18. ВЕЛИКИЕ ПОСЛЕДОВАТЕЛИ

18. ВЕЛИКИЕ ПОСЛЕДОВАТЕЛИ

Семейство Баларама Боса владело поместьями в Ориссе и славилось религиозностью и щедрой благотворительностью. Баларам, смолоду ездивший по святым местам, жил замкнутой, созерцательной жизнью. Управление поместьями он передал двоюродному брату, себе брал ровно столько денег, сколько требовалось для удовлетворения скромных потребностей. Женился он, как мы знаем из предыдущей главы, на сестре Бабурама Гхоша, будущего Свами Према-нанды. У них было трое детей.

О Рамакришне он впервые узнал из газеты, которую выпускал Кешаб Сен. В 1882 году, когда Балараму было за тридцать, он поехал в Калькутту на свадьбу старшей дочери и решил воспользоваться поездкой, чтобы посетить Дак-шинешвар. Туда он отправился пешком – в соответствии со своим правилом жить непритязательно. Рамакришну он застал в его комнате, где было полно народу: Кешаб Сен как раз привел туда группу членов Брахмо самаджа. Баларам не назвался, а тихонько пристроился в уголке и сидел, пока другие не собрались идти обедать. Тогда Рамакришна обратился к нему:

– Вы хотели о чем-то спросить меня?

– Я хотел спросить, действительно ли существует Бог?

– Конечно, существует, – ответил Рамакришна, но при этом добавил, что открывает Бог себя только тем, кто видит в нем близкое и родное существо.

– Почему в таком случае я не могу увидеть Бога, которому я столько молюсь? – спросил Баларам.

– А Бог вам так же дорог, как ваши собственные дети? – улыбнулся Рамакришна.

Баларам, подумав, признался, что с такой любовью он Бога не воспринимал.

На другое утро Баларам снова пришел в Дакшинешвар – опять пешком. Рамакришна отметил это и был доволен.

В общении с Баларамом Рамакришна старался повлиять на него таким образом, чтобы тот стал менее строг и фанатичен в отношении предписанных правил поведения и ритуалов. Будучи вишнуитом, Баларам фанатически следовал доктрине ненасилия, считая невозможным для себя даже прихлопнуть комара, который мешал ему медитировать. Однако, проведя два-три года в общении с Рамакришной, Баларам под его воздействием начал ставить под вопрос буквализм своего подхода; когда медитируешь, говорил он себе, то важнее всего сосредоточить все мысли на Боге. А как это сделаешь, если тебя кусают комары? Баларам решил окончательно выяснить свои сомнения в беседе с Рамакришной и отправился в Дакшинешвар.

По дороге Баларам продолжал раздумывать над этой проблемой. Он не мог припомнить, чтобы Рамакришна бил комаров, скорей напротив – Рамакришна был куда чувствительней к страданиям других, чем кто бы то ни было. Баларам другое вспомнил: однажды Рамакришна смотрел на человека, который шагал по молодой траве, и вдруг передернулся от боли, говоря, что на собственной груди ощущает тяжесть шагов этого человека. Ну что же, подумал Баларам, вот это и есть ответ на мой вопрос, незачем и задавать его. Конечно, Рамакришна скажет, что следует соблюдать полное ненасилие, ненасилие во всем. Тем не менее путь он продолжил.

Но, войдя в комнату Рамакришны, Баларам с изумлением увидел, что тот уничтожает клопов. Баларам простерся у его ног, а Рамакришна деловито пояснил:

– В подушке развелись. Кусаются и днем и ночью, спать невозможно. Надо их вывести.

Вот таким образом Рамакришна ответил на вопрос, мучивший Баларама. Тем не менее Баларам остался в полной уверенности, что клопов Рамакришна убивал исключительно для его пользы. Если бы Учитель убивал насекомых, рассуждал Баларам, я конечно же раньше заметил бы за ним эту привычку – я ведь прихожу к нему без предупреждения в самое разное время. Учитель наверняка выжидал часа, чтобы дать мне этот урок, выжидал, пока я достаточно поверю в его святость, чтобы воспринять наставление.

Вскоре после первой встречи Баларама с Рамакришной, двоюродный брат Баларама приобрел для него дом в калькуттском районе Багбазар. Покупка дома была завершением семейного заговора с целью помешать Балараму вернуться в Пури, где он было поселился. Пури, священный город, казался отцу и двоюродному брату Баларама очень опасным местом – они боялись, что пребывание в нем кончится для Баларама отречением от мира, от жены и от детей. Переехать в Калькутту Баларам согласился, хотя поначалу ему сильно не хотелось расставаться с Пури. Но его привязанность к Рамакришне все росла, а живя в новом доме, он не только мог сколько угодно бывать в Дакшинешваре, но и принимать Рамакришну у себя, что было большой честью. На протяжении нескольких лет потом Рамакришна и его ученики останавливались пообедать в доме Баларама всякий раз, как приезжали в Калькутту. Они приезжали к Балараму и на религиозные праздники, и просто провести вечер. Таким образом, Баларам оказался в числе тех счастливчиков, которые имели возможность удовлетворять желания Рамакришны – Матхура, Шамбху Малика и Сурендры Натха Митры. Рамакришна часто говорил:

– В доме Баларама подается чистая еда – она подносилась Богу, которого из поколения в поколение почитают в этой семье. Я с удовольствием ем в этом доме, пища будто сама проскальзывает в горло.

