Проект Кортеса

Проект Кортеса

Идеализация смешения рас

Эрнан был не одинок в своем стремлении изменить окружающий мир. Все интеллектуальные круги тогда кипели и бурлили в поисках наилучшего пути выхода из теней Средневековья; все хотели покончить с коррупцией и пережитками прошлого. Во главу угла ставился человек и его личная свобода. В этом хоре первый голос принадлежал, естественно, религиозным течениям. Лютер, Эразм Роттердамский и Томас Мор наиболее известны среди лидеров идеологических движений, но волна протеста против засилья отживших порядков не обошла стороной и испанских реформаторов-францисканцев, в среде которых появились собственные комунерос во главе с братом Хуаном Гваделупским. В свете этих событий Америка явила собой антимодель Европы в натуральную величину. Первые жертвы – истребленные тайнос – породили образ «добрых дикарей», мифологизированных европейскими гуманистами, и разбудили дремавшую совесть Старого Света. Мексиканцы же были еще живы: вот она, другая культурная модель, иная форма цивилизации. Если абстрагироваться от их практики жертвоприношений, то ацтеки могли считаться воплощением человеческого гения. Мексика была альтернативой.

После 1515 года в трудах гуманистов XVI века часто встречается мысль, что божественное Провидение хранило и уберегало Новый Свет, чтобы его жители, чистые и не знающие пороков Старого Света, могли принять христианство на новой, просвещенной основе и даже дать новый цивилизаторский толчок развитию других народов Земли. Так, великий францисканский хронист Бернардино де Саагун писал: «Нет сомнений, что наш Господь Бог волею своей держал сокрытою эту другую половину Мира до наших дней, дабы вверить ее Римской католической церкви, и не истребления или угнетения жителей ради, но напротив, ради их просвещения и спасения из тьмы идолопоклонства».[147]

Поэтому Кортес разработал настоящую теорию креолизации – весьма оригинальную (если соотнести ее с той атмосферой нетерпимости, что царила тогда в Испании) и в то же время не защищенную от профанации. По моему мнению, исследователи, неспособные увидеть в предприятии Кортеса ничего, кроме насилий, жестокостей, порабощения и корыстолюбия, проходят мимо более тонкой реальности, не замечая ее.

Идея главнокомандующего заключалась в пересадке испанского корня на культурную почву ацтекской империи с целью создания смешанного креольского общества. Не было и речи о перенесении в Мексику кастильского микросообщества, бледной колониальной копии родины-матери. Такой опыт уже имелся, и Кортес хорошо знал его результаты по Эспаньоле и Кубе. В Мексике испанцам предстояло слиться с массой коренного населения. Так, уже с первых дней существования Новой Испании губернатор объявил науатль, широко распространенный в Центральной Америке, «официальным» языком. По его решению преподавание в школах велось на науатль и на латыни. Никакой испанизации Мексики. Сам Кортес, стараниями Марины, владел науатлем, по-видимому, уже с 1524 года, несмотря на то что на официальных церемониях по-прежнему прибегал к услугам переводчика, отдавая дань местной традиции (с этой же целью он приставил к Мотекусоме одного из своих пажей по имени Ортегилья, чтобы юный кастилец, владевший науатлем, мог служить тлатоани переводчиком на переговорах с испанцами[148]).

Не меньшее внимание Кортес уделял и письменности. Здесь тоже можно предположить немалую роль Марины в обучении конкистадора всем тонкостям идеографического письма, принятого в доиспанской Центральной Америке. Мексиканцы знали письменность, книги, бумагу и даже канцелярскую писанину. Склонные к бюрократии индейцы с Центрального плато охотно оформляли юридические акты, составлявшие особенно объемные записи. Помимо библиотек, имелись и более доступные источники информации, как, например, общественные здания, стены которых покрывали «картинки», представлявшие собой на самом деле надписи. Есть основания утверждать, что Кортес владел основами пиктографического письма и применял его самым «креольским» образом.

Направляя Кортесу назначение на посты губернатора, главнокомандующего и верховного судьи Новой Испании в награду за покорение этого края, Карл V уведомил конкистадора, что жалует ему право на особый отличительный герб «сверх того, что унаследовал от предков по своему происхождению», и по обычаю Эрнан должен был выразить свои пожелания к графическому содержанию герба. Так, например, Диего де Ордас, первым осуществивший восхождение на Попокатепетль, потребовал внести в свой герб изображение вулкана. Поэтому особенно интересно, что же считал Кортес символами своего завоевания. По всей вероятности, в начале 1524 года он передал королевскому секретарю Франсиску де лос Кобос описание композиции, которую составил в полном соответствии с испанскими геральдическими традициями. Герб был утвержден и официально пожалован Кортесу королевским указом, текст которого сохранился до наших дней. «Нам угодно, дабы вы могли носить как ваш личный отличительный герб широкий щит с двуглавым черным орлом, что есть империи нашей герб, на белом поле в верхней части левой стороны и золотым львом на черном [красном] поле под ним в память о находчивости и силе, проявленных вами в сражениях, и с тремя коронами в верхней части правой стороны на песочном [черном] поле, одна будет выше прочих, в память о трех государях великого города Тенуститана [Теночтитлана]… коих вы победили, первому имя Мутесзума [Мотекусома], убитый индейцами, когда у вас в плену находился, второму имя Куетаоацин [Куитлауак], брат его, наследовавший ему… и третьему имя Гуауктемуцин [Куаугтемок], его преемник, являвший непокорность, пока не был вами повержен; и в низу правой стороны вы можете поместить город Тенуститан, возвышающийся над водой, в память о его пленении мечом вашим и включении в королевство наше; и вкруг означенного щита на амарильном [желтом] поле – семь побежденных вами капитанов или государей семи провинций залива, кои связаны будут цепью, замкнутой на конце щита висячим замком».[149]

