Гастроли

Гастроли

В советское время все театры страны ездили на гастроли, города «менялись» театрами, а столичные театры зрители ждали везде, это был праздник: люди видели артистов, снимавшихся в кино, больших мастеров. Были обязательные концерты на заводах и фабриках, реже в колхозах и непременно – в воинских частях, что, как мне кажется, имело огромное воспитательное значение.

Гастроли – это, наверное, беда для семьи актрисы: дом остается без хозяйки. Конечно, я очень переживала, скучала по мужу и детям, но в то же время это были и каникулы. Как жаль, что теперь гастроли есть только у отдельных театров, чаще академических, а у государства нет денег ни на дорогу, ни на гостиницы, ни на суточные. А нам выпало счастье в советские времена исколесить всю страну, побывать и на Дальнем Востоке, и в Средней Азии, и на Севере, в Мурманске, и в Грузии, и в Азербайджане, и в Казахстане, и на Урале. Мы знакомились с интересными людьми и любовались красотами нашей страны.

А еще на гастролях можно дружить! И мы дружили, как школьницы. Чаще всего в нашей компании были Галя Соколова, Аллочка Покровская и я. Обе эти актрисы очень умные и образованные, поэтому мне было безумно интересно с ними. Мы ходили в музеи и театры, покупали книги. Обычно я жила в номере с Галей Соколовой, причем с ней мне было так интересно, что я разрешала ей курить в номере, хоть сама и некурящая. Иногда моей соседкой была наш гример Валентина Логинова, тоже необычайно приятный человек.

Конечно, мы что-то варили в номере кипятильником, иногда чуть ли не устраивая пожар – забытые кипятильники время от времени взрывались. Однажды за границей, кажется, в Болгарии, Евстигнеев чуть не сжег гостиницу.

В Америке, в городе Сиэтле я даже ловила рыбу в океане. Мы познакомились там с русскоговорящими американцами, которые очень тепло нас принимали. Глава одной семьи был в отпуске, почти каждый день они брали в аренду яхту и выезжали на рыбалку. Они приглашали меня, а я брала с собой Галю Соколову и двух молодых артистов, Колю и Таню Ряснянских. И мы в шесть утра уже плыли на яхте по океану ловить лосося! Я даже один раз поймала маленькую акулу, но американцы почему-то очень испугались, сказали, что она кусает за ноги, изрубили ее и бросили куски в океан крича: «Собачья рыба!»

А в первый раз я ловила рыбу на другой стороне земного шара, во Владивостоке. Закидывала спиннинг и поймала подряд восемь камбал, причем хозяева тут же поджарили их на плитке. Свежая камбала – это очень вкусно!

Кроме прогулок и путешествий, познавательных и увеселительных, мы очень много работали. Помимо спектаклей мы устраивали еще и шефские концерты, причем были энтузиасты, которые постоянно принимали в них участие: это Галя Соколова, Алла Покровская, Рогволд Суховерко, Виктор Тульчинский, Тамара Дегтярева, Леша Кутузов, Герман Коваленко, Лена Миллиоти, Петр Щербаков и многие другие. Индивидуальные творческие встречи проводили только некоторые актеры. По-моему, очень интересный вечер получился у нас с Лией Ахеджаковой. Конечно, зрители шли в основном на Ахеджакову, потому что она была в то время одной из самых популярных актрис в стране. Но, как мне кажется, я тоже работала на достойном уровне. Лия прекрасно читала стихи Цветаевой. Мы с ней играли сцену из спектакля «Спешите делать добро», показывали отрывки из кинофильмов и даже маленький фильм «Поговори на моем языке», где Лия, как мне кажется, сыграла одну из лучших своих ролей – одинокой пожилой женщины, которая купила цыпленка на рынке, вырастила его, и он стал членом ее маленькой семьи. Фильм смешной и грустный, я там играла ее соседку, у которой была своя беда – зять (Ролан Быков).

