: «Допустим, белые осуществят свои угрозы и применят насилие по отношению к индийским иммигрантам. Что вы тогда будете делать со своим принципом ненасилия?»

Ганди ответил, что он простит невежественных людей, которые думают, что с помощью насилия они устанавливают справедливость. Капитан по этому поводу лишь иронически улыбнулся.

Только через 23 дня карантина было получено разрешение войти в гавань и высадить пассажиров на берег. Глава правительства Наталя Гарри Эскомб передал через капитана, что белые ненавидят Ганди, что правительство не может гарантировать его безопасность, поэтому его жизнь находится в опасности.

Мохандас вынужден был принять некоторые меры предосторожности и сначала отправил на берег свою семью, которую никто в Натале не знал, а сам сошел с корабля позднее. Его окружила разъяренная толпа белых и стали бросать в него камни и тухлые яйца. Затем Ганди стали бить ногами и изодрали на нем одежду. Мохандас почувствовал, что теряет сознание. Он вспоминал: «Я почувствовал себя дурно и попытался опереться на ограду дома, чтобы перевести дух. Но это было невозможно. Меня продолжали избивать. Случайно мимо проходила жена старшего полицейского офицера, знавшая меня. Эта смелая женщина пробралась сквозь толпу ко мне, раскрыла свой зонтик, хотя никакого солнца уже не было, и стала между мной и толпой. Это остановило разъяренную толпу, меня невозможно было достать, не задев миссис Александер». Но какой-то юноша-индиец успел сообщить полиции о попытке линчевания популярного адвоката. Под охраной отряда полиции Ганди был доставлен в дом своего друга, где предполагал временно остановиться. Но вокруг этого дома опять собралась толпа расистов. С наступлением темноты она значительно увеличилась. Из толпы неслись злобные крики: «Дайте нам Ганди!» Чувствовалось, что живым они его отпускать не намерены. В доме появился старший офицер полиции и предложил Ганди, если тот хочет спасти свою семью, а также дом и имущество друга, немедленно бежать.

Ганди вынужден был последовать этому совету, поняв, что угроза его жизни вполне реальна. Переодевшись в форму индийского полицейского, он покинул дом через черный ход в сопровождении двух агентов сыскной полиции. Темными переулками они добрались до полицейского участка. Ганди вспоминал: «По предложению м-ра Александера я надел форму индийского полицейского, а голову обернул мадрасским шарфом так, чтобы он меня закрывал, как шлем. Один из двух сопровождавших меня агентов сыскной полиции переоделся индийским купцом и загримировался, чтобы быть похожим на индийца». Пока они уходили через черный ход, мистер Алексан-дер, отвлекая внимание толпы, распевал вместе со всеми: «Повесьте старину Ганди на дикой яблоне!»

Затем находчивый офицер объявил, что их жертве удалось улизнуть, и разрешил им удостовериться в этом самим. Люди обыскали дом и, злобно ругаясь, вынуждены были признать, что Ганди действительно исчез, так что его казнь придется отложить. Несколько дней Ганди провел под охраной. К счастью, пресса перестала обвинять его в организации индийской иммиграции в Южную Африку.

Попытка линчевать Ганди вылилась в большой скандал, который докатился до Лондона. Там заволновались, поскольку убийство популярного лидера индийской общины в Натале грозило неконтролируемым взрывом недовольства среди индийских рабочих в Южной Африке. Опасаясь дальнейшего осложнения обстановки, министр колоний Джозеф Чемберлен направил телеграмму правительству Наталя с приказом привлечь к ответственности лиц, участвовавших в нападении на Ганди.

Эскомб, который сам был причастен к организации антииндийских демонстраций, теперь вынужден был пригласить его к себе и выразить официальное сожаление о случившемся (хотя в глубине души, наверное, подумал: «Черт бы побрал этого Ганди с его агитацией!»). При этом он не постеснялся упрекнуть Ганди в том, что тот, дескать, не внял его, Эскомба, предупреждению о грозящей опасности, но пообещал: «Если вы сможете опознать виновных, я готов арестовать их и привлечь к суду. Господин Чемберлен также желал бы, чтобы я это сделал». Конечно, очень трудно себе представить, чтобы в Натале того времени действительно могли осудить белого, призывавшего линчевать индийца. Хотя, возможно, какому-то не слишком тяжелому наказанию зачинщиков все-таки подвергли бы, чтобы не раздражать Чемберлена. Только было бы очень трудно сформировать коллегию присяжных, которая вынесла бы обвинительный вердикт белому, призывавшему убить небелого.