Рамакришна добродушно вышучивал главный недостаток Баларама: тот, при всем своем гостеприимстве, был скуповат. М. рассказывает, как Рамакришна сетовал на отсутствие в доме Баларама приличных музыкальных инструментов, на которых можно было бы аккомпанировать пению гимнов.

– Знаете, как Баларам готовится к празднику? Это похоже на жадного брахмина, покупающего корову, – корова должна мало есть, но давать потоки молока. Пусть сами поют и бьют в собственные барабаны – так Баларам хотел бы провести праздник!

И еще один рассказ Рамакришны:

– Был такой случай. Баларам нанял экипаж, чтобы отвезти меня из Калькутты в Дакшинешвар, и сказал, что кучеру заплатит двенадцать ан. Я удивился: с каких это пор поездка до самого Дакшинешвара обходится всего в двенадцать ан? Так это же куча денег, говорит Баларам. Ну и на полдороге к Дакшинешвару у экипажа выпала боковая стенка! Что лошадь останавливалась через каждые несколько шагов и кучер лупил ее кнутом, об этом я уже не говорю! И все равно Рамакришна любил Баларама и говорил о нем:

– Он человек очень хороший по природе. И как предан Богу!

М. описывает поведение Баларама во время приема почетных гостей: пока последователи Рамакришны ели, он скромно стоял у притолоки, как слуга. Глядя на него, никому бы не пришло в голову, что это и есть хозяин дома.

К концу 1883 года Кешаб Сен заболел настолько тяжело, что надежды на выздоровление почти не оставалось. 28 ноября его навестил Рамакришна – и это оказалось его последней встречей с Кешабом.

М. описывает, как Рамакришна приехал в дом Кешаба, в его «Коттедж лилий», в сопровождении Ракхала, Лату и других учеников. Его встретили родственники и проводили наверх, на веранду, куда выходили двери гостиной. Там их попросили дождаться Кешаба. Рамакришна, который отдавал себе отчет в серьезности состояния больного, просился войти в комнату, где тот лежал, не желая утомлять его. Но друзья Кешаба, без сомнения движимые собственными представлениями о правилах вежливости, уверяли Рамакришну, что в этом нет нужды, что Кешаб сам выйдет к нему. Один из них сказал Рамакришне:

– Кешаб теперь совсем другой человек. Он беседует с Божественной Матерью совсем как вы.

При этих словах Рамакришна погрузился в самадхи.

Собравшиеся ждали и ждали. Стемнело. В доме зажгли лампы, и гостей пригласили перейти в гостиную. Помогли перейти и Рамакришне, который только тогда начал постепенно возвращаться к нормальному сознанию. При виде великолепной обстановки гостиной он пробормотал:

– Когда-то эти вещи были нужны, но зачем они сейчас? Потом он с видимым удивлением узнал Ракхала и спросил его:

– Как – и ты здесь?

Он опустился на диван, понемногу входя в состояние экстаза, и заговорил с Божественной Матерью тем же тоном, каким только что разговаривал с Ракхалом:

– Мать, и ты тоже здесь? А почему ты нарядилась в это великолепное сари? Садись же!

Продолжая экстатический монолог, Рамакришна сравнил душу и тело с мякотью и скорлупой кокосового ореха. В незрелом орехе их просто невозможно разделить, когда же орех поспевает, скорлупа с легкостью отделяется от мякоти. Осознание Бога подобно полному созреванию кокоса, после которого скорлупа и мякоть уже существуют порознь.

Тут наконец в гостиную вошел Кешаб. Он изменился почти до неузнаваемости, от него остались кожа и кости. Он едва мог стоять на ногах, не опираясь на стену. Рамакришна еще до его появления перебрался с дивана на пол. Кешаб с большим трудом тоже опустился на пол, склонился, коснувшись лбом ног Рамакришны, потом он взял его руку в свои, с нежностью погладил и прошептал:

– Я здесь, Учитель.

Рамакришна понемногу приходил в сознание и начинал понимать, где находится. Он заговорил с Кешабом. М. отмечает, что поначалу Рамакришна говорил только о Боге, даже не справившись о здоровье Кешаба, но потом перешел на другую тему:

– Отчего ты болен? Тому есть причина. Столько духовных эмоций прошло через твое тело… Я много раз наблюдал, как плывут по Ганге большие корабли. Река почти невозмутима, пока они проплывают, но с каким же грохотом бьются волны о берега потом!

Рамакришна сравнил процесс познания Бога с разгорани-ем огня. Он говорил:

– Огонь познания сначала сжигает страсти, потом эгоизм и, наконец, набрасывается на физическое тело.

Изменив метафору, Рамакришна, теперь уже сравнивая процесс обретения знания с лечением больного, продолжал объяснять Кешабу, что его физическая болезнь есть на самом деле свидетельство духовного преображения.