Мы с Ахеджаковой исколесили тайгу, были под Красноярском, побывали на «Столбах» – это знаменитые горы, совершенно отвесные, даже скорее скалы, и скалолазы устраивают восхождения без всяких подручных средств, просто в галошах. Конечно, мы и не пробовали туда влезать, но красота немыслимая! Нас очень трогательно встречали, варили нам картошку, кормили грибочками собственного засола и очень любили нас – а это так важно для артистов.

Однажды к нам пришла журналистка и сказала, что нас ждут в каком-то закрытом городе. Попасть туда можно только самолетом, лететь полчаса. Я засомневалась: у нас на следующий день спектакль, а утром у меня выступление на телевидении. Но она так уговаривала: «Нет-нет, вас так ждут, это совсем рядом, вы скоро вернетесь». Ахеджакова поддалась, и мы налегке, хотя было уже прохладно, отправились на аэродром.

Прилетели – афиш нигде нет, пришли в ДК – вроде нас никто не ждет. Ох, думаю, неспроста все это! Надо спросить, есть ли обратные билеты. Нет, сказали нам, только через месяц. Мы в панике, журналистка, которая нас привезла, как-то растерялась, и тут я, памятуя, что была когда-то парторгом, догадалась позвонить в райком партии. Такая история, говорю, выручите, пожалуйста, нам обратно надо! Слава богу, кто-то из начальников должен был ехать в пять утра на машине, и нас пообещали взять. Ну, отлегло. Пошли на концерт – никто нас перед этим не накормил, что случалось крайне редко. Люди какие-то негостеприимные, холодные, видимо, чувствовали себя очень значительными. Наверное, добывали что-то очень ценное, может быть, свинец или уран – секретное.

Отыграли мы этот концерт, и нас тут же повезли на другой, в ДК железнодорожников. И тут уже были и картошка, и грибочки, и зрительская любовь. А в пять утра мы сели в райкомовскую «Волгу», и в десять часов я на телевидении уже пела свои песни.

Когда мы были на гастролях в Минске, у меня был творческий вечер вместе с Константином Райкиным. Костя блестяще работал в первом отделении – танцевал, показывал животных, рассказывал свою биографию и через каждые две-три фразы говорил, как ему тяжело, как трудно быть сыном великого артиста. Все смотрят, достоин ли он своего отца, относятся к нему с повышенным любопытством. Поступать в институт было трудно, пришел в театр – трудно. Публика буквально исходила любовью к нему. Аплодисменты сплошные, а я стою за кулисами и думаю: зачем же я пойду на сцену? Они уже отдали всю любовь этому артисту. Конечно, мне тоже было нелегко, меня никто не знал, и я совсем загрустила. Выхожу на сцену – что я буду делать? И вдруг меня осенило! Говорю: «Ая, товарищи, сирота!» Зал был умный, сразу понял мою иронию ко всему происходящему, раздались аплодисменты. И дальше вечер прошел с большим успехом.

С Валентином Гафтом мне тоже довелось несколько раз работать в творческих вечерах. У него всегда был огромный успех. Гафт очень по-доброму ко мне относился, с ним всегда было интересно. Однажды он сказал зрителям обо мне: «Я вам сейчас представлю актрису, которая сама – целый театр».

Были интересные гастроли в Германии. В годы существования Германской Демократической Республики мы ездили с концертами по воинским частям, а много позже побывали на фестивале в Кёльне и были очарованы красотой и ухоженностью этого города. Весна, под каждым деревом – анютины глазки, крупные, разного цвета, и почему-то очень много птиц: – весь город пел! И я все думала, сидя напротив Кёльнского собора на лавочке: «Как же так? Мы же их победили, но у нас такой красоты и такого комфорта нет…»

Фантастически красивым запомнился осенний Веймар – это был уже другой фестиваль. Мы бродили по старинной площади, видели памятник Шекспиру. А поселили нас в гостинице «Элефант», где когда-то жили Толстой и Достоевский.