Кто мог заподозрить неладное в описании подобного герба? Орел, лев, башня, три короны: что может быть зауряднее? Что сильнее связано со средневековой геральдикой? Однако то, что на взгляд испанца представляло собой обычный герб, каких много, в действительности могло быть прочитано как фраза на науатль в пиктографическом исполнении! Как не увидеть в правой части щита два символа Солнца и войны, составляющих основы религии науа – орла и ягуара? Орел (куаутли), символ дня и неба, и ягуар (оцелотль) [на гербе – лев для испанцев], символ ночи и подземного царства, представляют собой два воплощения Солнца, которое ацтеки и другие народы Центральной Америки считали выражением энергии Космоса. В науанской концепции эта энергия беспрестанно иссякает, и только человек войной и жертвоприношениями может ее возрождать. Включив орла и ягуара в свой герб, Кортес органично вписался в логику индейской священной войны.

Что до второй части герба, то она содержит два символа другой не менее распространенной диады науанской традиции – воду и огонь, метафоричное изображение завоевания и войны. Если вода (атль) ясно выражена в виде озера Мехико, то огонь (тлачинолли) скрывается за короной, соответствующей трезубому идеографическому знаку огня у ацтеков; и во избежание двусмысленности Кортес поместил целых три короны, образующих треугольник, поскольку цифра «три» также связана с концепцией огня. Наконец, семь человеческих голов, связанных цепью вдоль всего щита, отсылают к доиспанскому символу пещеры Чикомостока – мифическому месту происхождения семи племен науа; испанская цепь соответствует индейской веревке (мекатль), которая всегда в науанской иконографии обозначала захват пленника, предназначенного в жертву.[150]

Итак, герб Кортеса допускает двойное прочтение: испанцы увидели бы в нем классическое повествование о воинских подвигах, тогда как мексиканцы поняли бы, что Кортес показывает себя покорителем народов науа и выступает под знаком священной войны, который уже три тысячи лет наносился на индейские стелы и памятники. Взаимное наложение двух семантических регистров позволило Кортесу вписаться в обе традиции, которые, казалось бы, должны были друг друга исключать. Несомненно, он задумал свой герб в индейском видении, но, чтобы соблюсти политкорректность, сумел сохранить его в рамках испанского понимания, приведя пусть наивные, но приемлемые объяснения. Здесь мы особенно хорошо видим, что конкистадор перешел в лагерь индейцев, не порывая со своим прошлым, с тайной мечтой о создании смешанного общества.

Есть и еще один пример хитроумного использования идеографического языка ацтеков в испанском контексте. Помимо герба губернатору Новой Испании полагался и девиз, который Кортес сопроводил графическим символом, обычно описываемым как рука, раздвигающая облака, чтобы дать дорогу лучам света. Этот знак известен нам по гравировке на медали 1529 года, выполненной придворным художником Карла V немцем Христофером Вейдицем. На одной стороне медали изображен бюст Кортеса, а на другой – упомянутая рука, раздвигающая тучи, и девиз конкистадора на латыни: «Judicium Domini aprehendit eos et fortitude ejus corroboravit brachium meum» («Правосудие Господне наступило их, и сила Его укрепила руку мою»).

Смысл рисунка трудно понять по самой простой причине: гравер попытался воспроизвести науанский символ, не понимая его значения. Он интерпретировал его исходя из западных критериев, что сделало сюжет практически нечитаемым. И тем не менее, зная индейский оригинал, восстановить смысл не составляет труда: этот знак еще с эпохи ольмеков (1200—500 до н. э.) символизировал падение города. Его образуют четыре элемента: рука, обозначающая захват, внутри колоколоподобного знака, представляющего сам город; эти два элемента связаны с символом победы (атль тлачинолли), который, в свою очередь, состоит из воды и огня. Вейдиц не сумел расшифровать эти четыре графические составляющие оригинала, предоставленного Кортесом, но нет и малейших сомнений относительно выбора Эрнана: что может быть естественнее для завоевателя, чем представиться таковым? Только вот Кортес предпочел заявить об этом на языке мексиканцев – знаком с многотысячелетней историей в Месоамерике. А в качестве девиза к ацтекскому символу он выбрал весьма двусмысленную фразу на латыни, играя на разных смыслах слова «господин» и оставаясь при этом верным духу древнего знака, смысл которого заключался в том, что господство достигается огнем и кровью.

Любое смешение культур происходит через смешение кровей. Кортес имел на этот счет твердое мнение. Он связывал появление общества метисов с женщиной и материнством. Только с женщиной, потому что она представляла для него самую цивилизованную грань мира и была в силах выполнить эту сокровенную миссию: дать рождение Новому Свету. Преклоняясь перед индианками, которых возвел в культ, он отводил им роль матерей новой цивилизации. Отсюда и его яростное сопротивление участию испанок в его завоевательных операциях. Диас дель Кастильо в одном пассаже, который сам же подверг цензуре, поскольку речь шла о слишком уж загульной пирушке, привел имена восьми испанских женщин, находившихся в Койоакане немного времени спустя после падения Теночтитлана и добавил: «И насколько мне было известно, других не было во всей Новой Испании».[151] Эти восемь испанок, три из которых были представлены «старухами», прибыли с экспедицией Нарваеса. Вероятно, это были жены солдат. По примеру Марии де Эстрада, отличившейся в Ночь Печали превосходным владением шпагой, эти женщины участвовали в боях и проявили, по словам хронистов, «мужскую храбрость». Но испанки не интересовали Кортеса. Его взор был обращен к туземным женщинам, первое место среди которых занимала Малинцин.