– Но, – сказал Рамакришна, – Бог не освободит тебя, пока не исчезнет последний симптом болезни. Пока болезнь не будет полностью излечена, доктор не даст разрешения выписаться из больницы. Зачем ты вообще позволил занести себя в список больных?

Кешабу это показалось очень забавным – он долго смеялся.

Потом Рамакришна сравнил Кешаба с розой из Басры, с корней которой садовнику нужно счистить всю почву, чтобы цветок мог получать как можно больше влаги из росы.

– Возможно, – заметил Рамакришна, – по этой причине сейчас обнажены все твои корни. Возможно, это означает, что в ближайшем будущем тебя ждут великие дела.

Рамакришна рассказал Кешабу, как сильно он за него тревожился в прошлый раз, когда тот хворал; сейчас же, добавил Рамакришна, он был встревожен всего два-три дня и в меньшей степени, чем раньше. Его слова прозвучали утешительно, но, когда мать Кешаба попросила Рамакришну благословить ее сына, тот с большой серьезностью ответил:

– Я-то что могу? Один только Бог может благословить всех нас.

И еще он сказал:

– Богу только в двух случаях бывает смешно. Бог смеется, когда два брата начинают делить землю. Они протягивают через участок веревку, и каждый заявляет другому: эта сторона принадлежит мне, а та – тебе! Бог смеется, говоря себе: вся вселенная принадлежит мне, а они делят ее щепотку, то – тебе, это – мне! И Богу смешно, когда доктор говорит матери, плачущей над смертельно больным ребенком: не беспокойся, я вылечу твоего ребенка! Доктор не понимает, что никому не спасти этого ребенка, если Бог велит ему умереть.

После этих слов Рамакришны в комнате наступила тишина. Смысл сказанного им был мучительно очевиден. У Кешаба начался сильнейший приступ кашля. Он кашлял и кашлял, а окружающие, бессильные помочь ему, в молчании сидели вокруг. Приступ кашля настолько изнурил Кешаба, что он больше не в силах был говорить. Он низко склонился перед Рамакришной и медленно пошел из комнаты, так же придерживаясь за стены, как при входе.

Кешаб умер в январе 1884 года. Рамакришна болезненно переживал его кончину – он три дня ни с кем не разговаривал и не поднимался с постели. Потом он говорил:

– Когда я услышал, что Кешаб умер, мне показалось, что меня парализовало.

И добавлял:

– Как хорошо нам бывало вместе! Как он пел и плясал!

О Кешабе Рамакришна вспоминал до конца своих дней – иногда высказывался о нем в тоне критическом или шутливом, но неизменно с огромной теплотой.

Очень скоро после смерти Кешаба, Рамакришна упал во время прогулки по саду, приведшей его в экстатическое состояние. Результатом стало смещение кости в левой руке. М., навестивший его через несколько дней, второго февраля, рассказывает, что Рамакришна, как малый ребенок, укорял за случившееся Божественную Мать:

– Мать, зачем ты так поступила со мной? Ты только посмотри на мою руку – а больно-то до чего!

Учеников он встревоженно расспрашивал, поправится ли, заживет ли рука.

– Я приду в себя? – испуганно спрашивал он. Те успокаивали его, как маленького…

Но уже через несколько минут Рамакришна разговаривал и смеялся, как будто ничего не случилось. Потом принимался показывать ученикам, как надо молиться. Испытывал ли он на самом деле страдания? Никто этого с уверенностью сказать не может. Рамакришна смеялся и шутил, даже когда врач перевязывал поврежденную руку.

Одним из самых выдающихся приверженцев Рамакришны был врач-гомеопат Наг Махашей. Наг Махашей составил себе репутацию в Калькутте задолго до знакомства с Рамакришной и, не соблюдай он с такой непреклонностью собственные этические правила, мог бы стать весьма состоятельным человеком. С неимущих больных он гонорар не брал, напротив, сам еще помогал им одеждой и продовольствием. С самых богатых он не брал больше, чем установленную плату за лечение и стоимость своих лекарств. И никогда не спрашивал деньги – больной должен был сам предложить их.

Но этой гуманности Махашею было мало, он стремился к познанию Бога и проводил все свободное от больных время в медитации и беседах о религии. Его приятель и единомышленник через Брахмо самадж узнал, что в Дакшинеш-варе при храме живет великий святой. Он рассказал о нем Нагу Махашею, и они вдвоем отправились повидать Рамакришну.

За первым визитом последовали другие, и вскоре Наг Махашей пришел к убеждению, что Рамакришна не просто великий святой, но воплощенный Бог. Однажды, когда Наг Махашей остался с Рамакришной наедине, тот попросил его:

– Ты ведь доктор – посмотри, что у меня с ногами. Наг внимательно осмотрел ноги Рамакришны и ничего не нашел.

– Еще разок, – не унимался Рамакришна, – посмотри повнимательней!

Тут Наг Махашей понял, что Рамакришна просто-напросто дарует ему удовлетворение невысказанного желания – позволяет ему коснуться ног, которые считает святыми.

Позднее Наг Махашей рассказывал:

– Не было нужды ни о чем просить его. Он читал мысли своих приверженцев и выполнял все их желания.