Однажды, как это часто бывает на гастролях, произошел такой случай. У нас кончились суточные, а тогда не разрешали менять рубли на валюту, кто сколько хочет. Запасливый Петя Щербаков пообещал: «Девчонки, я вам подмогну!» И повесил утром на ручку двери нашего номера сумочку с продуктами. Но сумочку кто-то умыкнул…

К счастью, у меня оказался пакетик гречневой крупы, продела, и немножко «пыли» от сушеных белых грибов. И я сказала: «Девчонки (имелись в виду Соколова и Покровская), не горюйте. Сейчас сварю вам кашу!» Залила гречку кипятком, засыпала грибной «пылью», поставила все под подушку. Бежит завтруппой, Лидия Владимировна Постникова: «Что за запах? Здесь же нет ресторана! У кого это?» Мы не признались, а кашу ели с большим удовольствием. Каша с белыми грибами – любимое блюдо Льва Толстого, а он, между прочим, как я уже сказала, останавливался в этой гостинице!

Конечно, каждый раз мы старались что-то купить, выгадывая, чтобы было подешевле. Однажды в Хельсинки наткнулись на магазин с развалом зимних сапог-дутиков всех размеров и цветов. Копаемся – никак не можем найти парные одного размера. Потом нам объяснили, что это магазин для инвалидов, одноногих. Но все-таки кто-то купил: на левую ногу 39-й размер, на правую – 40-й.

О гастролях в Тбилиси я уже рассказывала. В Тбилиси мы выпустили спектакль «Старшая сестра», а потом поехали в Баку, где тогда был знаменитый мэр, Лемберанский, он украшал город, сделал в центре настоящую «Венецию» на бульварах. В городе были необыкновенно чистые улицы, побывав в Мексике, он перенял идею стеклянных будок-«стаканов» для милиционеров. Нас катали на пароходе, где кормили шашлыками и черной икрой. В нашу честь пели оперные певцы, там был душ из морской воды, а Михаил Козаков в плавках под аплодисменты танцевал на палубе твист. Потом устроили банкет на бывшей даче Багирова, нас принимало партийное руководство Баку. Один из начальников немного ухаживал за мной, написал мне стихи и очень гордился этим. Он захотел прочитать эти стихи за столом, я отговаривала, но он все-таки прочел:

Ах, товарищ Иванова,

Вот и встретились мы снова.

Ах, зачем же было нам встречаться,

Если завтра снова расставаться?

Для того, чтоб до скончанья века

Помнил человек человека!

Пауза, а потом нарочито: «Замечательно!» – это мужики, девчонки сразу захихикали. Но мой поклонник так ничего и не понял.

Каждый год мы ездили на гастроли в Ленинград. Колдовские белые ночи, разводятся мосты… Огромный, невероятный успех «Голого короля»: казалось, весь город взволновался – так хотели увидеть спектакль. Играли мы во Дворце культуры имени Первой пятилетки, недалеко от Мариинского театра. Еще в Москве я познакомилась с ленинградскими бардами Кукиным, Клячкиным, Городницким, Полоскиным, Глазановым. Мы по очереди в разных домах, но в основном у Глазанова пели по кругу, жена Глазанова Наташа пекла нам пироги. В нашей компании был Валентин Никулин, он читал стихи Давида Самойлова, пел Окуджаву, иногда к нам присоединялся Олег Даль, и его всегда просили спеть песню Полоскина «Проходит жизнь». Кукин пел «За туманом», Городницкий – «Атлантов» и «Снег». Клячкин – «Перевесь подальше ключи, адрес потеряй, потеряй…». А Глазанов пел и свои, и чужие песни, у него был замечательный голос.

С Глазановым и Городницким я подружилась на долгие годы. У меня сохранилось несколько телеграмм от Городницкого – поздравления с праздниками в стихах. Когда Городницкий переехал в Москву, он бывал у нас дома и говорил, что Новый год для него не Новый год, если он не увидит моей елки. А елка у меня была необыкновенная: она стояла на старинной подставке в виде музыкальной шкатулки, оставшейся от дедушки. Ее заводили, елка тихонько кружилась, все молча слушали музыку как завороженные и загадывали желания.

