ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Может быть, кто-то из читателей за неимением времени или по какой-то другой причине не сумел прочитать всю эту книгу, довольно объемную, но при этом все-таки сохранил интерес к тому, каким образом и почему Борис Николаевич Ельцин выбрал Путина в качестве своего преемника на президентском посту. Не хотелось бы пренебрегать этим интересом. Чтобы удовлетворить его, можно, наверное, представить такому сильно занятому читателю что-то вроде краткого конспекта этой книги, ? того, что у научных работников называется summary. Правда, в конце ученых трактатов summary обычно пишется на английском языке, ? для удобства зарубежных коллег, ? но я не думаю, что в данном случае следует это делать, не уверен, что англичан, американцев, французов или немцев сильно занимает недавняя российская история. Она и наших-то соотечественников не шибко волнует. Но, как я уже сказал, кого-то все-таки, может, и волнует…

Так что представим summary на русском. Бросим коротко, без деталей, взгляд назад ? на ельцинскую эпопею поиска преемника.

О своем преемнике Ельцин стал задумываться давно. Без сомнения, главное, о чем он при этом думал: преемник должен продолжить его, Ельцина, курс, на создание демократической страны, где реально действовали бы Конституция, законы, неукоснительно соблюдались права человека, существовала бы независимая представительная власть, независимая пресса, независимый суд, в экономике которой возобладали бы рыночные отношения.

Кажется, первым кандидатом на роль преемника, имя которого Ельцин то ли в шутку, то ли всерьез произнес вслух, был Борис Немцов. По воспоминаниям самого Немцова, летом 1994 года, путешествуя с семьей по Волге и приехав в Нижний Новгород (Немцов был там тогда губернатором), Ельцин сказал на открытии нового теннисного корта (оба они и Борис Николаевич, и Борис Ефимович были заядлыми теннисистами):

Наконец-то я вырастил себе преемника. Он у вас так Нижний Новгород отстроил, у вас такой порядок, вы так его любите (у Немцова в ту пору рейтинг был 70 процентов. О.М.). Я могу спокойно дорабатывать, у меня преемник, он такой молодой, такой спортивный…

Вот так начиналась ельцинская операция «Преемник»: лето, солнце, Волга, он сам, президент, еще крепкий и бодрый, и рядом тот, кому он как бы завещает свой престол, тридцатипятилетний, стройный, красивый, энергичный парень, человек нового поколения, демократ до мозга костей.

Позже, по словам Немцова, во время их совместной поездки в Штаты, Ельцин уже вполне серьезно представил Немцова президенту Клинтону как будущего российского президента. То же самое произошло и во время визита в Германию (когда оттуда выводились наши войска): Немцов был представлен Ельциным в таком же качестве сменщика действующего российского президента канцлеру ФРГ Гельмуту Колю.

Не думаю, что у Бориса Ефимовича были реальные шансы въехать в Кремль на белом коне. Если и были, он их напрочь разрушил, собрав в 1996 году миллион подписей нижегородцев против войны в Чечне и самолично доставив эти автографы к Спасским воротам Кремля (одну из папок Немцов положил прямо на стол президенту). Ельцину, все это, естественно, не могло понравиться: при всей его человеческой широте какие-то «основные инстинкты» советского партработника прочно в нем сидели…

* * *

В 1996-м, перед первым туром президентских выборов, выступая на своей родине, в Екатеринбурге, Ельцин вновь заявил, что знает имя своего преемника, имя того, кто станет хозяином Кремля, на этот раз после выборов 2000 года. Самого имени, правда, не назвал, но, учитывая тогдашнюю обстановку, большинство быстро склонилось к одной фигуре генерала Лебедя.

Убежденность, что именно Лебедь преемник Ельцина, окрепла, когда после первого выборного тура президент назначил его своим помощником по национальной безопасности и секретарем СБ, а Лебедь в ответ призвал своих сторонников голосовать во втором туре за Ельцина.

Кто знает, может быть, генерал и в самом деле стал бы преемником, обладай он качествами тонкого дипломата и изощренного чиновника, наберись он терпения на четыре межвыборных года и делай все так, как предписывает негласный карьерный кодекс. Однако таковых качеств у десантника не было, долго терпеть, вести неторопливую позиционную игру он, по-видимому, не умел. Решив, что постоянно болеющий Ельцин уже созрел, чтобы досрочно оставить свой пост, по доброй воле или без таковой, Лебедь пошел напролом, стал готовиться к перехвату власти. Исподволь подгребал под себя ее рычаги, необходимые силовые ресурсы… По существу, готовил военный переворот.

Но команда Ельцина опередила его. 15 октября 1996 года он был снят со всех постов фактически как заговорщик. Хорошо еще в «Лефортово» не попал…

Понятно, что столь драматическое расставание Лебедя с Ельциным перечеркнуло шансы генерала сохраниться в списке людей, которых президент мог бы рассматривать как своих потенциальных преемников.

Однако, перестав быть фаворитом Ельцина, напротив, став его врагом, Лебедь, тем не менее, не расстался с мечтой о президентстве. Выбрал на этот раз неблизкий, кружной путь через Красноярск, сделавшись кандидатом на пост тамошнего губернатора. Победив на этих выборах весной 1998 года, генерал, как многие полагали, вновь приблизился вплотную к кремлевским воротам…

В принципе, как российский президент Лебедь был опасен не только для тогдашней чиновничьей «элиты». Это бы еще ничего. Он бы, наверное, смог реально поприжать коррупцию, попытаться навести порядок во власти (хотя тоже вопрос: многие ли внутри самой власти в этом были заинтересованы?) Однако для страны в целом, для ее исторического развития Лебедь в кресле президента тоже вряд ли оказался бы подарком. Начинать XXI век с очередного социального эксперимента, а генерал непременно стал бы по-крупному и вряд ли очень разумно экспериментировать, это не могло принести России ничего хорошего. Вполне достаточно, что в роли подопытных кроликов мы провели все ХХ столетие.