История строго обошлась с Эрнаном, которому ставили в упрек многочисленные любовные похождения. То, что Кортес любил женщин и что женщины любили Кортеса, конечно же бесспорно. Однако внешних данных Эрнана явно не хватает, чтобы объяснить ими такой успех: невысокий, нормального по тем временам роста, то есть около метра семидесяти; хорошо сложен, ловкий и сильный; не красавец и не урод; орлиный нос, темно-русые волосы и темно-карие глаза. Зато все современники единодушно признают, что Эрнан обладал исключительными душевными качествами: ровного нрава, приятный собеседник, эрудит, образован и талантлив; чужд всяких излишеств: любит погулять, но не кутила; не прочь выпить, но не пропойца; ценит женщин, но не бабник; одевается хорошо, но неброско; живой и полон энергии, но не амбициозен; ни снобизма, ни надменности, напротив, готовность выслушать, понять и посочувствовать. Получается человек весьма симпатичный и радушный, при этом великолепно владеющий собой. Этот образ, подкрепленный множеством документальных свидетельств,[152] исключает половую распущенность: Кортес не имел репутации юбочника, значит, нам не следует рассматривать его личную жизнь в отрыве от контекста.

Как мы видели, Эрнан стал двоеженцем в 1515 году: Веласкес обязал его жениться на испанке Каталине Хуарес, хотя он жил с индианкой Леонорой. С тех пор у Кортеса было два дома – один у тайнос, другой в Испании. Завоевание Мексики способствовало смешению рас, которое он предвидел. Кортес следовал мезоамериканской традиции, принимая в жены девушек, которых ему дарили правители Семпоалы, Тласкалы, Чолулы и Мехико. По всей Центральной Америке у оседлых народов было принято принимать и привязывать к себе кочевников, чтобы избежать набегов и разорения, и в течение тысячелетий обычной практикой для местных правителей было дарить одну из дочерей вождю пришельцев. Сами ацтеки точно так же когда-то осели в долине Мехико, завязав родственные связи с жителями Колхуакана, Ацкапотцалько и Текскоко. Несмотря на белую кожу и странный наряд, испанцы казались мексиканцам всего лишь кочевниками, каких много. Поэтому они попытались применить традиционное оружие, то есть установить кровные узы и позволить жить при себе. Если испанский король стремился обратить индейцев в своих вассалов, то мексиканский император в силу такого же государственного рефлекса намеревался заставить служить себе вторгшихся в его пределы испанцев.

Кортес серьезно отнесся к подаркам и «поженил» своих помощников, предварительно окрестив индианок. Поскольку командир должен быть во всем примером для своих подчиненных, Эрнан сам нашел себе жену-индианку в лице своей очаровательной переводчицы Малинцин. Он жил с ней в гражданском браке с июля 1519 года, не расставаясь ни на день. В течение всей конкисты Марина находилась рядом с ним. Порой создается впечатление, что именно она стала вдохновительницей и творцом побед Кортеса. Можно упрекнуть Кортеса в том, что на Кубе у него уже была законная супруга-испанка и почти законная любовница из племени тайнос и Марина стала третьей сожительницей. Все это так, конечно, но почему не следовать местным традициям, если к тому же они столь приятны? По замыслу Кортеса, надо было раствориться в культурном пейзаже Центральной Америки, а там полигамия преобладала, и мексиканский тлатоани в знак своего могущества содержал настоящий гарем в сто пятьдесят жен. Сто пятьдесят – это перебор, но должен же был Кортес соответствовать своему рангу? Заменив ацтекского императора, он просто не мог призывать к моногамии, ассоциировавшейся у науа с бедностью и низами социальной лестницы. Поэтому ему пришлось принять под крышей своего дворца небольшую свиту из подаренных ему принцесс.

Сначала в Койоакане, затем в Мехико с января 1524 года Кортес жил не распутником, а самым настоящим науанским правителем, относясь к своим многочисленным женам с почтением и уважением. В декабре 1519 года сам Мотекусома подарил ему свою дочь, в крещении Анну, но она погибла на тлакопанской дамбе в Ночь Печали. Ацтекский император вверил заботам Кортеса и другую из своих дочерей, еще несовершеннолетнюю маленькую Текуичпо, которая спустя семь лет родила от конкистадора девочку, названную Леонорой. Нам известно из разных источников, что такие же жесты в отношении Кортеса предпринимали и другие индейские вожди, и Кортес принимал, очевидно не без удовольствия, науанских подружек. Его помощники поступали так же. Все обзавелись семьями и плодили метисов. Отметим, что все дети первого поколения носили испанские имена и фамилии. В архивах нет указаний на их индейское происхождение. Смешение кровей было общим правилом, по крайней мере до 1529 года, когда произошел важный политический поворот.

И вот на этом фоне, когда женщины науа реализовывали мечты Кортеса о расе креолов, разразилось дело Каталины. Существует три версии этой истории. Начнем с официальной. Став хозяином Мексики, Кортес потребовал, чтобы его законная супруга Каталина Хуарес приехала к нему с Кубы. В августе 1522 года она прибыла в Коатцакоалько вместе с братом и сестрами. Их встретил Гонсало де Сандоваль и препроводил в Мехико. Кортес тепло встретил жену и предоставил ей покои в своем доме в Койоакане. Спустя два месяца, а именно 1 ноября около полуночи, Каталину нашли мертвой в собственной спальне. Близкие объяснили причину смерти как «mal de madre». И действительно, признаки болезни наблюдались у нее и раньше: на Кубе она часто теряла сознание, а в Мехико из-за разницы высот недомогания только участились. Сердце не выдержало.

