Его сексуальные отношения

Его сексуальные отношения

I

Женщины не могли сопротивляться притяжению такого прекрасного животного, каким был Амброз Бирс. Это так же верно, как то, что Луна следует за Землёй. Благородные и неблагородные, дамы и их служанки неутомимо добивались Бирса. Но он не был сластолюбцем. Он по природе был моногамом – со среднего возраста до последних дней. Под этим словом я имею в виду, что он обращал внимание на одну женщину и расставался со старой любовью прежде, чем уходил к новой. Я думаю, что за всю жизнь у Бирса было не более тридцати-сорока любовных связей. Какие-нибудь аскеты посчитают, что это безобразно большое число, и станут отрицать мои слова о том, что Бирс не был сластослюбцем. Я отвечу так: Бирс говорил мне, что его сексуальная жизнь продолжалась до пятидесяти восьми лет, поэтому в сравнении с другими здоровыми мужчинами его можно считать целомудренным.

Когда Бирс познакомился со своей первой любовницей, ей было за семьдесят. Это была, кажется, широко образованная женщина. Бирс, несомненно, чувствовал к ней большую благодарность. Он отплатил ей страстной любовью. Она привила ему любовь к литературе, искусству и к гуманитарным наукам. Она не научила его писать, поскольку ни один человек не может научить другого писать. Но она, во всяком случае, показала ему, как преодолеть недостатки ранних опытов (или недостаток опыта), и научила его, как не нужно писать. Кажется, она была привлекательна, даже в своём возрасте, и не потеряла своего обаяния – по его оценке. Они много лет тайно жили вместе. Когда начались эти отношения, Бирсу, вероятно, было пятнадцать, хотя точно я сказать не могу. Он время от времени утверждал, что он постоянно думал о ней. Иногда он верил, что это была единственная женщина, которую он любил, причём безумно. Однажды я предположил, что это страсть так запомнилась ему потому, что это было его первое любовное приключение. Он ответил, что это не так. На самом деле, хотя она была его первой любовницей, это было не первое его увлечение. Затем, после паузы он задумчиво сказал:

«Оглядываясь на свои романы, я понимаю, что чем старше женщина, тем лучше она как спутник жизни. Ничего удивительного! С годами женщина развивает верность, приобретает мудрость и учится управлять собой. В таких отношениях есть аскетизм, который редко можно найти в супружеских отношениях у молодёжи. Непреодолимые естественные законы исполняются без грубой похоти. Основой отношений мужчины и женщины должно быть товарищество, поскольку потворство сексуальным желаниям занимает лишь короткий период даже в самых похотливых романах».

Я так и не узнал и никогда не стремился выяснить, по какой причине распались эти апрельско-декабрьские отношения[105]. Может быть, верный любовник предложил пожилой даме выйти за него замуж, а она отказалась.

В любви Бирс был осмотрителен. Иногда он говорил дамам, которые его добивались: «Дорогая, я был бы рад упасть в ваши руки, но так, чтобы не оказаться связанным по рукам». Он говорил как будто в шутку, но на самом деле всерьёз. Этот афоризм можно найти в собрании сочинений. Он придумал его во время своих ухаживаний. Но я не думаю, что у Бирса был особенно неприятный опыт с попаданием в женские руки. Хотя он рассказывал мне, что одной из причин его переезда из Сан-Франциско в Вашингтон было желание спастись из объятий какой-то женщины (он не раскрывал её имени). Она требовала от него невозможного, например брака. Он боялся посещать Сан-Франциско, и не без причины. Не один раз, когда он был во Фриско, эта дама появлялась у него и требовала, чтобы он на ней женился. Бирс предложил возобновить их непостоянные отношения, но она отказалась, чтобы склонить его к женитьбе. Бирс сказал ей, что она дура. Если бы она приняла его предложение, он без всяких условий женился бы на ней. Это утверждение заинтересовало меня. Мне казалось, что Бирс уже был женат на мисс Кристиансен[106]. Эту женщину, насколько мне известно, он любил долгие годы, любил глубоко и продолжал любить до своего исчезновения.

У меня нет цели перечислять все романы героя этой биографии. Я остановлюсь лишь на тех, что оказали самое существенное влияние на его любовную жизнь, хотя, надо сказать, они не оказали влияния на его литературную работу. Возможно, я должен пояснить, если ещё этого не сделал, что, по-моему, секс был одним из самых слабых побудительных мотивов для Амброза Бирса, для его духа и тела. Его интеллект настолько преобладал, что он не оставлял времени для Афродиты. Его преследовали, изредка он преследовал. Когда его преследовали, то он редко бывал пойман. Как я уже говорил, однажды я заметил Бирсу, что, возможно, его воздержанность в res amatoria[107] соответствовала насильственному воздержанию старых времён. Совсем нет, заявил он почти правдиво и добавил, что даже в молодости находил много других, более интересных развлечений, чем флирт. Любовь, как и другие эмоции, притупляется от долгого использования. С другой стороны, мудрость с годами только растёт, и наслаждение для философа увеличивается.