Правда, еще за два дня до второго, решающего, тура выборов в Красноярске Лебедь заявил, что не будет участвовать в президентских выборах 2000 года, однако никто, разумеется, не воспринял это заявление всерьез: в общем-то, это обычная манера политиков «не засвечиваться» раньше времени. Собственно говоря, сразу же после победы на губернаторских выборах и сам генерал в эфире НТВ уточнил свои президентские планы сказал, что не будет баллотироваться в президенты в 2000 году, ЕСЛИ НЕ БУДЕТ «ВОСТРЕБОВАН НАРОДОМ».

Вряд ли те три процента, до которых к осени 1999-го опустился рейтинг Лебедя, свидетельствовали о его высокой востребованности…

Произошло то самое, многими предрекавшееся: рутинная, малоудачная работа в далекой провинции проглотила большую часть былой генеральской популярности…

Еще раз скажу: не думаю, чтобы Лебедь был подходящим вариантом для российского президентского кресла. Полагаю, наилучшим вариантом для Лебедя было бы возглавить Министерство внутренних дел или какую-то другую силовую структуру, нацеленную на противостояние преступности. Уверен, с его железной хваткой и непримиримостью к уголовщине он в короткий срок поприжал бы всякого рода, извините, воровскую сволочь, в том числе чиновничье ворье, неимоверно расплодившееся в последние десятилетия в нашем отечестве.

Другое дело, что министр не самостоятельная фигура. Над ним еще кое-кто стоит, повыше, кто его может осадить, если он будет проявлять «чрезмерное» служебное рвение. Думаю, это хорошо понимал и сам Лебедь. Потому-то, наверное, и стремился в 1996-м попасть сразу в самое высокое, президентское кресло, минуя министерские…

* * *

В августе 1998 года, после дефолта, когда стало ясно, что Сергей Кириенко должен уйти в отставку, Ельцин вновь решил сделать премьером своего «старого боевого товарища» Виктора Черномырдина (с этого поста он уволил его совсем недавно, минувшей весной, но очень скоро пожалел об этом).

При этом, по замыслу Ельцина, речь шла не только о премьерстве, но и о будущем президентстве Виктора Степановича.

В общем-то, большинство влиятельных деятелей, с кем велись предварительные консультации по поводу назначения Черномырдина, его кандидатуру одобрило. Анатолий Чубайс, который долго работал с ЧВС и у которого отношения с ним не всегда были безоблачными, тем не менее, сказал, что если Черномырдин станет президентом и к нему «приставят» нормального премьера, демократа и рыночника, никаких проблем вообще не возникнет: начатое Ельциным движение страны к демократии, свободе, рынку продолжится.

В обращении к россиянам 24 августа Ельцин заявил вполне определенно: «главное соображение» при назначении Виктора Черномырдина исполняющим обязанности главы правительства «обеспечить преемственность власти в 2000 году».

Главные достоинства Виктора Степановича, сказал Ельцин, порядочность, честность, основательность. Думаю, эти качества будут решающим аргументом на предстоящих президентских выборах. Его не испортили ни власть, ни отставка…

Однако вскоре стало ясно, что контролируемая коммунистами Дума может не утвердить Черномырдина: красные не собирались ему прощать, что в течение пяти с лишним лет своего прежнего премьерства Виктор Степанович в общем-то, хотя и не очень уверенно, продолжал либеральный курс, намеченный Гайдаром. Этот курс по-прежнему был неприемлем для наследников Ленина Сталина. Угроза, что президент распустит нижнюю палату в случае троекратного неутверждения Черномырдина, на этот раз не очень испугала думцев: левые были убеждены, что в обстановке тяжелого кризиса, начавшегося 17 августа, на новых выборах они получат гораздо больше голосов, чем имеют сейчас.

В общем, охотнорядцы провалили ельцинского кандидата и раз, и другой…

Следовало ли выдвигать его в третий раз? Ельцин заколебался. Возможно, стоило снова пойти ва-банк, как он не однажды это делал, продемонстрировать свою решительность и непреклонность. Однако на этот раз Ельцин дрогнул, отступил, ? решил уступить оппозиции, заменить Черномырдина на вполне проходного Примакова…

Черномырдин выступил с «прощальной» речью по телевидению, где, в частности, сказал:

Хотел бы сказать всем, кто в эти дни с пеной у рта нападал на президента, на меня, на само государственное устройство России. Та система власти в стране, которую мы с таким трудом создавали все эти годы, не просто абстрактные демократические институты. Сегодня это, по сути, то, что позволяет удержать страну над пропастью, вытащить экономику из кризиса. Крушить государство, действовать по принципу «чем хуже, тем лучше» может только тот, кто желает для России беды! Поэтому я еще раз обращаюсь к своим оппонентам. Не тешьте себя иллюзией! Ни красных, ни розовых не будет. Эти цвета закрасят черным и коричневым.

Это было, пожалуй, самое лучшее выступление Черномырдина за все годы его пребывания в публичной политике. Поднявшись в ее высшие эшелоны в качестве «красного директора», «крепкого хозяйственника», он совершил значительный дрейф в сторону демократии и реформ, хотя и не стал тут фигурой номер один.