Злые языки предлагали иную трактовку этого печального события: в прекрасный августовский день 1522 года Каталина неожиданно высадилась со всем семейством в Мексике, когда ее совершенно никто не ждал. Кортесу больше ничего не оставалось, как пригласить ее к себе и разыграть радушную встречу. В глубине души он кипел от гнева. Отношения пары портились с каждым днем. Каталина оказалась несносной. Она строила из себя вице-королеву, выгнала всех туземных любовниц мужа, не упускала случая ругать супруга на людях. Вечером 1 ноября Кортес устраивал прием на праздник Всех Святых; супруги повздорили, и Каталина поднялась к себе, чтобы лечь спать. Около полуночи домочадцев разбудили крики хозяина: все бросились на шум и нашли Каталину мертвой в ее спальне. На шее якобы виднелись красные пятна. Уж не задушили ли ее? И не мог ли сам Кортес, выведенный из себя присутствием и поведением благоверной, расправиться с ней своими руками?

Есть и третья гипотеза, во временном плане более отдаленная: это видение историка, не заинтересованного лично в этом деле. Прежде всего удивляет, почему корабль Каталины встал на якорь не в Веракрусе, но в месте более удаленном и менее приметном, а именно в устье реки Ауалюлько, которое Диас дель Кастильо называет Айягуалюлько.[153] Это на границе с землями майя, по прямой в шестистах километрах от Мехико, а если идти пешком, то будет настоящая экспедиция. Если бы эта поездка была организована Кортесом, то вряд ли ему пришла в голову бредовая мысль высадить жену в непроходимых болотах Табаско! Корабль мог зайти туда только в том случае, если на борту возник конфликт. И у этого конфликта было имя – Каталина.

Кортес действительно хотел перевезти с Кубы свою семью, но только думал он об индианке Леоноре и ее дочери. Впрочем, обе также находились на корабле, но Каталина Хуарес оказалась на нем совершенно нежданным пассажиром. Оставив позади землю, находившуюся под испанским контролем, растерявшийся от такой переделки шкипер запросил указаний у Кортеса. Приезд Каталины ставил под угрозу срыва все планы креолизации, и Кортес рисковал потерпеть полный провал. Что делать? А не напугать ли Каталину дикой Мексикой? Его проводники сделали все, чтобы не пропустить ни одной топи, ни одного потока, ни единой тучи москитов. Но ничто не могло остановить Каталину, и она в конце концов достигла Мехико. В том, что она оказалась несносной, можно даже не сомневаться. Она ожидала, что с ней будут обращаться как с супругой губернатора, но ее холодно встретил человек, с которым она не виделась более четырех лет, который жил в окружении ацтекских принцесс и имел наглость держать при себе еще и кубинскую любовницу. Как могла бедняжка Каталина постичь полет мысли конкистадора и его планы выращивания новой расы? Как тут обойтись без нервных срывов и перепалок? Но Кортес находился у власти и не желал, чтобы его личная жизнь мешала его начинаниям. Каталина должна была быть принесена в жертву его великому проекту. Естественно, Кортес, никогда не терявший самообладания, вряд ли мог задушить жену в приступе ярости: этот упрощенный и грубый сценарий маловероятен. Но то, что Каталина умерла насильственной смертью, не стоит исключать. Что нам известно о женской ревности в напряженной атмосфере гарема? Что нам известно о приближенных, податливых на подкуп? Что нам известно о способности Эрнана манипулировать людьми? Что нам известно о степени затруднений, вызванных нежданным приездом Каталины?

Безвременная кончина Каталины Хуарес, не оставившей потомства, оказалась для Кортеса как нельзя кстати. Малинцин была на последнем месяце беременности и вскоре родила мальчика, окрещенного Мартином. Назвав свою первую дочь именем матери – Каталина Писарро, Эрнан теперь дал своему первому сыну имя отца – Мартин Кортес. Оба первенца были метисами – древо Кортесов пустило побеги на новой почве. Эрнан воплотил свою мечту.

Примерно в это же время, где-то в 1524[154] году у Кортеса родился еще один сын. Матерью стала одна науанская принцесса, известная нам только под испанским именем донья Эрмосилья, приведенным автором Диасом дель Кастильо.[155] Но кого же еще в те времена могли величать доньей в Мехико, кроме ацтекских принцесс? Этого второго сына-метиса Кортес наречет Луисом де Альтамирано, почтив в этот раз материнскую ветвь своего генеалогического древа. В 1529 году папа Климент VII признает под этим именем ребенка законным, наряду со старшими детьми – Каталиной Писарро и Мартином Кортесом. Кортес уже трижды смешал свою кровь с индейской: он обручился с Новым Светом.

Другой важный элемент процесса креолизации Мексики состоял в обращении индейцев в христианство. Но и в этом вопросе Кортес повел себя весьма оригинально. Даже не помышляя о полном искоренении языческого прошлого, конкистадор очень скоро осознал, что не добьется христианизации Мексики, пока не захватит все святилища индейских культов. Поэтому первое время он не строил церквей в обычном понимании этого слова, stricto sensu, а просто приспосабливал для католических богослужений древние языческие храмы. Наблюдая, с какой скорбью взирали тотонаки на разрушение идолов главного святилища Семпоалы, он пришел к убеждению, что христианство не сможет пустить корней на этой земле, если не сольется с тысячелетними языческими традициями. Но для насаждения своего рода христианской формы идолопоклонства Кортесу требовались широко мыслящие служители культа.