Ганди ответил Эскомубу, что и не думал возбуждать дела, поскольку не видит в этом проку. «Я считаю, что осуждать следует не тех, кто нападал на меня. Им сказали, будто я распространял в Индии неверные сведения относительно белых в Натале и оклеветал их. Они поверили этим сообщениям, и не удивительно, что они пришли в бешенство. Осуждать надо их руководителей и, прошу прощения, вас. Вам следовало бы должным образом направлять народ, а не верить агентству „Рейтер“, сообщившему, будто я позволил себе какие-то нападки. Я не собираюсь никого привлекать к суду и уверен, что когда эти люди узнают правду, то пожалеют о своем поведении». Министр оправдывался: «Дело в том, что мне нужно ответить на телеграмму г-на Чемберлена. Должен признаться, однако, что если вы откажетесь от своего права привлечь виновных к суду, то в значительной степени поможете мне восстановить спокойствие и, кроме того, поднимете свой престиж». Но Мохандас Ганди не собирался преследовать своих врагов. Он так прокомментировал происшедшее в автобиографии: «В печати признавалась моя невиновность и осуждалось нападение толпы. Таким образом, попытка линчевать меня в конечном счете пошла на пользу мне, то есть моему делу».

Когда в Южной Африке белый парикмахер отказывался обслужить его, Ганди с горечью вспоминал, что и в Индии парикмахер-индиец ни за что на свете не будет обслуживать отверженного обществом «неприкасаемого». Как полагал Ганди, древние евреи были наказаны потому, что считали себя избранным Богом народом. Теперь за похожий грех расплачиваются и индусы, которые причисляли себя к цивилизованным арийцам, а соотечественников-«неприкасаемых» не считали за людей.

В 1899 году началась Англо-бурская война. Ее вела Британская империя против бурских (африканерских) республик — Трансвааль и Оранжевой. Африканеры — потомки голландских поселенцев в Южной Африке. После захвата Капской колонии в 1795 году англичанами бурские поселенцы вступали в конфликты с колониальными властями, а в 1835 году, после отмены рабства в Капской колонии, африканеры-буры начали Великий Трек (поход на север) и в 1842 году основали республику Наталь, которая в следующем году признала власть британской короны. В 1852 году создали Южно-Африканскую Республику (она также именовалась Трансвааль) со столицей в Претории, и в 1854 году — Оранжевое свободное государство со столицей в Блумфонтейне. Белое население Трансвааля к концу XIX века составляло примерно 125 тысяч человек, а гражданами Оранжевого Свободного государства к тому времени являлись 30 тысяч буров. В 1877 году Британия присоединила Южно-Африканскую Республику под предлогом защиты его от нападений зулусских племен, а также спасения его от банкротства. После первой Англо-бурской войны 1881 года, которую выиграли буры, Трансвааль вновь стал независимым. В 1885 году на Витватерсранде были открыты огромные залежи золота, что привело к быстрому росту таких городов, как Йоханнесбург, Трансваале, а также к притоку искателей золота, главным образом британцев. Поскольку гражданские права пришельцев, которых буры называли ойтландерами, были серьезно ограничены законами Южно-Африканской Республики, Англия объявила бурским республикам войну.

В связи с началом войны Ганди испытал большое потрясение. С одной стороны, война шла между белыми — англичанами и бурами, и для индийцев, равно как и для местного африканского населения, это была чужая война. Африканеры отличались еще более жесткой политикой по отношению к небелому населению, чем британцы. Так, когда депутация индийцев обратилась к президенту Трансвааля Паулю Крюгеру с просьбой предоставить им некоторые гражданские права, тот ответил, что они «по самому своему рождению должны находиться в рабском услужении у европейцев».