Если вспомнить, как «на ура» Черномырдин был утвержден премьером 14 декабря 1992 года, и сопоставить это с тем, как теперь оппозиционеры, можно сказать, костьми ложились, чтобы не допустить его в Белый дом, контраст разительный. В системе «свой чужой» левое большинство перестало определять Черномырдина как своего, стало четко относить его к чужим.

Между тем, совершенно очевидно, что если бы Черномырдин вновь стал председателем правительства, а затем поднялся бы еще выше по ступеням карьерной лестницы, он был бы не худшим президентом России. Остановив его продвижение к президентскому креслу, коммунисты оказали очередную «великую услугу» стране. В связке с ними уже в который раз выступили «яблочники». Что ж, скажем и тем, и другим за это великое спасибо. Размахивая своими красными и розовыми флагами, они, как и предупреждал Виктор Степанович, проложили дорогу другим, еще более зловещим знаменам.

* * *

Примаков, которому предложили заменить Черномырдина, поначалу, довольно упорно, отказывался идти в премьеры, уверял, что пост министра иностранных дел, который он в то время занимал (с припиской «и.о.»), его вполне устраивает. Однако, в конце концов, согласился.

Вряд ли Ельцин и его окружение всерьез надеялись, что Примаков и подобранные им министры действительно способны решить те задачи, которые было необходимо решить, однако ситуация в стране после дефолта 17 августа была настолько тяжелая, что самым важным в тот момент представлялось несколько успокоить народ, в котором по-прежнему преобладали «левые», прокоммунистические настроения, добиться этого с помощью соответствующей риторики, на которую Примаков и его единомышленники были большие мастера.

Впрочем, и Ельцин, и его приближенные считали, что правительство Примакова вполне может просуществовать до выборов 2000 года: по-видимому, в Кремле искренне поверили, что Евгений Максимович в самом деле, с ним об этом заранее договорились, не будет претендовать на роль главы государства и, соответственно, не станет помехой для того, на кого поставит власть.

Большинство россиян встретило назначение академика с одобрением. Это назначение действительно в какой-то степени успокоило людей. Имидж сугубо положительного, рассудительного, мудрого, доброго дядюшки, который всегда являл собой этот деятель, в самом деле, вселял в простых людей надежду, что новый премьер сумеет выправить положение, выровнять накренившуюся и изрядно уже зачерпнувшую воды государственную лодку. После семи неспокойных лет реформ многие, наверное, даже большинство жаждали примаковской положительности и надежности.

В общем, правительство Примакова сразу же окрестили «красным», или, по-другому, левым, левоцентристским. Оно и было таковым и по своему составу (экономический блок, например, в нем возглавил бывший председатель советского Госплана Юрий Маслюков), и по тяготению (впрочем, не слишком афишируемому) к старым советским методам управления экономикой, основанным на госрегулировании.

Коммунисты, естественно, считали Примакова «своим» премьером. Не раз заявляли о необходимости оказывать его правительству «максимальную поддержку». При этом, стараясь вывести его из-под атак противника, уверяли, как и он сам, что это правительство вовсе не «красное» оно «буржуазное», но при этом реально оценивает сложившуюся обстановку, старается поднять экономику и повысить уровень жизни народа.

В свою очередь, и Примаков стремился защитить коммунистов от обидчиков.

Понятное дело, чтобы выполнить явно чрезмерные «социальные» обещания, которые с самого начала стал раздавать академик, нужны были деньги. Где их взять? Традиционный советский способ их добычи включить печатный станок. Уже в сентябре (а Примаков, напомню, был утвержден премьером 11-го числа этого месяца) было напечатано семнадцать с половиной миллиардов рублей. Если учесть, что за первые семь месяцев 1998 года выпустили лишь семьсот миллионов «новых» рублей, контраст был разительный. Из этих-то свеженапечатанных миллиардов в основном и стали выплачивать задержанные зарплаты бюджетникам, денежное довольствие военным, стипендии студентам.

Ясно, однако, было, что вслед за массовым выпуском «пустых» купюр неминуемо последует всплеск инфляции. Предотвратить его можно было, только получив откуда-то реальные деньги. Почти весь срок примаковского премьерства заняло упорное, отчаянное выпрашивание иностранных кредитов, прежде всего кредитов МВФ.

Однако руководители международных финансовых организаций не торопились их давать академику. В общем-то, западные эксперты без труда заметили неприемлемые для них тенденции в экономической политике нового правительства. Неустанные примаковские уверения, что «отката от реформ не будет», естественно, не могли их ввести в заблуждение.

Время шло, а экономическая ситуация в стране не улучшалась. В аналитическом докладе, подготовленном Институтом экономических проблем переходного периода одной из самых авторитетных организаций в сфере экономической науки, подводились в общем-то неутешительные итоги этих начальных месяцев деятельности правительства Примакова и давались довольно мрачные прогнозы:

«Популистский курс, проводимый властями после августовского кризиса, привел к серьезному ослаблению денежной политики. Причем, если сразу после кризиса наращивание денежного предложения (то есть чрезмерный выпуск «пустых» денег. ? О.М.) происходило на фоне снижающихся темпов инфляции и не сопровождалось заметным снижением валютного курса, то к концу 1998 года началось ускорение инфляции и увеличение темпов падения рубля».

«По нашим оценкам, ? говорилось в отчете, ? осуществление на практике мер, заявленных правительством Примакова в сентябре — декабре 1998 года… потребует роста денежной массы в 1999 году от 55 до 170 процентов, что приведет к инфляции в пределах от 65 в оптимистичном сценарии до 250 процентов ? при пессимистичном прогнозе. К концу 1999 года… курс рубля должен будет опуститься до 80 рублей за доллар».