Очарованная городом, я сочинила песню о Ленинграде.

Когда мы были в Челябинске, вспомнилось мое военное детство. В эвакуации, в Миассе, отец работал в геологоразведочной партии (они добывали циркон) и иногда брал меня с собой.

Нас пригласили выступить в Миассе, на автомобильном заводе. Он в войну был эвакуирован из Москвы, да так там и остался. Поехали. Я уговорила поехать нашу молодую актрису Марину Хазову. Она боялась выступать со стихами на сцене, зато была замечательной пианисткой, аккомпанировала мне, когда я пела.

Новый город построили около завода, а старая часть осталась точно такой же, какой была во времена моего детства. Я ходила по улицам, узнавая дома, какие-то мосточки через канавы, на которых я играла. Нашла свою школу, колодец, а вокруг так же росла земляника, как и много лет назад. Наконец я пошла в тот дом, где мы жили в войну. Наша хозяйка тетя Леночка Селиванова, догадалась, что это я. Я пригласила ее вместе с дочкой Зоей, с которой когда-то сидела за одной партой, вечером на концерт и сочинила для них песню.

Вторая родина моя!

Здесь в школу я пошла.

Солдатка тетя Леночка

Мне шанежки пекла…

Когда я спела это со сцены, из восьмого ряда послышались рыдания – там сидела тетя Леночка. Конечно, я тоже не удержалась…

Со времен войны я очень люблю Урал, его суровые красоты, неразговорчивых, но очень гостеприимных людей и особый уральский говор. Из уральских гастролей мне очень запомнилась поездка в Магнитогорск. «Лисьи хвосты» – так называли желтый дым над трубами завода. Город поразил нас жаждой культуры: в горном институте был факультет эстетического воспитания, которым руководил профессор Гун, и студенческая филармония. С первого курса студенты получали дешевые билеты на спектакли гастролирующего театра и на встречи с артистами, причем на первых курсах они ходили на спектакли неохотно, а на старших дрались за билеты и выманивали их у первокурсников. Студенты даже имели возможность «заказывать» артистов из Москвы. На встречах со студентами бывали Никулин, Гафт и я.

Гастроли были индивидуальными и групповыми. Мне очень запомнилась наша поездка в Тюмень. Ездили я, Никулин и артист Дьяченко – красавец-герой, он пел песни Высоцкого. Была зима, мороз сорок градусов. Гастроли прошли с успехом, а мне еще и удалось отовариться: в Москве тогда было плохо с продуктами, а в Тюмени – гораздо лучше. Мои спутники смотрели на меня с презрением, но у меня-то двое детей! Я купила четыре упаковки яиц и трехлитровую банку подсолнечного масла, а кроме того, раздобыла валенки 45-го размера для старшего сына, по талону, подаренному мне руководством города. Валенки я спрятала в клетчатый матерчатый чемодан, который от этого сильно разбух, чему тоже удивились мои спутники. Я бы выпросила валенки и для них, но в магазине был только 45-й размер, а у них нога меньше…

Как джентльмены, они взяли мои покупки, причем Никулин нес упаковки с яйцами, а Дьяченко – масло. Нужно было пройти по аэродрому к самолету, автобуса почему-то не дали. Был гололед, они балансировали, а руки заняты – идти нелегко. Никулин вообще был обут в легкие туфли на скользкой подошве. А я только причитала: «Мальчики, осторожнее!» Представляю, как они меня внутренне проклинали, но мы все-таки добрались до самолета, ничего не разбив. А у трапа стояла очередь на посадку, причем люди везли клетки с певчими птицами – они ехали на выставку. В самолете поставили клетку на клетку, ящик на ящик, а сверху – наши яйца. Красавец Дьяченко делал вид, что он вообще не с нами. А мы с Никулиным хохотали.