С другой стороны, война противоречила убеждениям Ганди, являясь для него абсолютно не приемлемым средством разрешения любых проблем. Он симпатизировал подвергшимся нападению бурам, но, как верноподданный британской короны, не мог высказывать эти симпатии открыто и не считал возможным уклоняться от своего долга перед британским правительством. К тому же индийцы Южной Африки все еще надеялись получить от британского правительства равные права с европейцами. «А права влекут за собой и обязанности перед государством», — провозглашал Ганди. К тому же, как полагал тогда Ганди, Индия может стать самостоятельным государством только в составе Британской империи, получив статус доминиона. Поэтому он решил встать в Англо-бурской войне на сторону Англии, надеясь, что лояльность индийцев будет вознаграждена предоставлением им дополнительных прав. Он следующим образом объяснял свое решение: «Я считал, что если я требую прав как британский гражданин, то обязан также участвовать в обороне Британской империи… Я полагал тогда, что Индия может стать независимой только в рамках Британской империи и при ее содействии».

Ганди надеялся, что независимая Индия, оставшись в составе империи, сможет избавиться от всех ее пороков, в первую очередь от расовой дискриминации и коррупции, и воспользоваться благами, которые с империей связаны, прежде всего демократическими свободами, которые будут распространены не только на белых, а на все многонациональное и многорасовое население Британской империи.

Он был готов помочь британской армии, но только при условии, что помощь не будет связана с применением насилия. Ганди сформировал и возглавил санитарный отряд, состоявший из трехсот свободных индийцев и восьмисот законтрактованных индийских рабочих. Сорок человек были командирами. Несмотря на большие потери, санитары отказались от личного оружия и во главе со своим командиром под пулями и артиллерийским огнем выносили с поля боя раненых. Ежедневно санитары пробегали с носилками до 30 км.

На войне Ганди показал себя смелым и решительным командиром, проявившим подлинный героизм и бесстрашие. Он был удостоен британской золотой медали за храбрость.

Хотя войну Ганди осуждал как аморальное средство разрешения споров, он считал, что Англо-бурская война принесла ему некоторую пользу, поскольку позволила ближе узнать основную массу индийцев Южной Африки. Как Ганди писал впоследствии, члены общины «стали сознательнее, и в их умах глубоко укоренилось убеждение, что индусы, мусульмане, христиане, тамилы, гуджаратцы и синдхи являются индийцами и детьми одной родины. Все верили, что белые загладят свою вину за нанесенные индийцам обиды».

Англо-бурская война завершилась подписанием в Претории 31 мая 1902 года мирного договора, согласно которому бурские республики были присоединены к британской Южной Африке, в 1910 году преобразованный в доминион Южно-Африканский Союз, где был установлен режим апартеида (раздельного развития рас), резко ограничивший права небелого населения страны.

Освободившись от военных обязанностей, Ганди принимает решение вернуться на родину и начать там общественно-политическую деятельность. Друзья из индийской общины Наталя заставили его поклясться, что он вернется в Южную Африку, если они попросят его о помощи.

Когда Ганди в 1901 году уезжал из Наталя, индийцы выражали ему свою любовь и осыпали щедрыми подарками. Среди них было золотое ожерелье для его жены за 50 гиней, золотые перстни с бриллиантами, золотые цепи, золотые часы, бриллианты, изумруды и прочие драгоценности. Но Ганди заявил, что возможность служения обществу — это главная награда для него, и передал все ценности в распоряжение общины, поскольку «человек, посвятивший себя служению обществу, не должен принимать дорогие подарки».

Кастурбай упрекала его: «Твое служение в равной степени и мое. Я работаю на тебя день и ночь. Разве это не служение? Ты взвалил на меня все, ты заставил меня плакать горькими слезами, превратил в рабыню!»

В Дурбане Ганди держал открытый стол, конторские служащие — христиане, индусы и мусульмане, часто жили у него как родственники, вместе с многочисленными гостями, индийцами и европейцами. Все это ложилось на Кастурбай тяжким бременем.

В Южной Африке Ганди впервые применил в качестве средства борьбы ненасильственное сопротивление (сатьяграха). Это тактика ненасильственной политической борьбы в двух формах — несотрудничества и гражданского неповиновения. Ганди стремился воздействовать на благоразумие и совесть противника посредством отказа от насилия (ахимса) и готовности переносить боль и страдания. Цель сатьяграхи — превращение соперника в союзника и друга. Ахимса основана на триединстве «правда, любовь, ненасилие». Ганди верил, что обращение к совести эффективнее, чем угрозы и насилие. Он думал, что насилие приводит лишь к увеличению насилия, ненасилие же прерывает спираль зла и делает возможным превратить врага в единомышленника. Ганди рассматривает сатьяграху как оружие не слабых, а сильных духом.