Вообще, прогнозы независимых экспертов, которые анализировали экономическую деятельность правительства Примакова Маслюкова, становились все тревожней. Поговаривали даже о возможном повторении дефолта.

Но отставку «Примуса» приближали не только экономические неуспехи. Как уже говорилось, когда его выдвигали на пост премьера, с ним было заключено своего рода джентльменское соглашение, что он не будет претендовать на пост президента. Однако в какой-то момент в его настроении произошла неожиданная метаморфоза. Как часто бывает в подобных ситуациях, ему, по-видимому, понравилось располагать колоссальной властью, назначать министров, держать в руках все блоки экономики… Так или иначе, во время одной из встреч он неожиданно сообщил руководителю Администрации президента Валентину Юмашеву о созревшем у него плане: в 2000-м он все-таки «пойдет» в президенты (больше, мол, «идти» некому), а года через два уступит место другому, более молодому.

По уверениям Юмашева, он не сообщал об этом разговоре Ельцину, но и без того по всей совокупности примет, по всему образу действий Примакова было видно, что намерения у него сделались вполне серьезными. К тому же неудержимо росли популярность и влиятельность премьера, что, разумеется, повышало его шансы на «продвижение по службе»…

Однако у Ельцина никогда не было ни малейшего намерения делать из Примакова преемника (хотя сам Евгений Максимович рассказывал об одном их разговоре, в котором Борис Николаевич вроде бы на что-то намекал…). Вдобавок к тому времени у президента на примете вообще уже имелся совсем другой кандидат в наследники…

В общем, в апреле 1999 года уже всем было ясно, что дни Евгения Максимовича на посту председателя правительства сочтены.

Сторонники Примакова пытались предотвратить его отставку. Она изображалась чуть ли не вселенской катастрофой. Вождь коммунистов Зюганов пригрозил, что в случае увольнения премьера он и его однопартийцы выведут на улицу народные массы.

Однако, несмотря на эти угрозы, 12 мая Ельцин отправил правительство Примакова в отставку.

Реакция на это «народных масс», в самом деле, была резко отрицательной: 81 процент опрошенных Фондом «Общественное мнение» не одобрил отставку премьер-министра и лишь восемь одобрили. Россиянам нравился Примаков. Как уже говорилось, от него веяло солидностью, надежностью, положительностью. Его бы, пожалуй, и президентом избрали…

Кстати, как всегда в таких случаях, рейтинг «обиженного» в данном случае «президентский» рейтинг сразу же поднялся: по данным ФОМ, если бы выборы президента проводились в момент опроса, Примаков набрал бы больше всего голосов (22 процента), опередив на пять процентов Зюганова. До отставки «президентский» рейтинг Примакова не превышал 19 процентов.

Впрочем, всплеск народной любви оказался непродолжительным продержался лишь неделю. После того, как Дума утвердила следующего премьера Степашина, все показатели популярности Примакова рейтинг доверия, «президентский» рейтинг вернулись на прежний уровень, хотя и оставались достаточно высокими, чтобы их обладатель мог вклиниться в уже складывавшуюся компанию кандидатов в президенты, причем с немалыми шансами на успех.

* * *

Президентские амбиции Лужкова стали проявляться давно. Точнее, не проявляться (сам он не торопился делать их явными), а ощущаться обществом. И многими поддерживаться…

В открытую, явную фазу президентские устремления московского мэра перешли после отставки правительства Кириенко, когда встал вопрос о преемнике Сергея Владиленовича. Юрий Михайлович предпринял отчаянный штурм открывшейся перед ним высоты. Особенно активным этот порыв сделался после того, как Черномырдин во второй раз провалился в Думе.

В принципе, как уже сказано, Лужков располагал мощной поддержкой: помимо некоторых деятелей президентской администрации, его активно продвигала в премьеры часть региональных начальников. Однако сам Ельцин поставил на нем жирный крест, твердо отчеканив в одном из приватных разговоров: «Кандидатуру Лужкова мы не обсуждаем» (возможно, Юрий Михайлович об этом не знал, хотя, не исключено, и догадывался).

Вне зависимости от своих личных отношений с Лужковым, а они с какого-то момента пошли по нисходящей, Ельцин вообще считал его человеком слишком мелким, недостаточно масштабным, чтобы руководить страной. К тому же его настораживало и отталкивало, что Лужков неустанно поносил реформы и реформаторов, да и лично конфликтовал с ними ? с теми людьми, с которыми Ельцин начинал судьбоносные для России перемены.

Как бы то ни было, окончательно удостоверившись, что Кремль не собирается делать на него ставку как на преемника, Лужков решил двинуться к вершинам власти самостоятельно, фактически первым хоть и не объявляя об этом, начав президентскую кампанию. Хотя до президентских выборов было еще далековато, чуть менее двух лет, однако «большой мэр», по-видимому, считал, что у него достанет сил выдержать этот марафон: уверенности в этом ему придавал его высокий рейтинг, широкая популярность среди населения.

Стараясь поддержать и увеличить свою популярность, московский мэр, вроде бы безошибочно, выбрал несколько направлений своих постоянных ораторских нападок опять-таки беспощадную критику реформаторов, которые «разорили Россию», страстное обличение «воровской» приватизации, в результате которой страна была «разграблена», и бичевание ненавистного для него монетаризма.

По словам мэра, неумелые «архитекторы реформ» нанесли стране ущерб, «сопоставимый с тем, который она понесла в годы Великой Отечественной войны».

Между тем, как известно, Лужков еще недавно (причем, в самые критические моменты ? и в 1993-м, и в 1996 году) поддерживал этих «архитекторов», во главе которых как их политический лидер стоял Борис Ельцин.