Бирс был слишком сложен, чтобы откликнуться на обычные способы ухаживания. Но был один метод, перед которым он не мог устоять. Он не понимал этой женской манипуляции. Все дамы, молодые или старые, прекрасные, как Елена, или отвратительные, как Атропос[108], должны были ценить литературную работу Бирса. Чем больше они его умасливали, тем больше он размягчался, тем больше пробуждались в нём любовные инстинкты… или подобие таковых. Этим я объсняю его мимолётные увлечения кретинками, страшилами, невежественными и безнравственными женщинами.

Вспоминаю, как пересолила одна молодая женщина. Бирс терпел её непростительные устные ошибки. Во время ухаживаний он говорил мне, что великолепные писатели часто совершают ошибки в устной речи. Эта женщина, говорил он, была наглядным примером – она как раз писала роман и «разрешила» ему прочитать рукопись. Он прочитал, а потом приехал в Нью-Йорк и сказал мне: «Нил, я больше не посмотрю ни на одну женщину. Я приехал в Нью-Йорк, чтобы попытаться забыть свою ошибку».

II

Все подруги Бирса, которых я видел лично, были уродливы, отвратительны и во всех отношениях непривлекательны. Тем не менее, миссис Бирс, как говорят, была очень красивой женщиной с редким обаянием и по-настоящему благородным характером. Так думал Бирс. Не важно, насколько ценно его мнение, но так думали и другие. Думаю, он её любил – во всяком случае, какое-то время, – а к концу своей жизни он точно ей восхищался. Он говорил о ней только в хвалебных тонах. Но временами, в основном споря со мной о женственности, он для подтверждения своей мысли рассказывал о своих сексуальных отношениях с ошеломляющей свободой. Он раскрывал такие подробности, которые подразумеваются, но никогда не оглашаются.

В этом союзе были рождены три ребёнка – два мальчика и одна девочка. Мне говорили, что мальчики были чрезвычайно красивы и во всех отношениях привлекательны, что их обоих ждало блестящее будущее. Первый, Дэй, погиб в Калифорнии, он был убит на дуэли из-за женщины. Второй, Ли Хант, работал в Нью-Йорке журналистом и умер от брюшного тифа. Дочь Хелен, миссис Исгригг – если Исгригг будет её самым последним мужем – сейчас живёт в Голливуде. Отец и другие родственники называли её Биб.

Бирс описывал мне, как и почему произошёл его разрыв с женой, который через много лет закончился расторжением брака. Кажется, однажды вечером он, глядя на молодую прекрасную жену, мать троих его детей, не выдержал укоров совести и рассказал ей правду о развлекательной поездке по южной Европе, которую он совершил с одной молодой женщиной. Раньше он уже рассказывал ей об этой поездке, которую совершил, когда жил в Лондоне, но представил всё так, будто он ездил один и это надо было ему для работы. Тогда она ему поверила. Теперь он решил признаться. Когда он рассказывал мне эту историю, он, злобно ругаясь, говорил, что на свете не было и никогда не будет такого дурака.

Его признание подтвердило мои мысли, что Бирс очень мало знал о женской психологии. Он не мог предсказать, как женщина поведёт себя в том или ином случае.

Миссис Бирс выслушала историю о любви своего мужа к другой женщине, не проронив ни слова, а затем тихо вышла из комнаты. Её молчание должно было остановить его длинный рассказ. Но он, казалось, пустил в ход всё своё красноречие, когда распространялся об очаровании своей любовницы – так ласково, как будто это могло смягчить оскорбление. Он говорил мне, что, произнося эту тираду, он проклинал себя всеми словами, но победил его инстинкт повествователя. Миссис Бирс вышла из комнаты, чтобы никогда не вернуться.

Свою реакцию на разрыв он описывал так:

«Нил, вы понимаете, я уже привык к браку, а я уже говорил, что эту привычку очень сложно преодолеть. Я видел мужчин, приверженных к алкоголю, опиуму и табаку. Но я потратил годы, чтобы победить необычное желание, которое заставляло меня возобновить супружеские отношения».

Он тяжело сглотнул, как будто у него пересохло в горле.

Думаю, он больше не видел свою жену. Но я знаю, что он добровольно обеспечивал её деньгами, пока она не умерла – это случилось за несколько лет до его смерти. Перед тем, как она «отошла» (как сказали бы эддиисты[109]), суд вынес постановление о разводе по той причине, что один супруг оставил другого. Другой причины быть не могло.