В Индии Мохандас Ганди впервые побывал на сессии Индийского национального конгресса, которая созывалась раз в год на три дня. Остальное время конгресс никакой организованной деятельностью не занимался. Работа сессии огорчила Ганди. На ней говорили длинные и пустые речи, принимали многочисленные резолюции, которые никто не собирался исполнять. Среди членов конгресса отчетливо проявлялась разобщенность по национальному, социальному и религиозному принципам. Заседания велись на непонятном для простых индийцев английском языке. Но, с другой стороны, это был единственный язык, понятный для грамотной части всех народов Индии.

В Индии Ганди продолжил адвокатскую практику в Раджкоте, а потом переехал с семьей в Бомбей. Но главным для него была теперь политическая деятельность.

Ганди встретился с руководителями ИНК Локаманьей Тилаком и Энни Безант и поселился в доме Гокхале. Лидера южноафриканских индийцев теперь старается привечать и колониальная администрация. Его приглашали на приемы, устраиваемые видными чиновниками и самим вице-королем. Ганди так суммировал впечатления от этих приемов: «Я расстроился при виде магарадж, разодетых подобно женщинам — в шелковых пижамах и ачканах, с жемчужными ожерельями на шее, браслетами на запястьях, жемчужными и бриллиантовыми подвесками на тюрбанах. А в довершение всего на поясах висели сабли с золотыми эфесами». Для Ганди вся эта мишура была не знаком королевского или княжеского достоинства, а наоборот, признаком рабства. Требование вице-королевского протокола посещать официальные приемы в украшениях, надевать которые к лицу только женщинам, унижает индийцев, говорил Ганди.

Во время поездки по Индии он видел бездушие и некомпетентность английских чиновников, свысока относившихся к индийцам. Ганди с горечью писал об одном из чиновников: «Откуда ему было знать о страданиях бедной Индии? Разве он мог понять нужды, нравы, взгляды и обычаи народа? И как мог он, привыкший оценивать вещи в золотых соверенах, начать считать на медяки? Подобно тому как слон не может мыслить по-муравьиному, даже имея самые лучшие намерения, так и англичанин бессилен мыслить понятиями индийцев, а следовательно, и устанавливать законы для них».

Только Ганди собрался по-настоящему обосноваться в Бомбее и даже арендовал помещение для своей адвокатской конторы, как неожиданно получил из Южной Африки телеграмму: «Ожидается приезд Чемберлена. Пожалуйста, возвращайтесь немедленно».

В Дурбан Ганди вернулся вовремя и заблаговременно успел составить петицию для вручения ее министру колоний Джозефу Чемберлену, своему благодетелю, в свое время спасшему его от линчевания.

В Южной Африке Чемберлену белые устроили пышный прием. Помирившиеся англичане и буры преподнесли ему 35 миллионов фунтов стерлингов для имперской казны. Поэтому трудно было ожидать, что он прислушается к голосу индийской делегации во главе с Ганди. Чемберлен заявил: «Вы знаете, что имперское правительство не обладает большой властью в самоуправляющихся колониях, но ваши жалобы представляются нам обоснованными, и я сделаю все, что смогу. Однако вы и сами должны стараться ладить с европейцами, если хотите жить среди них».

В данном случае более либеральная позиция Лондона сталкивалась с расизмом белого населения самоуправляющихся колоний, какой был Наталь.

Беседа с Чемберленом разочаровала Ганди. Министр колоний, по словам Ганди, напомнил индийцам «о праве сильного, который всегда прав, иначе говоря, о праве владеющего мечом».