В пример горе-реформаторам московский мэр ставил «проверенный путь реформ», проложенный столичными руководителями, то есть им самим. В частности, он утверждал, что московская администрация «не дала расправиться с городской собственностью», сформировала действенную систему городского управления, оказала серьезную поддержку «реальному сектору экономики» и тем самым обеспечила заметный рост производства. По мнению Лужкова, «московская схема развития» вполне подошла бы «для тиражирования в других регионах».

Его противники возражали, что на самом деле никакого рынка в Москве не существует, есть лишь псевдорынок, которым заправляют коррумпированные чиновники из окружения мэра.

С какого-то момента Лужков повел себя как один из руководителей страны, как государственный деятель международного масштаба. Особенно это стало заметно, начиная где-то с сентября 1998 года, когда Лужков понял, что он не входит в число потенциальных преемников Ельцина и ему придется штурмовать властный Эверест своими силами.

Мало-помалу создавалось ощущение, что Лужков почти уже президент. Или, по крайней мере, премьер-министр. В любом случае ? не меньше, чем министр иностранных дел. На такие мысли наводила, в частности, необычайно активная деятельность московского мэра на международной арене его зарубежные визиты, приемы «по первому разряду», которые ему повсюду не без содействия российских послов оказывались, переговоры по важнейшим межгосударственным проблемам, которые он везде вел.

Уже осенью 1998-го, видимо, осознав, что на поддержку Ельцина ему рассчитывать не приходится, Лужков начинает покусывать президента, которому он всегда, по его собственным уверениям и уверениям его приверженцев, вроде бы был предан душой и телом (вспомнить хотя его пафосные восклицания после победы Ельцина на выборах 1996 года: «Россия Ельцин свобода! Россия Ельцин победа! Россия Ельцин наше будущее!»)

В июне 1999 года Лужков, не ограничиваясь прежними намеками и экивоками, повел открытую атаку на Ельцина. Дальше тянуть с этим было некуда. Пора! Все ближе выборы парламентские, а затем и президентские.

Летом 1999-го разразился скандал, связанный с фирмами «Интеко» и «Бистропласта», учредителями которых были жена Лужкова Елена Батурина и ее брат. По сообщениям прессы, Управление ФСБ по Владимирской области выявило ряд фирм, занимавшихся незаконным вывозом за границу многомиллионных сумм валюты. В числе этих фирм будто бы были и две «родственные» Лужкову. Лужков, как лев, бросился на защиту своей супруги, утверждая, что обвинения, выдвинутые против возглавляемой ею фирмы «Интеко», организованы его политическими противниками.

Не ограничиваясь оборонительными действиями, Лужков предпринял мощную контратаку на своих противников.

Нам нужно менять власть, которая себя опозорила тем, что привлекает силовые структуры к политической борьбе, без обиняков заявил он на встрече с журналистами 17 июля.

Чем дальше, тем все напористее Лужков выступал против президента и его команды.

При этом все же нельзя сказать, что Кремль так уж сильно опасался этих лужковских атак и самой фигуры Лужкова как потенциального кандидата в президенты. Более опасным в едьцинском окружении считался Примаков. Экс-премьер представлялся противником более изощренным и сложным.

Соответственно, и самому Лужкову не так-то просто было строить отношения с Примаковым, ему постоянно приходилось лавировать: как-никак оба они были соперниками потенциальными претендентами на президентский пост, причем в течение долгого времени ? самыми сильными претендентами. Это лавирование давалось мэру нелегко: надо было точно улавливать момент, когда выступить в унисон с Примаковым, когда ? поотстраниться от него или даже позволить себе критику в его адрес.

Взять, например, ситуацию с отставкой Примакова. Казалось бы, Лужков должен быть испытывать удовлетворение, что «задвинули» его главного и более сильного потенциального соперника на будущих президентских выборах, однако он, по-видимому, прекрасно понимал, что увольнение Примакова, народного любимца, только поднимет его, Примакова, рейтинг, и тут важно не промахнуться, попасть в струю, продемонстрировать совпадение с мнением народных масс, а уж как дело пойдет дальше, там видно будет. Поэтому, несмотря на критику примаковского правительства, Лужков выступил с резким осуждением его отставки.

К концу лета 1999-го позиция Лужкова относительно его президентских вожделений стала обозначаться более отчетливо. И сам он, и его соратники не только принялись утверждать, что московский мэр не собирается баллотироваться в президенты это они, конспирации ради, твердили и раньше, но, что он «поддерживает кандидатуру Примакова».

Вряд ли эта поддержка была такой уж искренней. Вообще-то рейтинг экс-премьера в ту пору действительно был выше лужковского рейтинга, так что тут опять-таки могла сказываться просто трезвая оценка соотношения сил. Но, не исключено, и даже скорее всего, ситуация здесь складывалась, как на велотреке: до какого-то момента гонщик, идущий вторым, предпочитает «не высовываться», а ловит мгновение, чтобы неостановимо «выстрелить» из-за спины лидера.

К тому же и с самим Примаковым дело оставалось неясным: то ли он будет баллотироваться в президенты, то ли нет. Евгений Максимович не торопился раскрывать свои карты. Впрочем, думаю, до последнего момента он и сам не знал, стоит ли ему ввязываться в эту игру. Такая примаковская неопределенность была удобна для Лужкова. Он стал заявлять, что «ни при каких условиях не будет выдвигаться» на пост главы государства, если свою кандидатуру выставит Евгений Примаков: наконец-то, мол, «появился человек, которому можно доверить воз в стране». А вот если на президентское кресло станут претендовать люди, «которым нельзя доверять власть», тогда другое дело тогда он, московский мэр, «вступит в борьбу и будет стараться ее выиграть».