На гастролях Гафт часто жил в одном номере с Никулиным. Гафт – человек непьющий, спортивный, всегда ложился спать вовремя и очень страдал от того, что Никулин приходил поздно и шумел. Однажды он решил его проучить, и когда в очередной раз открылась дверь и в номер, шатаясь и бормоча, вошел сосед и повалился на кровать, Гафт вскочил и начал молотить его кулаками. А в ответ послышалась бессвязная немецкая речь. Когда Гафт зажег свет, выяснилось, что на кровати вовсе не Никулин, а заблудившийся нетрезвый немец, перепутавший номер. Пришлось Гафту извиняться и выпроваживать незваного гостя. А Никулин пришел еще позже!

Летом 1965 года мы с мужем решили подработать. Жили мы тогда очень скромно, поэтому с большим удовольствием приняли приглашение Людмилы Гурченко поехать с ней на гастроли: Тамбов, Донецк, Херсон. В нашей группе был ансамбль под управлением Гранова, Люся была солисткой, пела песни из кинофильмов и даже исполнила мою песню «Улица Горького». Мы с Гурченко играли сцены из спектакля «Старшая сестра», Люся – старшую сестру, я – младшую. С нами был еще актер и помощник режиссера Всеволод Давыдов, очень порядочный человек, но пьющий. Он играл скетч «Укушенный», очень смешно. Мой муж, Валерий Ми-ляев, поехал с нами в качестве радиста. Позже к нам присоединился артист Игорь Васильев, который должен был играть Володю в «Старшей сестре».

Конечно, мы получали небольшие деньги, но были совершенно счастливы, потому что путешествовали, приближались к югу и смогли после гастролей отдохнуть неделю в Ялте.

Васильев почему-то задержался в Москве, приехал в Тамбов на день позже, и первый концерт нам пришлось играть без него. Роль у него была небольшая, но без нее никак нельзя, и Гурченко уговорила моего мужа выйти на сцену. У него даже не было пиджака, зато был большой свитер, который я ему связала. По роли жених Володя – очень стеснительный человек, мой муж – тоже. На сцене он тянул свитер вниз и к концу сцены дотянул его почти до колен. Он имел огромный успех, хотя сыграл всего один раз. После концерта прибежавшие за кулисы поклонницы Гурченко в восторге говорили, что все играют замечательно, но особенно жених Володя – точно по системе Станиславского!

Не помню, как мы работали в Донецке, помню только, что город этот очень чистый, там много цветов, особенно роз. Когда поездка закончилась, уже в Херсоне мы купили билеты на самолет в Ялту, пришли на аэродром и увидели Севу Давыдова в черном концертном костюме, абсолютно пьяного. Он сказал, что у него украли все вещи и деньги. Что делать, не бросать же его! Мы крепко взяли его под руки и повели в самолет. Удалось!

В Ялте мы сразу отправились в Дом творчества актеров, а Сева пошел на пляж, лег на скамейку в своем черном костюме и заснул. Это было просто дикое зрелище: жара 35 градусов – и абсолютно одетый человек, спящий на скамейке на пляже. Кто пугался, кто смеялся. Мы собрали деньги на билет и на следующий день отправили его в Москву. Так он отдохнул на море.

В советское время в райкомах существовала комиссия по выезду за рубеж, в которую входили и пенсионеры-коммунисты, которые беседовали с теми, кто собрался за границу. Я как член партбюро ходила с отъезжающими на такие беседы.

Однажды пошла с Ниной Дорошиной. Нина незадолго до поездки лежала в больнице и очень любила об этом рассказывать. Но я попросила ее о болезнях не говорить. А в это время в стране повысили цены на мясо. И члены комиссии ее спрашивают, улыбаясь (очень она им понравилась, такая очаровательная):

– Нина Михайловна, как вы думаете, почему у нас повысились цены на мясо?

– Повысились? А я и не заметила. Я в… – она, видимо, хотела сказать «в больнице лежала», но я наступила ей на ногу.