Наг Махашей воспринимал как истину в последней инстанции любое слово, произнесенное Рамакришной, – даже сказанное в шутку. Однажды Рамакришна в его присутствии сказал другим своим последователям:

– Я думаю, что докторам, адвокатам и брокерам трудно приблизиться к пониманию Бога… Как может постичь Бесконечность ум, который держится за капельку лекарства?

В тот же вечер Наг Махашей выбросил в Гангу свой докторский чемоданчик и все медицинские книги в твердой решимости целиком посвятить себя духовной жизни. Он пришел к Рамакришне просить разрешения принять монашеский обет. Однако Рамакришна посоветовал ему оставаться в миру, сосредоточив на Боге все помыслы.

– И пусть твоя жизнь станет образцом для всех мирян, – добавил Рамакришна.

С того времени Наг Махашей и его жена повели жизнь предельно суровую и праведную. Рамакришна посоветовал им жить в своем доме и общаться с людьми святой жизни. На вопрос Махашея: «А как я найду людей святой жизни?» Рамакришна ответил: «Они сами к тебе придут».

После смерти Рамакришны Наг Махашей с женой вернулись жить в свою родную деревню Деобхог в Восточной Бенгалии, недалеко от Дакки. В деревне они исполнили предсказанное им Рамакришной, ибо принимали каждого, кто приходил к ним, как святого и как воплощение самого Бога. Никакое служение, никакая жертва не казалась им чрезмерной для гостей. У супругов совсем не было денег. Наг свел свое питание к минимуму, необходимому для поддержания жизни, а между тем он всю жизнь страдал хроническим колитом. Ухаживать за собой он никому не позволял и неукоснительно заботился о том, чтобы у гостей была еда и удобства. Однажды, когда не оказалось топлива, чтобы приготовить еду для гостя, он взял и срубил на дрова одну из опор дома. Его самоуничижение просто приводило в ужас. Двое молодых монахов, которые пришли проведать его, были до такой степени сконфужены почтением, выказанным Нагом Махашеем, что при первой возможности унесли ноги из его дома. Но он настоял на том, что должен проводить их на станцию. Поезд пришел переполненный, и пассажиры поначалу не желали еще больше тесниться из-за монахов. Их поведение привело Махашея в полное отчаяние, он кричал, он в отчаянии бил себя по лбу, и пристыженные пассажиры усадили монахов в вагон. Был и другой случай: в доме Махашея нужно было кое-что привести в порядок, и его жена наняла плотника, однако Наг Махашей не мог смириться с тем, что другой будет работать на него. Он заставил плотника сесть, он набил ему трубку и стал обмахивать опахалом… Если ему нужно было куда-то отправиться на лодке, он требовал, чтобы ему позволили самому грести. Из-за этого люди опасались оказаться в одной лодке с ним.

Как и Рамакришна, Наг Махашей был выше религиозных предубеждений и не делал различий по существу между индусами, мусульманами и христианами. Проходя мимо мечети, он отвешивал земной поклон, проходя мимо церкви, произносил имя Иисуса. После смерти Рамакришны он несколько раз заезжал в Дакшинешвар, но только однажды решился зайти в комнату Учителя – ему это стоило такой боли, что вторично он уже не мог заставить себя переступить ее порог. Он издали кланялся в сторону комнаты и поспешно уходил. Он посещал Сараду, Святую мать, и монастырь в Аламбазаре, но ни за что не соглашался переночевать там: ведь Рамакришна сказал, чтобы он оставался в миру, а Наг Махашей исполнял все наставления Учителя буквально.

Когда Наг Махашей умер в декабре 1899 года, вся Бенга-лия уже почитала его как святого.

…Гириш Чандра Гхош родился в 1844 году в Калькутте, в районе под названием Багбазар. Он с детства остался сиротой, рано женился, но женитьба не внесла стабильности в его жизнь. Гириш был натурой богатой и противоречивой – очень талантливый драматург, актер и автор множества песен, он тяготел к религии, но в то же время, был человеком скептического интеллекта, впитавшего в себя западные идеи. К тому же Гириш отличался необыкновенно крепким здоровьем и неуемной чувственностью. Гхошу приходилось зарабатывать на жизнь скучной конторской работой, и он часто переходил с места на место. Свободное время он делил между занятиями литературой, игрой в любительском театре, розыгрышами приятелей и всякого рода беспутствами, в которые погружался с головой. Потом его начинали терзать угрызения совести, и вчерашний гуляка уходил в почти аскетическую жизнь. Но хватало его ненадолго. Он был самым настоящим богемным художником, что никого не шокировало бы в европейских столицах. Однако в Калькутте, вопреки иноземным влияниям все еще соблюдавшей строгие правила индусского этикета – если не на практике, то, по крайней мере, в теории, – такой типаж был еще диковиной!