По-видимому, у Лужкова, как у многих других, как у самого Примакова, вовсе не было уверенности, что у Евгения Максимовича возникнет желание вступать в борьбу за пост президента. Правда, мы помним, в пору его премьерства оно в какой-то момент у Примакова возникло, но теперь у него был совсем другой статус, несравненно более низкий. Сможет ли он, стартовав с этой более низкой точки, удачно выступить на выборах? Будучи человеком острожным, Примаков не мог не испытывать тут колебаний. Понятно, что если бы он так и не сумел их преодолеть, не решился бы вступить в борьбу за пост президента, руки у Лужкова оказались бы развязаны.

Впрочем, если бы даже и вступил, нельзя было заранее предугадать, каково к тому времени к середине 2000 года будет соотношение сил двух «друзей-соперников».

* * *

12 мая 1999 года Ельцин, как уже говорилось, отправил в отставку правительство Примакова. Исполняющим обязанности премьера был назначен Сергей Степашин, до того занимавший пост первого «вице».

Чтобы оправдать «рокировочку» Примаков Степашин, весьма неожиданную для многих, если не для большинства, президент выступил с телеобращением к гражданам России, в котором попытался объяснить смысл своих действий. Похвалив, как водится уволенного премьера за проделанную работу, он посетовал, что «в экономике мы по-прежнему топчемся на месте». При этом неожиданно сослался на мнения Явлинского и того же Лужкова: Явлинский, мол, полагает, что в области экономики абсолютный застой, ничегонеделание, а Лужков, поддерживая премьера, в то же время не устает повторять, что процессы в экономике идут крайне вяло. Так что в этой сфере, сказал Ельцин, «необходим серьезный прорыв».

В общем-то, оценка ситуации была достаточно точная, казалось только странным, что задача подъема, прорыва в экономике возлагается не на профессионального экономиста, не на опытного хозяйственника, а на генерала.

И еще одно обращало на себя внимание: в своем телеобращении Ельцин ни слова не сказал о возможном будущем президентстве Степашина, как он это иногда делал в прошлом, представляя других своих назначенцев.

Лишь несколько человек, близких к Ельцину, ? Волошин, Дьяченко, Юмашев, ? знали, что на роль своего преемника президент уже выбрал совсем другого человека, а Степашин ? всего лишь промежуточная фигура.

Ряд ведущих демократических деятелей поначалу встретили выдвижение Степашина с некоторым недоумением. Однако довольно скоро это недоумение рассеялось. Например, Борис Немцов уже 17 мая отозвался о Степашине как об «ответственном, грамотном, компромиссном, но в то же время прогрессивном» политике.

Весьма лестную оценку Степашину Борис Немцов давал и в своих выступлениях за рубежом, поднимая тем самым авторитет нового премьера на международной арене. Так, выступая 3 июня в Лондоне на открытии международной конференции «Россия на пороге нового тысячелетия», он сказал, что новое правительство Сергея Степашина «более прогрессивно и более современно», чем правительство Примакова. По словам Немцова, Сергей Степашин «современный, либеральный политик, который близок по своим взглядам к социал-демократам Запада».

Словно бы отвечая на эти лестные характеристики, которые давали ему демократы и представители бизнеса, Степашин старался укрепить свою публичную репутацию деятеля, приверженного демократическим и либеральным принципам. Одним из его девизов было: «Величие России должно строиться не на силе, не на пушках, а на культуре и интеллекте».

Был ли в действительности Степашин «современным либеральным политиком»? Вряд ли он полностью заслуживал такой характеристики. По мнению тех, кто знал его достаточно близко, Степашин принадлежал к тому типу людей, политическая ориентация которых в большой степени зависит от преобладающих в обществе настроений, так сказать, от общественной атмосферы. Поскольку в конце девяностых атмосфера в целом была либеральная, то и он был как бы либерал. Когда же после 2000 года в воздухе возобладали государственническо-патриотические веяния, то и Степашин сделался государственником-патриотом. В первую очередь, он был просто чиновником, а уж во вторую — либералом или государственником-патриотом.

Все же, думаю, сделайся Степашин в 2000 году российским президентом, он не стал бы по собственной воле корежить и ломать либеральную, демократическую атмосферу, которая все больше воцарялась в стране сначала при Горбачеве, а потом при Ельцине, вряд ли он принялся бы коренным образом менять ее «газовый состав», превращая в нечто прямо противоположное.

Естественно, сразу после утверждения Степашина председателем правительства начались разговоры, что он кандидат в будущие президенты, хотя, повторяю, Ельцин ни словом не обмолвился об этом. Рассчитывал ли сам Степашин на президентство? Валентин Юмашев уверен, что рассчитывал:

Сергей считал, что он очень сильный политик, что, будучи в роли премьера, он сможет убедить Бориса Николаевича, что лучшего кандидата на президентский пост в 2000 году у страны нет. Он был уверен, что сможет удержать ситуацию, сможет продолжить тот же курс, который проводил Борис Николаевич: демократическая Россия, экономические реформы.

Однако 9 августа утром Ельцин принял Степашина, поблагодарил его за хорошую работу и… отправил в отставку. Все произошло примерно так же, как и с Примаковым. Для широкой публики это известие опять стало громом среди ясного неба.

Исполняющим обязанности премьера Ельцин назначил директора ФСБ Владимира Путина.

Отклики на очередную правительственную «рокировочку», естественно, были разные. В основном, как и в случае Примакова, недоуменные. Лужков, например, заявил, что отставка Сергея Степашина выглядит «абсолютно нелогично»: премьер-министру «даже не дали отработать 100 дней». Что касается назначения Путина, то и оно кажется Лужкову непонятным. Хотя он и относится к Путину «довольно ровно», это назначение, по словам Лужкова, выглядит «довольно тревожно»: «здесь нет ясности».