Бирс не говорил мне, что добивается развода. Я узнал о постановлении суда через несколько месяцев после того, как оно было вынесено. Бирс с досадой упомянул о нём. Когда он рассказал мне обо всём, миссис Бирс уже умерла. Судьба жестока, сказал он. Если бы он знал, что она умрёт после развода, он не дал бы хода этому делу.

«Но зачем вы вообще добивались развода? – спросил я. – Её доход не изменился. Вы сказали, что не хотели жениться снова».

«Ну-у-у… – протянул он, пытаясь выдумать оправдание. – Было несколько девушек, которых я приглашал поужинать, и я подумал, что будет лучше, если я буду бракоспособен».

III

Описание разрыва, который завершился расторжением брака, существенно не отличается от того, что рассказывал мне – и не раз повторял – сам Бирс. Но после того, как я дописал свою книгу, вышел «Америкэн Меркьюри» за февраль 1929 года со статьёй Кэри Макуильямса[110] «Амброз Бирс», где изложена такая версия:

«Бирс разорвал отношения с женой в 1891 году, когда оставил семью дома в Сен-Хелене и переехал в Обёрн. Причиной разрыва была обычная несовместимость. Жена Бирса была прекрасной женщиной, но она придерживалась общепринятых, консервативных взглядов и, вероятно, стремилась к успеху в обществе. Бирс всегда говорил, что он не хотел разводиться с ней и не разводился. Одному из самых старых и самых лучших друзей он рассказал, что никогда не думал о другой женщине. То восхищение, которое питал к миссис Бирс её муж, не подлежит сомнению. Но она не понимала его стремлений и в 1904 году в Лос-Анджелесе подала на развод. Через три недели после того, как был получен развод, она умерла».

Я согласен, что описание Макуильмса правдиво, и я не сомневаюсь, что протоколы суда подтвердят то, что это миссис Бирс дала ход делу. Но Бирс точно говорил мне, снова и снова, что это он подал прошение по причине несовместимости. Он не мог выразить свою скорбь из-за того, что миссис Бирс умерла через несколько недель после того, как было вынесено постановление суда. Он не ждал её смерти, чтобы избавиться от брачных уз. Тем не менее, несмотря на старую поговорку falsus in uno, falsus in omnibus[111], я верю в историю Бирса о том, что его разрыв вызван его признанием, когда он опрометчиво раскрыл тайну и воспевал другую женщину. Он так часто рассказывал мне эту историю, с такими подробностями, так часто перемежал её множеством обращённых к себе ругательств, что у меня нет сомнений в её правдивости.

Я считаю, что Бирс получил развод для того, чтобы жениться на женщине, к которой он был горячо привязан – на мисс Кэрри Кристиансен. Обычно он называл её своим «Гадким утёнком». Я буду иногда вспоминать об этом прозвище. Ещё он неправильно называл её своим «секретарём», хотя она никогда не была его секретарём. Он делал так, чтобы избежать сплетен. Она родилась в 1874 году и была на тридцать два года младше Бирса. Они близко общались с самого её детства. Примерно с 1896 года до исчезновения Бирса в конце 1913 года они обычно жили под одной крышей в разных, но в смежных или соединённых комнатах. Недавно она умерла и, насколько я понимаю, не оставила близких родственников.

Есть хорошая причина, почему Бирс и мисс Кристиансен могли тайно пожениться в Роквилле, который находится рядом с Вашингтоном, но в Мэриленде – своего рода в Грета-Грин[112]. Молодая женщина несколько лет занимала выгодное место учительницы в вашингтонской школе. Брак для неё был риском. Из-за скромных доходов Бирса и его преклонного возраста для неё было бы глупостью оставлять место в школе. Она могла остаться вдовой. У неё были свои семейные заботы – она помогала своим близким родственникам. Я ещё не определился, насколько это правдоподобно. Но я подозреваю, что если брак был заключён, то в Роквилле. Конечно, я не стану изучать документы этого города, чтобы обнародовать записи об их браке. Я не хочу влезать в чью-либо личную жизнь.

Кстати, Гадкий утёнок считалась незамужней и никогда не вышла замуж.