В случае с Гиришем талант и беспутный образ жизни в конечном итоге более или менее уравновесились – он продолжал и гулять, и работать в театре. К тому времени как ему перевалило за тридцать, за ним прочно утвердилась репутация одного из основателей современной бенгальской драматургии. Бенгальская драматургия столетиями практически не существовала – а тут появился Гириш с его плодовитостью, с его пьесами на бенгальском языке, стихотворными пьесами шекспировского толка на исторические и религиозные темы, со злободневными социальными пьесами, написанными живым разговорным языком. Гириш и обучал актерскую молодежь, обожавшую его, и сам играл в собственных постановках. Поразительно многообразный актер, он играл по нескольку ролей в одной постановке. В 1883 году на его средства и под его руководством в Калькутте открылся Стар-театр, ставший пионером современной бенгальской сцены.

Однако все это время в Гирише продолжали противоборствовать две склонности – тяга к богопочитанию и скептическое отношение к религии. В статье, которую Гириш написал много лет спустя, он откровенно рассказал о своем душевном состоянии перед встречей с Рамакришной:

«В час кризиса я вопрошал себя: а есть ли Бог? Вслушивается ли он в людские молитвы? Указывает ли путь из тьмы к свету? И разум отвечал мне: да! Я закрывал глаза и молился: „О Боже, если ты есть, проведи меня через жизнь. Дай мне пристанище, ибо я нуждаюсь в нем…" Но ведь на протяжении многих лет я не расставался с сомнениями, я упрямо доказывал, что Бога нет… И сомнения снова одолевали меня, хоть мне и недоставало отваги прямо утверждать, что Бог не существует».

Точная дата встречи Гириша с Рамакришной не поддается установлению. Но когда бы она ни состоялась, удачной она не была. Гириш читал в газетах, что в Дакшинешваре живет какой-то святой и у него часто бывает Кешаб Сен со своими последователями. Гириш иронически воспринял восторги Брахмо самаджа по поводу святого, решив, что это очередная липа. Тем не менее, узнав, что Рамакришна собирается приехать в дом знакомого адвоката, жившего по соседству, Гириш все-таки пошел посмотреть, что это за святой. Уже смеркалось, и в гостиную вносили зажженные лампы. Рамакришна же все спрашивал:

– Сейчас вечер?

Гиришу никогда раньше не случалось видеть людей в сверхсознательном состоянии, а Рамакришну оно часто заставляло утрачивать представление о том, где он и что происходит. Гириш увидел только странного на вид человека, который спрашивал, вечер ли сейчас, когда перед самым его носом горела лампа. Можно понять скепсис и насмешливость Гириша. «Претенциозное актерство», – сказал он себе и ушел.

Вторично Гириш увидел Рамакришну уже в 1884 году в доме у Баларама Боса, и на этот раз Рамакришна произвел на него куда более благоприятное впечатление. Он ожидал, что Рамакришна поведет себя как полагается по правилам святому человеку – будет величественно сидеть в высокомерном молчании. Однако Рамакришна приветствовал входящих гостей смиренно и почтительно, кланяясь каждому чуть не до земли. Рядом с ним сидела танцовщица по имени Бид-ху, которая пела ему религиозные гимны. К Гиришу подошел кто-то из его старых приятелей и шепнул на ухо, что танцовщица наверняка любовница святого, поэтому он так смеется и шутит с ней. Гириша почему-то разозлила инсинуация, он не мог поверить в такое. Вместе с тем он был далеко не убежден, что перед ним настоящий парамахамса. Когда другой его приятель, на которого Рамакришна впечатления не произвел, сказал, что с него лично хватит и он пошел, Гириш отправился вместе с ним. Ему как бы и хотелось остаться, но он даже самому себе не признавался в этом.

Всего несколько дней спустя, 21 сентября 1884 года, последователи Рамакришна привели его в Стар-театр посмотреть пьесу Гириша о жизни Чайтаньи. Гириш прогуливался в садике перед театром, и один из рамакришновской компании обратился к нему:

– Учитель пришел на вашу пьесу. Мы еще не взяли билеты и подумали, что с вашей стороны было бы любезностью пригласить его.

Гириш на это ответил, что Рамакришне билет не нужен, а вот остальным придется билеты взять.

Он пошел навстречу Рамакришне, но поклониться ему не успел – тот опередил его своим поклоном. Они долго раскланивались, пока Гириш не решился положить конец церемонии и не повел Рамакришну в ложу. Гиришу в тот вечер нездоровилось, поэтому, всех усадив, он ушел домой и не слышал восторженных замечаний Рамакришны по поводу пьесы, не видел, как часто тот впадал к экстатические состояния. Когда Рамакришну потом спросили, как понравилась постановка, он ответил:

– Мне показалось, что представление – сама реальность. Через три дня Гириш, сидя на веранде в доме приятеля, вдруг увидел идущего по улице Рамакришну. Они обменялись приветствиями. Гиришу сильно хотелось спуститься к нему, но он удержался. Однако скоро прибежали сказать, что Рамакришна просит о встрече с Гиришем. Гириш отправился к Балараму, у которого тот находился. Рамакришна был в полусознании и, будто отвечая на невысказанный скепсис Гириша, пробормотал:

– Нет, это не притворство, это не притворство. Вскоре нормальное сознание вернулось к нему. Гиришу всегда хотелось найти себе гуру, хоть он и упорно отказывался поверить, что один человек способен занять такое место в душе другого. Но тут он спросил Рамакришну:

– Что такое гуру?