Для Кортеса сила христианства заключалась в альтруизме и терпимости ко всем. Он был чужд инквизиторского мракобесия и отстаивал собственное гуманистическое и либеральное видение католицизма. Единственным требованием к индейцам, принимающим христианскую веру, был отказ от человеческих жертвоприношений. И дело не в самом духе жертвенности, а в его физическом воплощении. Христианство также принадлежит к жертвенным религиям, и месса представляет собой не что иное, как символическое воспроизведение жертвы Христа. Но именно этот переход от реальности к символу и воспринимался как культурное достижение, достижение цивилизации, и не могло быть и речи о возврате на три тысячи лет назад в эпоху, когда финикийцы приносили Ваалу человеческие жертвы, а иудеи забивали быков и баранов.

Кортес сумел подобрать достаточно церковнослужителей, интеллектуально готовых к обращению мексиканцев. И это не простое везение: Кортес принадлежал к оппозиционному движению, зародившемуся в Эстремадуре в начале XVI века, и его начинание получило широкую поддержку францисканцев. Благодаря личным и семейным связям Эрнан установил контакт с учениками брата Хуана Гваделупского, апостола монахов-реформаторов, призывавших вернуться к обету бедности, которым когда-то отличался этот орден, основанный Франциском Ассизским. Эти францисканцы-реформаторы обосновались в Эстремадуре, где они образовали сообщество, получившее название кустодии Святого Габриэля, которая позже будет преобразована в автономную провинцию. Не стоит и говорить, что все они крайне негативно относились к служителям официальной церкви, епископами которой становились вельможи, не уделявшие должного внимания духовным занятиям и не желавшие расставаться с богатством, которое считалось нищенствующей братией несовместимым с проповедью слова Господня. Но эти монахи вовсе не были изолированной группировкой на интеллектуальной сцене того времени и располагали связями в высших эшелонах власти, как при дворе Карла V, так и в самом Ватикане. Поэтому по ходатайству Кортеса миссия обращения в христианство Новой Испании была официально доверена эстремадурским францисканцам из провинции Святого Габриэля. Буллой «Exponi nobis fecisti»[156] от 9 мая 1522 года папа Адриан VI, Адриан Утрехтский (тот самый, которого Мартин Кортес сумел убедить в обоснованности действий своего сына), предоставил им самые широкие полномочия. Другими словами, Адриан VI поручал друзьям Кортеса основать мексиканскую церковь.

Первая миссия, отправившаяся в Мексику, состояла из двенадцати монахов, очевидно, для имитации двенадцати апостолов Христа. Руководство осуществлял брат Мартин из Валенсии, один из вождей гваделупанистского движения. До назначения руководителем миссии он был настоятелем монастыря Святого Франциска в Белвисе. А Белвис – феод Монроев. Да и сам белвисский монастырь, ставший колыбелью францисканских диссидентов, основали в 1509 году Франсиско де Монрой, седьмой по счету сеньор Белвиса, и его супруга Франсиска Энрикес.[157] У Кортесов даже церковные дела попадали в разряд семейных.

В ноябре 1523 года двенадцать миссионеров собрались в Белвисе, откуда пешком направились в Севилью. 25 января 1524 года они сели на корабль в Санлукаре-де-Баррамеда.

По пути они надолго задержались в Санто-Доминго, где смогли оценить реалии колониальной жизни на островах. От местных францисканцев и светских властей они узнали о восстании Энрикильо, сына касика сьерры Баоруко.[158] В детстве Энрикильо воспитывался францисканцами Санто-Доминго, обучившими его читать и писать по-испански. Став касиком после смерти отца, он претерпел столько унижений от испанцев, что в конце концов поднял мятеж в 1519 году. Это восстание, ставшее лебединой песней племени морибондов, явилось для францисканцев серьезным испытанием. В основе организации миссий в Санто-Доминго лежала идея приобщения индейцев к христианству через обучение. Первые францисканцы обучали детей касиков читать и писать, но преподавание велось на испанском языке. Однако ненависть к испанцам побуждала туземцев отрицать не только язык, но и религию завоевателей. Поэтому у мексиканских миссионеров с самого начала созрела мысль, что они должны отмежеваться от испанцев во всем, включая их язык. Двенадцать монахов будут проповедовать учение Христа индейцам на науатль, не вынуждая тех отрываться от культурных корней, забывая собственный язык.

13 мая 1524 года монахи высадились на мексиканском берегу в Сан-Хуан-де-Улуа и отправились пешком по дороге к Центральному плато. Эти странные испанцы, столь не похожие на прочих в своих простых грубых рясах, покрытых дорожной пылью, немедленно вызвали любопытство индейцев. До францисканцев то и дело долетало: «мотолиния, мотолиния». Брат Торидио де Бенавенте в конце концов поинтересовался, что значит это странное слово. Узнав, что на науатль оно означает – «бедный», монах тотчас поклялся носить прозвище до конца своих дней. Под этим туземным псевдонимом он прославился как один из самых первых летописцев индейской цивилизации Новой Испании.[159]

Прибытие францисканцев отвечало самым сокровенным планам Кортеса. Как только до него дошла весть об их приезде, он послал за ними эскорт и подготовил торжественную встречу. На центральной площади Мехико, рядом с которой возвышался Темпло Майор, тогда еще не снесенный, собралась вся ацтекская знать и толпа любопытных. Кортес с непокрытой головой приблизился к кортежу и, опустившись на одно колено, поцеловал руку Мартину из Валенсии. Военачальники и городские власти один за другим последовали примеру губернатора. Малинче объяснила ацтекам, почему все кланяются этим бедно одетым людям. Власть Бога выше власти земной, ибо природа ее иная.