Мы что, хотим усилить силовые структуры, силовую линию в действиях нашей государственной власти? сказал Лужков. Или же перед нами стоят другие задачи подъема промышленности, стабилизации в сельском хозяйстве и другие.

Были и иные отклики. Борис Березовский высказал мнение, что отставка Степашина объясняется его «недостаточной твердостью»: в частности, он не сумел ни «отстоять позиции Кремля перед лицом оппозиции», ни создать политическую силу с прицелом на парламентские выборы, ни «навязать себя новому блоку «Отечество Вся Россия».

Вообще-то, Сергей Степашин действительно выглядит довольно мягким человеком, однако за тот срок, который был ему отпущен, и более твердые люди вряд ли смогли бы сделать то, чего хотел бы от Степашина Березовский например, «создать политическую силу с прицелом на парламентские выборы».

Некие неназванные представители кремлевской администрации (цитирую по сообщению РИА «Новости») утверждали, что Степашин выполнил основную задачу, поставленную перед ним президентом, «полностью пресек возможность левого реванша»: при Примакове реформаторы отступали, при Степашине вернули свои позиции, при Путине должны будут перейти в наступление.

Увы, никакого такого наступления при новом главе правительства, а затем и государства не последовало. Получилось скорее обратное движение.

Возвращаясь к Степашину… Вообще-то Сергей Вадимович действительно представлялся многим, кто с ним общался, человеком чересчур мягким, недостаточно волевым. От Валентина Юмашева, например, я услышал:

? После событий в Первомайском я много говорил с Сергеем (напомню: Степашин был одним из руководителей той операции. ? О.М.) Для меня стало полной неожиданностью: он оказался человеком крайне нерешительным, неспособным взять на себя ответственность.

Наконец, еще один вопрос: даже если бы так случилось, что Ельцин все же остановил свой выбор на Степашине как на преемнике, сумел бы тот выиграть выборы у тандема Примаков ? Лужков? На этот счет существуют большие сомнения. Упомянутый тандем обладал огромными ресурсами ? и ресурсами популярности, и финансовыми, и административными… Да даже и Зюганова Степашин вряд ли сумел бы одолеть…

* * *

Непосредственно в день отставки Степашина Ельцин выступил с очередным телеобращением к россиянам. До их сведения было доведено, что основной причиной замены премьера послужило желание Бориса Николаевича за год до президентских выборов обнародовать имя своего преемника на посту главы государства и предоставить ему возможность за оставшийся без малого год проявить себя (хотя прямо слово «преемник», естественно, не прозвучало).

Я решил назвать человека, сказал Ельцин, который, по моему мнению, способен консолидировать общество. Опираясь на самые широкие политические силы, обеспечить продолжение реформ в России. Он сможет сплотить вокруг себя тех, кому в новом XXI веке предстоит обновлять великую Россию. Это секретарь Совета безопасности, директор ФСБ России Владимир Владимирович Путин.

Ельцин добавил, что хорошо знает этого человека, «давно и внимательно наблюдал за ним» еще со времен, когда тот был первым вице-мэром Санкт-Петербурга, а последние годы они с Путиным работали «бок о бок». По словам Ельцина, на всех должностях его избранник «действовал уверенно и твердо, добивался хороших результатов», «имеет огромный опыт государственной работы».

Я в нем уверен, сказал Ельцин. Но хочу, чтобы в нем были также уверены те, кто в июле 2000-го года придет на избирательные участки и сделает свой выбор.

Хорошо, конечно, когда президент прекрасно знает своего преемника, однако, неплохо было бы, чтобы и другие люди хоть немного его знали, особенно как государственного деятеля, человека, имеющего «огромный опыт государственной работы». Увы, таким знанием мало кто обладал, да и самого «огромного опыта» у бывшего разведчика за плечами в тот момент, конечно, не было. Даже после того, как Путин стал президентом, у всех и у нас, и за рубежом, в голове и на языке долго еще вертелось: кто же он такой, этот Путин? (Вспомним, знаменитый вопрос одного из иностранных корреспондентов позже он не раз повторялся: «Кто вы, мистер Путин?») Такого полного незнания не было ни при одном из предыдущих назначений на высокий пост ни в случае Черномырдина, ни в случае Примакова, ни в случае Степашина. Ни при первом избрании президентом самого Ельцина.

Каким же образом Путин попал в поле зрения Ельцина? Как на одного из серьезных кандидатов в преемники президент, по-видимому, стал смотреть на него после социальных потрясений лета 1998-го в частности, после «шахтерского» кризиса, когда горняки перекрывали железные дороги, требуя удовлетворения своих требований. В июле этого года Ельцин по рекомендации Юмашева и Кириенко назначает Путина директором ФСБ: по мнению осведомленных людей, Николай Ковалев, предшественник Путина на этом посту, во время шахтерских волнений показал себя не лучшим образом, «поплыл», ударился в панику. Путин же, как утверждают свидетели, действовал логично и хладнокровно, выдвигал разумные идеи, которые, будучи реализованы, показывали свою эффективность.

Пост директора ФСБ еще больше приблизил Путина к кабинету президента. Теперь уже регулярные, мимо главы администрации и премьера, по крайней мере, раз в неделю встречи Ельцина и Путина вполне соответствовали путинскому рангу.

Как отмечали многие, в общении, в диалоге, в вопросах ответах Путин всегда производил приятное впечатление. Он прекрасно реагировал на слова собеседника, прекрасно формулировал собственные мысли. Все это, надо полагать, не могло не понравиться и Ельцину.