– Вроде сводника, – ответил Рамакришна. – Сводник устраивает встречу влюбленного с его предметом, а гуру устраивает встречу отдельной души с ее возлюбленным, с Божественным духом.

И добавил:

– Тебе не нужно беспокоиться. Твой гуру уже избран. Потом разговор обратился на театральные темы, и Рамакришна сказал Гиришу:

– Мне очень понравилась твоя пьеса. Солнце познания начало светить тебе. Оно выжжет из твоей души все пороки, и скоро преданность Богу наполнит твою жизнь сладким покоем и радостью.

Гиришу было трудно выслушать такую, как он считал, неоправданную похвалу, поэтому он откровенно объявил, что не знает за собой никаких добродетелей, а пьесу написал ради денег.

На это Рамакришна ничего не ответил. Но спросил:

– Ты не мог бы пригласить меня в театр и показать твои другие пьесы?

– Пожалуйста, в любой день!

– Но только возьми с меня деньги за билет.

– Хорошо, возьму. Восемь ан.

– Столько стоит дешевый билет на балкон, а там уж очень шумно.

– При чем тут балкон? Будете сидеть, где в прошлый раз.

– Тогда возьми с меня рупию!

– Хорошо, хотите, давайте рупию!

После этого дурашливого разговора Гириш откланялся. Приятель, который был с ним, спросил, что он думает о Рамакришне.

– Великий человек, истинно преданный Богу, – ответил Гириш.

Сердце его ликовало. Сомнения и терзания будто испарились, он все время вспоминал слова Рамакришны:

– Твой гуру уже избран.

Но Гириш был натурой сложной, в нем смешались застенчивость и агрессивность, смирение и надменность. Хоть он и начинал думать, что Рамакришна есть тот самый гуру, которого он искал, его разум страстно противился этой мысли.

14 декабря он сидел в своей гримуборной в Стар-театре, когда к нему ворвался один из приверженцев Рамакришны с сообщением, что тот подъехал в экипаже к парадному входу.

– Отлично, – довольно надменно отозвался Гириш, – проводите его в ложу и усадите.

– Как, – поразился приверженец, – и вы не встретите его лично?

– Зачем я ему нужен? – с некоторым раздражением спросил Гириш, но спустился ко входу.

При виде сияющего лица Рамакришны настроение Гири-ша изменилось, и он устыдился собственной невежливости. Он не только проводил Рамакришну в ложу, но и коснулся его ног, и преподнес ему розу. Рамакришна взял розу, но тут же возвратил ее Гиришу с улыбкой и словами:

– Цветы подобают только Богу и щеголю, а я что буду делать с цветком?

В тот вечер шла пьеса о маленьком Прахладе, сохранившем верность своему избранному божеству Вишну, несмотря на муки, которым подверг его за это отец, демон Хирань-якасипу, исполненный ненависти к Богу. Когда Рамакришна потом расхвалил драматургический талант Гириша, тот скромно ответил, что писал без подлинного знания предмета, потому что никогда сам не умел по-настоящему воспринять истины, которые старался выразить в пьесе. Рамакришна возразил: без любви к Богу в сердце ни одному писателю не создать богоподобный образ, какой сумел создать Гириш. Позднее, когда Гириш признался, что подумывает вообще отказаться от театра, Рамакришна посоветовал ему не делать этого, ибо своими постановками он способен многому научить людей.

Однажды ночью, когда Гириш с парой приятелей проводил время в публичном доме, ему вдруг захотелось навестить Рамакришну. Несмотря на поздний час, друзья наняли экипаж и поехали в Дакшинешвар. Все трое были изрядно пьяны. Дакшинешвар уже спал, но они ввалились в комнату к Рамакришне, который принял их весело и сердечно. Он вошел в состояние экстаза и стал уговаривать Гириша петь и плясать вместе с ним.

Это был не единственный случай: поведение пьяных вызывало у Рамакришны ассоциации с экстатическим блаженством, в котором и он едва держался на ногах. Известна история, когда Рамакришна велел остановить экипаж, вышел и пустился в пляс с пьяной компанией у дороги.

Пьяный Гириш далеко не всегда бывал приятен. Как-то раз в театре он прилюдно и в грубейших выражениях оскорбил Рамакришну, чем восстановил против себя всех его последователей. Один только Рам Чандра Датта попытался заступиться за Гириша и сказал:

– Учитель, он действует согласно своей натуре и грубыми словами почитает вас. Сказал же Кришне змей Калья: «Если ты наделил меня ядом, как я могу предложить тебе нектар?»

Рамакришна, похоже, остался доволен словами Рам Чан-дры и обратился к другим своим последователям:

– Слышали, что Рам Чандра говорит?

И велел нанять экипаж, чтобы немедленно ехать к Гиришу.

Строго говоря, сравнение Гириша с ядовитой змеей и несправедливо, и несколько абсурдно. Его порочность сильно преувеличена. Когда он уже в старости встречался и беседовал с последователями Рамакришны, воспринимавшими его почти как святого, то охотно расписывал грехи молодости, желая подчеркнуть, насколько преобразила его благодать учителя. Например, он мелодраматически возглашал:

– Я осушил столько бутылок, что если поставить их друг на друга, то бутылочная гора поднялась бы выше Эвереста.