Портрет Эрнана Кортеса, выполненный по заказу Карла V. Тициан (предположительно).

Человеческое жертвоприношение у ацтеков. Миниатюра из «Кодекса Мапьябеккьяно».

Большой храм Мехико.

Монастырь в Теночтитлане.

Ацтекская скульптура. Национальный музей. Мехико.

Ритуальный ацтекский нож из золота с эмалевым покрытием.

Теночтитлан.

Ацтекская маска жреца бога ночи, которая надевалась во время церемонии в главном храме Мехико.

Типичные игры молодых ацтеков.

Кортес в облачении главнокомандующего.

Походы отряда Кортеса в долину Теночтитлана в 1519–1521 годах.

Меч Кортеса. Королевская оружейная палата. Мадрид.

Портрет Изабеллы Португальской. Тициан. 1548 г.

Портрет Карла V. Тициан. Около 1548 г.

Франсиско де лос Кобос, гофмейстер Карла V.

Толедо.

Кортес преподносит «Новую Испанию» Карлу V.

Антонио де Мендоса.

Франсиско Писарро.

Эрнан Кортес. Неизвестный художник. Оригинал портрета находится в Мехико.

Бог Кецалькоатль несет маис. Каменная ацтекская фигура. Музей Детройта, США.

Ацтекский бог войны, чье имя означает «летящая птица».

Дом, в котором умер Кортес.

Памятник Кортесу в Медельине.

В конце июня Кортес организовал первый теологический диспут Нового Света, на котором сам был председателем. Обмен мнениями между первыми двенадцатью францисканцами и вождями Мехико-Теночтитлана в ходе этих знаменитых Мексиканских коллоквиумов[160] известен нам благодаря Саагуну, который составил свой текст на основе более раннего текста протокола, хранившегося в архивах монастыря Святого Франциска в Мехико. Не говоря уже о патетической и занимательной сторонах этой встречи, следует отметить оригинальный склад ума этих францисканцев, которые претворяли в жизнь концепцию обращения в христианство, разработанную Кортесом. К испанским францисканцам примкнули трое их фламандских собратьев, прибывших в Новую Испанию годом раньше. Среди последних находился некто Петер из Гента – Pedro de Gante, монах-прислужник, который сыграл особую роль в обращении индейцев в христианство.

Было бы утопией полагать, что пятнадцать францисканцев могли осуществить массовое обращение в католицизм пятнадцати миллионов индейцев Центрального плато. Главное то, что Кортес сумел убедить первых миссионеров в успехе его метода. Несмотря на неудачи первых шагов, история доказала правоту Эрнана. Индейцы приняли креольский католицизм, достаточно самобытный, чтобы устроить мексиканцев, и достаточно христианский, чтобы не навлечь на себя обвинения в схизме со стороны Ватикана.

Кортес, энкомьенда и рабство

Противники Кортеса с самого начала пытались приклеить к нему ярлык поработителя и феодала из-за его позиции в отношении дворянского поместья – энкомьенды (encomienda) и земельных наделов – репартимьентос (repartimientos). На этом вопросе необходимо остановиться, так как, не взирая на его остроту, он так никогда и не был рассмотрен со всей глубиной. Заметим сразу, что вопросы о рабстве и энкомьенде никак не связаны друг с другом и должны обсуждаться отдельно.

Начнем с рабства. В XVI веке вопреки всем законам морали рабство в Европе было узаконено и широко распространено. Рабов имели все состоятельные люди, будь то дворяне или купцы, короли или епископы, ремесленники или банкиры. Держать при себе домашних рабов было в то время так же естественно, как сегодня пользоваться услугами секретарши. Вместе с тем действовало «ограничение», состоявшее в запрете на обращение в рабство христиан. Рабов было два типа: военнопленные или осужденные повстанцы и купленные рабы, которые были порабощены еще в своих родных краях и затем были перепроданы.

В доиспанской Мексике рабство было также широко распространено, и Марине ли было этого не знать. Можно не сомневаться, что она красочно и захватывающе описала Кортесу картину жизни в Центральной Америке. Но оригинальность науа заключалась в том, что рабство могло быть… добровольным. Любой, по своим сугубо личным мотивам, имел возможность продать свою свободу хозяину; получив деньги, он мог оставаться свободным, пока хватало вырученных средств; затем он заступал на службу хозяину; с этого момента он терял имя, то есть свою судьбу, чтобы отныне разделить судьбу своего владельца. Добровольное рабство в сущности было передачей обязанностей; раб (тлакотли) освобождался от всех обязанностей гражданина перед государством, чтобы ограничиться выполнением кабальных обязательств перед «частным собственником». Каким же суровым должен был быть государственный контроль, чтобы такая форма уклонения могла стать привлекательной! Но в Центральной Америке существовало также и рабство, близкое к тому, что было известно в Старом Свете: рабство военнопленных, обычно заканчивавших жизнь на жертвенном алтаре, и «коммерческое» рабство, основанное на принуждении, которое открывало широкую дорогу всяческим злоупотреблениям. Родители могли продать в рабство собственных детей как ради наживы, так и в счет уплаты налогов: вместо денег можно было откупиться рабочей силой.