Второй этап плотного общения Ельцина и Путина начался в марте 1999-го, в момент еще одного кризиса «скуратовского» (напомню: президент пытался снять опозорившегося генпрокурора, однако натолкнулся тут на упорное сопротивление Совета Федерации). Директор ФСБ, как правило, участвовал тогда вместе с премьером и главой администрации, в совещаниях, которые Ельцин проводил по этой теме, хотя она вроде бы не относилась прямо к его компетенции.

Уже невооруженным глазом было видно: Ельцин явно выделяет Путина среди других чиновников, причем дело не ограничивается частотой их встреч. Ельцин, например, практически полностью передал на попечение своего нового фаворита Совет безопасности (Путин стал секретарем СБ в марте 1999-го, оставаясь при этом главой лубянского ведомства ? такого совмещения не было никогда), ввел его в узкий круг тех, кто решал самые главные вопросы точнее, давал президенту рекомендации по этим вопросам. В этот круг, помимо Путина и все тех же Волошина, Дьяченко, Юмашева, входили Степашин и Чубайс.

В этот момент, в марте апреле 1999 года, Ельцин, надо полагать, и подошел вплотную к своему решению сделать Путина своим преемником.

Нельзя, правда, сказать, что Ельцин сразу же, окончательно и бесповоротно, уперся в Путина, не допускал возможности какой-то альтернативы. Начиная с зимы 1999-го, он, например, пытался сравнивать Путина со Степашиным, разговаривая то с одним, то с другим. Это продолжалось и тогда, когда Степашин стал премьером. В глазах Ельцина Путин обладал неоспоримыми преимуществами. Говорят, главным для президента стало то, что он убедился: Путин просто сильнее как человек; он гораздо сильнее в отстаивании своих аргументов, своей позиции, держится за нее до конца; если ему не удается убедить собеседника, он предлагает вернуться к исходной точке, к началу спора и все обсудить заново… Казалось бы, это не должно нравиться сплошь и рядом начальнику больше по вкусу мягкость, податливость подчиненного, позиция «Чего изволите?» Однако Ельцин любил работать с сильными людьми. По оценкам знающих людей, Степашин таковым не был.

Ныне распространено мнение, что Путина Ельцину навязали олигархи. Однако, как утверждают люди осведомленные, никто из этих джентльменов ни Березовский, ни Абрамович, ни Фридман, прямого отношения к принятию решения о Путине не имели. Волошин, Юмашев могли обсуждать с ними какие-то темы, выслушивать их мнение, но далее, через барьер из этих двух людей, оно в прямом виде не просачивалось. Решение о том, что и как доложить президенту, принимали Волошин и Юмашев.

Хотя вряд ли кто возьмется утверждать, что на это решение так уж совсем не влияли долгие душеспасительные беседы самых близких советников президента с другими, более отдаленными от «тела».

В принципе, точно так же поступал и сам Ельцин с мнениями этих двоих выслушивал и говорил «спасибо». По его виду (нередко в таких случаях хмурому) совершенно невозможно было понять, согласен он с тем, что услышал, или нет. И только потом становилось известно, что он решил. Таков, как уверяют, был стиль Ельцина.

В общем, что касается Путина, опять-таки по утверждению знающих людей преемник был исключительно выбором самого Ельцина.

(При этом, наверное, могло случиться и так, что Путин вполне мог бы стать премьером непосредственно после Кириенко. Если бы не августовский дефолт 1998 года. В таком случае услуг Примакова и Степашина вообще не потребовалось бы. Валентин Юмашев подтверждает мое предположение:

Да, я думаю, так оно, скорее всего, и было бы. Сергей Кириенко пробыл бы на своем посту до осени 1999-го, после чего премьером стал бы Путин, а Кириенко его первым замом по экономике. Затем Кириенко вновь стал бы премьером уже при президенте Путине).

Как бы то ни было, выбор, сделанный Ельциным 9 августа 1999 года, был, прямо скажем, довольно рискованный: человека по фамилии Путин в ту пору мало кто знал. Первый его «президентский» рейтинг, измеренный социологами Фонда «Общественное мнение», составлял… один процент. Без сомнения, «накачать» его, причем довольно стремительно, была способна лишь новая чеченская война: что-то не видно было другого способа в короткий срок поднять популярность нового премьера, как только представить его в роли отца нации, защитника отечества, подвергающегося атакам бандитов и террористов, единственного, кто способен беспощадно наказать этих врагов России.

Практическое ведение чеченских дел сразу же оказалось в руках у самого Путина. Ельцин полностью передоверил ему эти дела. При этом он фактически отрекся от своей линии на мирное политическое разрешение чеченского конфликта, той, которой придерживался несколько предыдущих лет. По сути дела, президент перечеркнул свои покаянные слова и действия 1996 года, когда он ценой неимоверных усилий остановил-таки, казалось бы, неостановимую войну…

Уже в сентябре, во второй половине, популярность Путина начала стремительно расти. Если 14 августа, по опросу Фонда «Общественное мнение», ему доверяли 5 процентов опрошенных, 28-го 12, 11 сентября 14, то 18 сентября 23, а 25-го 31.

Заметно вырос и «президентский» рейтинг Путина. 25 сентября он занимал уже третье место среди кандидатов на пост главы государства: у шедшего впереди всех Примакова был 21 процент (причем наметилась тенденция к снижению), у Зюганова 17, у Путина 10, у Лужкова 7 (ощутимое снижение), у Явлинского тоже 7, у Степашина. Жириновского и Лебедя по 5, у Черномырдина 1.