Пил он, без сомнения, много, а напиваясь, скандалил и лез в драку. Часто ходил по проституткам. Лет пятнадцать курил опиум и бросил только после встречи с Рамакришной. Однако нет свидетельств, что он был совратителем, или мошенником, или ханжой, или злостным клеветником, что он был способен на обдуманную жестокость – нет.

Но вернемся к нашему рассказу: влияние Рамакришны все сильней сказывалось на поведении Гириша. Однажды он до бесчувствия напился в доме проститутки. Наутро поспешил к Рамакришне, терзаемый угрызениями совести, которые, однако, не помешали ему захватить в экипаж бутылку спиртного. Он приехал в Дакшинешвар и со слезами раскаяния припал к ногам Рамакришны. Но от избытка чувств ему сильно захотелось выпить, и тут он с ужасом обнаружил, что экипаж уже уехал. Вдруг Рамакришна с улыбкой достал не только эту бутылку, но еще и башмаки и шарф Гириша: оказалось, он потихоньку послал кого-то из учеников за вещами, оставленными в экипаже. Гириш не смог сдержаться и бесстыдно припал к горлышку. Потом начал опять угрызаться своей слабостью.

– Пей, сколько душа примет, – неожиданно сказал Рамакришна, – все равно скоро бросишь.

Гириш потом утверждал, что с той самой минуты началась его трезвая жизнь. Но случилось это не сразу, и он еще не раз появлялся у Рамакришны в пьяном виде.

У Гириша было чисто писательское недоверие к печатному слову – уж очень хорошо он знал, с какой легкостью пишутся красивые слова.

– Я не нуждаюсь в советах, – сказал он однажды Рамакришне, – я сам надавал целые телеги советов другим. Мне они не помогают. Сделайте что-нибудь для изменения моей жизни.

Рамакришна был очень доволен этим свидетельством веры Гириша в него и попросил своего племянника Рамлала прочитать стихотворную строку из священной книги:

Уйди в себя, замуруйся в пещере – ты не найдешь покоя. Покой есть там, где вера есть. Вера есть корень всех вещей.

Гириш снова спросил, не отказаться ли ему от работы в театре. И снова Рамакришна посоветовал не делать этого. Рамакришна теперь относился к Гиришу с отеческой нежностью, как к маленькому ребенку, и часто кормил сладостями из рук.

Но потом пришло время, и Рамакришна сказал Гиришу, что тот должен по меньшей мере дважды в день думать о Боге – по утрам и вечерам, независимо от загруженности делами. Гириш согласился, что это несложно, но он живет настолько неорганизованно, делает столько дел сразу, подчиняясь то импульсу, то необходимости, что даже спит и ест когда придется, – как же может он пообещать думать о Боге? Не сможет он сосредоточиться.

– Хорошо, – согласился и Рамакришна, – тогда вспоминай о Боге перед тем как поесть или лечь спать, не важно в какое время.

Но Гириш даже этого не мог пообещать – все дело было в том, что он не выносил никакой самодисциплины.

– В таком случае, – объявил Рамакришна, – ты должен передать полномочия мне. Я принимаю всю полноту ответственности за тебя. Тебе самому ничего не придется делать.

Гириша эта мысль обрадовала – он только к этому всегда и стремился: навеки отделаться от ответственности и чувства вины. Он принял предложение Рамакришны, решив, что отныне будет свободен как вольный ветер.

Очень скоро он понял, что сильно ошибался. Он превратился в раба Рамакришны. Однажды Гириш заметил по какому-то пустому поводу:

– Так я и сделаю!

Но Рамакришна немедленно поправил его:

– Нельзя так догматично говорить, скажи: сделаю, если на то будет воля Бога.

После этого Гириш изо всех сил старался подчинить Рамакришне свою волю. В зрелые годы он говорил ученикам, что полный отказ от себя в религиозной жизни на самом деле куда труднее, чем опора на собственные силы и старания.

– Посмотрите на меня, – говорил он, – я не свободен даже дышать!

Он имел в виду, что без помощи Бога не может ничего сделать по своей воле.

Гириш умер в 1912 году, пережив немало взлетов и падений, благородным старцем, прошедшим через множество испытаний, до конца сохранившим преданность Рамакришне. Их взаимоотношения оставили по себе любопытный след – и по сей день за кулисами почти каждого калькуттского театра можно увидеть портрет Рамакришны. Актеры кланяются портрету перед выходом на сцену. Поддержав талант Гириша и не дав ему уйти из театра, Рамакришна стал как бы святым покровителем бенгальской сцены.

Агоремани Деви была брахминкой. Она овдовела совсем еще девочкой и поселилась при храме Кришны, в Камарха-ти, милях в трех севернее Дакшинешвара по течению Ганги. Агоремани приняла посвящение от вишнуитского гуру и отдалась почитанию Гопалы, младенца Кришны. По этой причине за ней закрепилось прозвище Мать Гопалы, и с ним она прожила почти тридцать лет в одиночестве и молитвах.