А как Кортес относился к этим рабовладельческим традициям? Он принимал их, как принимал общественное устройство того времени. Но почему? Только не из слепого конформизма и нежелания нарушать установившийся порядок. Он хотел обратить Мексику в христианство, и не мог же он своими руками лишить себя столь мощного фактора успеха, как освобождение из рабства через крещение. Без лишней огласки Кортес предложил миссионерам решение: рабство индейцев само исчезнет, как только они примут христианство. В сохранении рабовладения в действительности заключался тайный стимул к обращению в новую религию, так что дело здесь вовсе не в моральной склонности Кортеса к рабству, которое тот никогда не защищал, впрочем, как никогда и не преследовал.

Проблема энкомьенды носит совсем другой характер. Она связана прежде всего с экономической организацией Новой Испании. Не стоит подходить к этому вопросу с этических позиций, поскольку он лежит исключительно в сфере политики. Нельзя упускать из вида, что Кортес никогда и в мыслях не имел превратить Мексику в испанскую колонию. Он занял простую и понятную позицию: чтобы избежать вымирания населения Новой Испании по катастрофическому сценарию Эспаньолы и Кубы, надо было сохранить на местах все традиционные социальные структуры, не касаясь экономико-политической архитектуры системы. Конкистадор благодаря Марине достаточно быстро понял принципы функционирования экономической машины ацтеков, имеющей трехуровневую организацию: деревня, город и центральная власть. На каждом из этих уровней обеспечивалось направление индивидуального вклада на общее благо группы; сам вклад выражался в трудовом налоге, напоминающем средневековую барщину; это могли быть и сельскохозяйственные работы, строительство инфраструктур, охота и рыболовство, обработка сырья, производство ремесленных изделий, ткачество и пр. Другими словами, все жители Центральной Америки привыкли распределять плоды своего труда между личными и общественными нуждами. Поэтому Кортес ограничился тем, что занял место тлатоани, и повсюду заменил местных царьков своими соратниками по конкисте. Смещенные правители были приняты на содержание лично Кортесом, который разработал эффективную систему придворной службы.

Система энкомьенд, столь близкая всем испанским духовно-рыцарским орденам, теоретически могла вписаться в ацтекский мир, не вызвав ни малейших потрясений: вместо работы на науанского господина, индейцы точно так же трудились бы на заморского сеньора, вот и вся разница. Кортес убил бы одним выстрелом сразу двух зайцев: наградил бы соратников за участие в конкисте, превратив их в знатных сеньоров, и сохранил бы на месте население, не задев чувствительно его интересов. Система позволяла индейцам вести привычный образ жизни, а конкистадорам собирать доход. При этом Кортес не мог удержаться, чтобы не расширить свои собственные земельные наделы (репартимьентос) до старых границ владений прежних индейских правителей.

Кортес вел себя как настоящий король, что не могло не вызывать раздражения у испанской короны. Это так, но он пошел еще дальше. С апреля 1522 года губернатор Новой Испании присвоил себе право распределять все земли между испанскими владельцами по своему усмотрению. Причем далеко не каждый испанец мог получить надел, а только тот, кто участвовал в конкисте. Эрнан категорически отказывался давать землю не проживающим в Мексике испанцам и установил для колонистов планку в восемь лет пребывания в Новой Испании, что было больше срока, определенного когда-то Овандо в Санто-Доминго. Наконец, он законодательно ввел квоты обязательного производства ряда продуктов, таких как, например, виноград и пшеница, требовал сохранения традиционных культур – маиса, помидоров, стручкового перца или сладкого картофеля, при этом широко практиковал выращивание вывезенных из Испании сортов овощей и фруктов.[161] Если к этому добавить и заботу Кортеса о выведении местных пород скота и лошадей, то конечную цель конкистадора нетрудно разгадать: он стремился к полной экономической самодостаточности.[162] Экономическая независимость от Испании – да это же антимодель колониальной системы! Но все прекрасно понимают, что там, где установилась независимость экономическая, в скором времени надо ждать и независимости политической. Многие при дворе Карла V стали проявлять беспокойство.

Хотя на бумаге система энкомьенд выглядела вполне безобидной для индейцев, Кортес проявлял осторожность. Он помнил, как вели себя колонисты в Санто-Доминго и на Кубе, и не доверял своим людям. Как мудрый администратор, он ввел три «предохранителя», призванных защитить коренное население.

Эрнан был сторонником нормирования и государственного регулирования, поэтому его первой заботой стало ограничение продолжительности рабочего дня для «крепостных» индейцев, то есть для тех, кто должен был отрабатывать барщину помещику-энкомендеро.[163] Прежде всего он запретил труд женщин и детей до двенадцати лет, установил десятичасовой рабочий день. Запрещалось заставлять индейцев работать до восхода солнца; полагался один час перерыва на обед; все работы должны были прекращаться за час до захода солнца.[164] Воскресенье объявлялось выходным днем. Если учесть, что в тропиках световой день составляет в среднем двенадцать часов, то рабочая неделя крепостного-энкомендадо не должна была превышать шестидесяти часов. Для сравнения: рабочая неделя в шестьдесят часов соответствовала трудовому кодексу, действовавшему во Франции в 1900 году! Кортес также обязал энкомендерос кормить своих рабочих, установив дневной рацион в один фунт лепешек «с солью и сладким перцем». Однако вместо того, чтобы вернуться к логике оплачиваемого труда, принятого в Европе, но совершенно нежизнеспособного в Центральной Америке, Кортес разработал систему свободного времени, что позволяло каждому вести нормальную личную жизнь. По его указу период работы на энкомендеро не мог превышать двадцати дней, что соответствовало ацтекскому месяцу, а затем должен был наступить период полной свободы в тридцать дней.