– А-а… Повысились…. Я так думаю, что на периферии у нас мяса мало, а в Москве есть. Цены повысились, и теперь в Москве будут покупать меньше мяса, а остатки отсылать на периферию.

Члены комиссии засмеялись: какая милая, наивная!

– Людмила Ивановна, вы проработайте с подругой этот вопрос!

И ее пропустили.

А вот Андрея Мягкова не хотели пускать за границу. Его спросили:

– Вы читали сегодняшние газеты?

– Читал, – говорит Андрей.

– Расскажите нам…

Не успели они договорить, а он:

– А вы читали? Так что же я вам буду рассказывать? Вы читали, и я читал.

И как они его ни убеждали, он стоял на своем. Его «завернули», и целый месяц мы боролись за то, чтобы его пропустили. А он был строптив: «Не буду им ничего рассказывать!»

В 1965 году у нас были необычные гастроли в Саратове. Режиссер Егиазаров предложил Ефремову сценарий, главную роль и должность сорежиссера в фильме «Строится мост». Причем для Егиазарова это была первая режиссерская работа – до этого он был оператором. Ефремов, который считал, что театр должен быть монолитным коллективом – и жениться надо внутри коллектива, и отдыхать вместе, – решил, что в фильме сняться тоже должны все. В Саратове в это время строился мост через Волгу. С двух берегов навстречу друг другу вырастали новые пролеты. Ефремов сказал: «Будем сниматься все, одновременно с гастролями в Саратовском театре».

И действительно, снимались не только артисты, но и работники театра – завтруппой, администратор, рабочие сцены. Ефремов играл журналиста, приехавшего на стройку, положительного, очень умного героя. И опять мне вспоминается его графическая фигура – вездесущая, серьезная.

Очень интересно играли еврейскую пару Волчек и Евстигнеев, причем сцену в постели они играли в тот момент, когда в жизни разводились. Волчек играла с огромным юмором – я считаю, что это одна из самых удачных ее ролей в кино (еще я очень люблю ее работу в «Дон Кихоте», о которой уже не вспоминают). Я играла бригадиршу, которую судили товарищеским судом за матерную брань. А я оправдывалась: «Все время за мужика работаю – вот и огрубела».

Лилия Толмачева вспоминала свою молодую любовь с журналистом-Ефремовым. Татьяна Лаврова играла гулящую бабу; очень мудрого начальника стройки – Владимир Заманский. Это удивительно благородный артист, в театре он был нашей «совестью». Он играл Ильина во второй редакции «Пяти вечеров» и главного милиционера в «Двух цветах», дружил с Валентином Никулиным, но в «Современнике» работал недолго. Зато много снимался.

Было много романов, как это бывает на гастролях. Нашей общей бедой стал развод Евстигнеева с Волчек. Я восприняла это как свою беду, так как дружила с ними обоими. Но Евстигнеев увлекся молодой актрисой Лилией Журкиной, которая, как говорят, завлекла его «на спор».

Саратовские гастроли пришлись на конец года, и у нас было традиционное собрание труппы. Миша Козаков выступил с заявлением, что название «студия» не соответствует действительности и Ефремов решает все единолично. Мы много спорили и в конце концов решили убрать слово «студия» из названия.

Я думаю, это не совсем верно, ведь студийные традиции остались и сохраняются до сих пор. Я храню их и в театре «Экспромт», которым руковожу.

В 1966 году мы праздновали десятилетие «Современника», он тогда был еще театром-студией. Не помню, какой был капустник и кто был в гостях. Но была очень интересная выставка скульпторов, друзей нашего театра: Леопольда Бляха, Леонида Тазьбы и Геннадия Распопова. Мы познакомились с ними на гастролях в Баку. Не знаю, куда потом делись эти работы, наверное, их подарили актерам. Во всяком случае, у меня до сих пор дома хранится моя голова работы скульптора Геннадия Распопова. Эти художники долго дружили с нами. Леопольд Блях дружит до сих пор, он приходит оценивать выставки детского рисунка.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.