Из Дурбана Чемберлен направился в Трансвааль. Здесь индийские переселенцы тоже страдали от расовой дискриминации. Они обратились к Ганди с просьбой возглавить делегацию местных индийцев к министру, подобно тому как он сделал это в Натале. Ганди попытался провести новые переговоры с Чемберленом. Но небелому было совсем непросто получить разрешение на поездку в Трансвааль. Как отмечал с горькой иронией Ганди, по окончании войн правительственные органы обычно получают особые полномочия. Англо-бурская война в этом отношении не стала исключением. В Южной Африке правительство издало декрет о сохранении мира, по которому каждый проникший на территорию Трансвааля без пропуска подлежал заключению в тюрьму. Но Ганди с помощью друзей сумел добыть такой пропуск. Однако власти в Йоханнесбурге заявили, что пропуск Ганди был выдан ошибочно и ему было бы лучше убраться подобру-поздорову, поскольку к Чемберлену его все равно не допустят. Чемберлен действительно отказался принять Ганди, заявив, что не желает всюду выслушивать одного и того же человека. Ганди был очень огорчен этим.

Некоторые индийцы упрекали Ганди в том, что, по его настоянию, община помогла англичанам в войне, а теперь последние не выполняют своих обещаний. Ганди не раскаивался в том, что служил санитаром в британской армии. Но теперь он решил переселиться в Трансвааль, где дискриминация индийцев была более жесткой, чем в Натале. В Йоханнесбурге Ганди открыл бюро и попросил принять его в адвокатскую коллегию при местном Верховном суде.

Ганди вновь решил опроститься, возможно, под влиянием взглядов Льва Толстого. Он начал стирать сам, и иной раз во время судебного заседания с воротника его рубашки отваливался крахмал. Когда английский парикмахер отказался его стричь, Ганди стал стричь себя машинкой, и теперь его волосы напоминали полотно абстракционистов, чем вызывал насмешки коллег-адвокатов и судей.

Однако вскоре Ганди решил отказаться от адвокатской практики. В Южной Африке нельзя было надеяться на то, чтобы белые присяжные осудили белого, обидевшего «цветного». И вождь индийской общины решил переквалифицироваться в журналиста и целиком посвятить себя политической деятельности, которая, однако, в понимании Ганди, непременно должна была включать решение социальных и морально-нравственных проблем.

С 1903 года Ганди начал издавать еженедельную газету «Индиан опиньон» («Индийское мнение»). «Без „Индиан опиньон“ сатьяграхи, вероятно, вообще не было бы», — отмечал Ганди в одном из писем. Именно в этой газете Ганди впервые изложил теорию ненасильственного сопротивления властям.

Под влиянием книги английского писателя Джона Рёскина «Последнему, что и первому», где автор призывал вести исключительно трудовую жизнь земледельца или ремесленника, создавая сельские коммуны единомышленников, и критиковал капитализм с позиций христианского социализма, Ганди перевел издание газеты в сельскую местность. Он купил под Дурбаном, в местечке Феникс, земельный участок и организовал там колонию, обитатели которой не только издавали газету, но обрабатывали землю и таким образом зарабатывали себе на пропитание. Позднее Мохандас Ганди окончательно пришел к убеждению о необходимости физического труда для каждого человека, поскольку только такой труд ведет к духовному оздоровлению.

Книга Рёскина буквально захватила Ганди. Британский философ писал, что области экономики и морали неразрывны, что индустриализация опустила людей до уровня машин и что деньги, все больше накапливающиеся в руках немногих, не компенсируют утраты человеческого достоинства, поскольку «происходит разделение не труда, а людей, разделение на простейшие органы, разбитые на кусочки, на крошки жизни». Любовь к труду подменяется любовью к наживе, ставшей единственной целью существования. Эти идеи делали труды Рёскина популярными среди европейских социалистов. Ганди же была близка мысль философа о том, что «постоянным результатом нашей современной погони за богатством становится ежегодная гибель от наших рук определенного числа людей». Она вполне ложилась в его теорию ненасилия.

Отвечая на вопрос своих последователей, почему великий индийский писатель Рабиндранат Тагор и подобные ему выдающиеся деятели науки и искусства должны заниматься физическим трудом, Ганди утверждал, что умственная и творческая работа занимает важнейшее место в жизни каждого человека и человечества в целом. Но при этом ни один человек не может быть освобожден от обязанности трудиться физически. «В этой связи, — вспоминал Ганди, — я хотел привести в пример жизнь Толстого и его знаменитое учение о необходимости физическим трудом добывать свой хлеб…»

Данный текст является ознакомительным фрагментом.