Говоря современным языком, на двадцать рабочих дней приходилось тридцать дней отпуска. Год можно разбить на семь циклов в пятьдесят дней плюс пятнадцать рабочих дней. Из общей суммы рабочих дней надо вычесть двадцать два воскресенья, падающих на двадцатидневные периоды работы на энкомендеро. Итого за год получается сто тридцать три рабочих дня и двести тридцать два дня отпуска. Если рассматривать дни отработки как своего рода налог, то в процентном выражении сто тридцать три дня соответствуют совокупному налогу в 36,4 процента. Примечательно, что в 2000 году во Франции эта цифра в среднем достигала 46 процентов.

Очень удобно представлять Кортеса рабовладельцем и обличать крепостническую сущность энкомьенды, но что в таком случае прикажете думать о современных правительствах, отнимающих почти половину доходов граждан?

Второй «предохранитель» получил свое выражение в так называемой тразе (traza). За этим словом скрывается настоящая политика защиты прав индейцев. В Мехико, подвергшемся тотальной перестройке, испанцам выделялись участки под жилые кварталы (solares) с четко установленным периметром. За пределами этой территории, получившей название traza, испанцам проживать запрещалось. Точно так же Кортес запретил им находиться вне городов. К городам относились поселения с полноценной административной организацией. Кортес хотел тем самым предотвратить возникновение «диких» колоний, затерянных далеко в глуши и вне всякого контроля с его стороны. Осуществлялась своего рода сегрегация наоборот. Кортес пытался помешать распространению среди индейцев вредных моделей поведения. Как военачальник, он знал, чего стоят некоторые из его солдат, среди которых было немало отпетых негодяев, поэтому он стремился любой ценой оградить мексиканцев от дурного влияния. Немалое внимание он уделял и пресечению торговли телом, восстанавливавшей местное население против испанцев. Кортес был намерен предоставить коренному населению полное самоуправление в их селах и городских кварталах, где испанское присутствие ограничивалось бы только представителями власти, имеющими соответствующие полномочия. В этом же духе Кортес запретил испанцам всякую торговлю с туземцами, особенно обмен безделушек на золото и золотые предметы. Это ограничение было направлено против эксплуатации и обмана индейцев бессовестными торгашами, сводившими на нет все усилия конкистадора по созданию нового общества его мечты.

Помимо этого санитарного кордона Кортес делал ставку на деятельность нищенствующих орденов, которые по своему призванию часто вступали в контакты с индейцами. Хотя именно энкомендерос теоретически должны были в первую очередь способствовать христианизации индейцев, на этом поприще по замыслу Эрнана предполагалось сменить их служителям церкви. Кроме того, францисканцы должны были тайно надзирать за испанцами, оберегая коренное население от всякого произвола, насилия и притеснения.

Таков был дух проекта Кортеса, который так и остался утопией, не понятой даже многими его современниками.

Кортес и Испания

Хотя в XVI веке этого слова и не существовало, Кортеса постоянно обвиняли в том, что сегодня принято называть «сепаратизмом». «Он возмущает землю», – говорили в то время или использовали перифразы наподобие «alzar latierra» или «evantarse con la tierra». Под «землей», естественно, понимались жители, которых Карл V требовал объявить его вассалами, а Кортес считал своими сподвижниками. Этот весьма спорный вопрос объединил всех противников Кортеса, да так, что они в своем неприятии конкистадора дошли до слепого преклонения перед политикой короны. Произволу со средневековым или феодальным оттенком противопоставлялась законность короля, пекущегося о благе своих подданных. Это нашло свое отражение не только в восхвалении принципа монархического управления и испанской колониальной системы, но и в демонизации Кортеса сторонниками короля, умело игравшими на контрасте. Поэтому, чтобы понять истинное отношение Кортеса к Испании, которое не стоит путать с отношениями с властью, нам следует проанализировать психологию завоевателя Мексики.

Отношения с родиной были, бесспорно, сложными и противоречивыми. Сам процесс креолизации, который стал главной направляющей всей политики Кортеса, уже с самого начала отдалял его от Родины-матери. И эта позиция, выразившаяся в политике смешения рас, без всякого сомнения, проистекала из глубокого разочарования в Старой Испании.

Эта нелюбовь обращена в первую очередь против испанцев как нации. «Показательно, – открыто пишет Кортес в своей четвертой реляции королю Карлу V, – что большинство испанцев, прибывающих сюда, суть люди грубые, невежественные и дурного нрава, погрязшие в пороке и грехе».[165] Вот какое мнение, лишенное иллюзий, сложилось у губернатора Новой Испании о своих соотечественниках! С тех же критических позиций он относился и к испанской церкви. Кортес оказывал всестороннее содействие нищенствующим орденам, выполнявшим апостолические функции в Мексике, и всеми силами противился установлению постоянной церкви. И объяснял почему: «Если у нас заведутся епископы и прочие прелаты, они не замедлят перенести к нам дурные привычки, свойственные им сегодня. Они воспользуются церковным имуществом, дабы расточить его на роскошь и другие пороки; они пожалуют майораты своим детям и своим родственникам. И хуже всего: коренные жители этих мест знали в прежние времена священников, отправляющих культ и службы, и лица эти были честности и бескорыстия безукоризненного… Что подумают они, видя имущество церкви и службу Господу в руках каноников или прочих святейшеств, которые поведут жизнь невежд и предадутся свободно порокам, как сие вошло у них в привычку сегодня в наших королевствах? Тем преуменьшили бы нашу веру и учинили бы ей великую насмешку».[166]