Скорее всего, впервые Агоремани наведалась к Рамакришне в 1884 году в обществе еще одной преданной Богу женщины. Через несколько дней она вернулась одна и принесла сладкий сандеш, – обычай требовал приходить к святому человеку с подношением, но на базаре не оказалось свежего сандеша, поэтому она принесла уже чуть подсохший. Она ужаснулась, увидев, что Рамакришна и впрямь собирается есть этот сандеш, и изумилась, увидев, что поедает он его с видимым удовольствием.

– Мне бы хотелось попробовать твоей стряпни, – сказал ей Рамакришна и стал перечислять свои любимые блюда.

У Агоремани гроша за душой не было, и даже самые простые блюда ей просто не на что было приготовить. К тому же ее неприятно удивило, что Рамакришна говорил не о Боге, а только о еде. Агоремани решила, что больше не покажется в Дакшинешваре, но ее тянуло туда, так что через некоторое время она приготовила простенькое угощение и понесла Рамакришне. Рамакришна до небес расхвалил его, назвал нектаром – как мы уже видели в других обстоятельствах, для него не пища имела значение, а тот, кто готовил, ибо пища, приготовленная добрыми руками, была для него духовным пропитанием.

Однажды утром, когда Агоремани медитировала в своей комнате в Камархати, ей явился Рамакришна, пальцы его правой руки неплотно сложены в кулак – жест традиционный для изображения Гопалы. Она схватила его за руку, но тут Рамакришна исчез, а на его месте оказался десятимесячный младенец Гопала, который попросил поесть. Младенец казался Агоремани физически реальным, он забрался сначала ей на колени, потом и на плечи. Обезумев от счастья, Агоремани понесла ребенка в Дакшинешвар.

Она ворвалась в Дакшинешвар с видом полного безумия и с криками «Гопала! Гопала!». Ее волосы растрепались, сари волочилось за ней по земле. Она бросилась к Рамакришне, накормила его принесенной едой, уверяя, что младенец с ними, что он то входит в тело Рамакришны, то снова забирается ей на колени. Видение Гопалы не оставляло ее несколько дней – младенец был с ней, когда она хлопотала по хозяйству, на ночь она укладывала его рядом с собой. При следующем свидании с Рамакришной он сказал, что ей нет больше нужды в повторении имени Бога, поскольку она уже достигла «всего». Но Агоремани не оставляла джапу – повторение имени Бога, утверждая, что теперь делает это ради маленького Гопалы, который все больше отождествлялся в ее уме с Рамакришной. Видения посещали ее на протяжении двух месяцев, затем стали реже. Рамакришна объяснял, что если бы она и дальше видела младенца, то долго бы не прожила. На Агоремани это не действовало, она очень тосковала по Гопале.

Как-то раз Нарен и Агоремани одновременно появились в Дакшинешваре. Рамакришна очень любил такого рода конфронтации. Он уговаривал ее рассказать Нарену о видениях, но Агоремани колебалась: ведь сам Рамакришна недавно предупреждал ее, что нельзя пересказывать другим свои духовные переживания. Однако Рамакришна с улыбкой попросил ее рассказать обо всем Нарену. И Агоремани, обливаясь слезами, стала описывать, как впервые увидела младенца. Время от времени она прерывала рассказ и взывала к Нарену:

– Дитя мое, ты такой ученый и такой умный, а я бедная глупая женщина, скажи мне правду: такие вещи бывают на самом деле, или я все это вообразила?

Нарен, вопреки прирожденной скептичности, был растроган до слез.

– Нет, матушка, – заверил он ее, – все, что ты видела, – истинно!

После смерти Рамакришны Агоремани перестала показываться на людях. Спустя пятнадцать лет трое западных последовательниц Вивекананды приехали к ней в Камархати. Одна из них была сестра Ниведита, которая так описала их встречу:

«Кое-кто из нашей группы в ночь полнолуния отправился навестить ее. Как прекрасна была Ганга, когда наша лодочка скользила по ней! И какой прекрасной показалась мне длинная лестница, каменные ступени которой выходили из воды и вели наверх к гхату омовения, а там, в крохотной комнатке, наверное первоначально выстроенной для прислуги из большого дома рядом, много лет живет и перебирает четки Мать Гопалы… Из камня возвышение, на котором она спит, из камня и пол, а циновка, предложенная ею гостям, была снята с полки в стене и раскатана. Все ее припасы состояли из горстки поджаренного риса и фруктового сахара, они хранились в горшке, на веревочках подвешенном к потолку, этим она гостеприимно угощала нас… И мы видели четки, которые сделали Мать Гопалы святой!»

Когда Вивекананда узнал об их поездке, он воскликнул: – Значит, вы повидали старую Индию – Индию молитв и слез, бессонных ночей и поста, ту Индию, что уходит навеки, чтобы уже не вернуться!

В 1904 году Агоремани серьезно заболела. Ее перевезли в Калькутту, в дом Баларама. Ниведита, которая была просто заворожена старухой, испросила разрешения ходить за ней. Так Агоремани поселилась у Ниведиты и жила у нее до июля 1906 года. С приближением кончины Агоремани, как требовал древний обычай, убрали цветами и гирляндами, снесли на берег Ганга, где через два дня она умерла. Ей было около восьмидесяти пяти.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.