Несмотря на чувства Бирса к этой его последней возлюбленной, к его Гадкому утёнку, о которых он часто говорил мне, я думаю, что она любила его только как отца. Моё мнение подтверждает то, что она не ревновала Бирса к женщинам, но ревновала к мужчинам. Она, кажется, ревновала Бирса ко всем мужчинам, которые проявляли к нему хоть какую-то привязанность. Она относилась к ним с подозрением и сумела разорвать его дружбу с очень многими из них. Несомненно, она сделала всё возможное, чтобы Бирс порвал со мной, но она в этом не преуспела до выхода собрания сочинений. Она производила свои махинации скрытно, тайно. Не сомневаюсь, что друзья и знакомые Бирса, кроме меня, не подозревали о её цели. Он сам не подозревал. К людям, которые не были его друзьями, а были просто знакомыми, она относилась с недоверием, как будто они имели целью использовать его с какими-то неявными целями. Я не чувствую к ней никакой обиды. Но из тех мужчин и женщин, которых я знал, она не нравилась никому, за исключением Бирса. Вы можете не поверить, что я не обижен на неё, если я скажу, что она была одарена весьма средней физической и психической привлекательностью. Её манерам не хватало обаяния, она была лишена остроумия и вообще чувства юмора. Она была плохим собеседником, она редко разговаривала, не высказывала своих мыслей и комментировала чужие только по необходимости. Как и остальные возлюбленные Бирса (за исключением миссис Бирс), она вряд ли привлекла бы какого-то мужчину. Она явно не была сексуально привлекательна, и это, кажется, чувствовали все мужчины, кроме Бирса.

Пыль от мела она не стряхивала с плеч и тогда, когда выходила из класса. Она постоянно враждовала со школьными попечителями. Родители жаловались на отклонения от программы и на нехватку обычной тактичности. Но она идеально готовила проклятые гренки с сыром и разогретое пиво… если вам по вкусу такие лакомства.

Подозреваю, что она (если она не выходила за Бирса) решила вовсе не выходить за него замуж. Она пришла к выводу, что её надежда на брак с каким-то мужчиной может никогда не осуществиться, пока продолжаются её близкие отношения с Бирсом. Они занимали соседние комнаты в одном жилище в Вашингтоне. Двери их комнат находились напротив, а между ними был коридор. В квартире жило четыре человека: несколько комнат занимала хозяйка со своим мужем, Бирс занимал две, Гадкий утёнок – одну. В квартире была одна ванная комната, которой пользовались все жильцы. Бирс и Гадкий утёнок посещали комнаты друг друга в любое время дня и ночи. Бирс говорил, что в таких случаях двери их комнат были всегда открыты. Они заходили друг к другу бесчисленное количество раз, и я сам это видел, когда был у него в гостях.

Позвольте мне оговориться: я не считаю, что их отношения нарушали какие-то нормы.

К окончательному разрыву они шли несколько месяцев. Бирс не поехал с ней в Сэг-Харбор на летние каникулы 1913 года, хотя за год до того он ездил с ней. Во всяком случае, насколько я знаю. По пути она навестила свою семью, и я заметил, что она казалась расстроенной, хотя держала себя под контролем. Бирс приехал в Нью-Йорк, пока она не успела вернуться в Вашингтона. Она, видимо, предугадала его намерения и телеграфировала мне, попросив найти для неё комнату в отеле, что я и сделал. Она уехала из Нью-Йорка рано утром в день прибытия Бирса.

«Ну, – сказал он после того, как мы в тот день позавтракали, – я должен ехать к моему Гадкому утёнку».

«Но эта дикая утка уже улетела, – прервал я. – Уехала в Вашингтон».

Он был выбит из седла и, кажется, не знал, что делать дальше. Он не просил совета, а я не предлагал. Но он остался на несколько дней, много пил и, кажется, сильно страдал.

Бирс приехал в Нью-Йорк ещё и для того, что попытаться уговорить меня поехать с ним и с Гадким утёнком на поля сражений, взяв какую-нибудь подходящую спутницу (он уже целый год уговаривал меня в письмах). Подозреваю, что он хотел разжечь интерес мисс Кристиансен, напомнив ей о своей героической молодости. У этой поездки были, конечно, и другие причины. Он хотел поспорить со мной насчёт планов кампаний, стратегии и тактики и тех способов, которые должны были использовать генералы Конфедерации, чтобы помешать успеху федеральных командующих. Я отказался ехать. Я недавно основал «Нилс Мансли» и, кроме того, разрабатывал ещё несколько крупных литературных предприятий. Он был и разочарован, и оскорблён.

IV

Я с неохотой подхожу к следующей теме. Я предпочёл бы умолчать о ней, но молчание было бы неправильно истолковано. Я не говорил бы ничего, если бы ничего не было напечатано. Но, как мне говорили Бирс и другие, в печати ему были предъявлено несколько обвинений. Вернее, одно обвинение было напечатано несколько раз. Если Бирс не был сластолюбцем, что я подтверждаю, то невозможно, чтобы он имел склонность к сексуальным извращениям. Из тех, кто знал Бирса, никто не мог поверить в то, что он виновен в неестественных сексуальных действиях. Когда он впервые прочитал скрытое обвинение, он почувствовал такое отвращение, он был настолько выведен из себя, что он, схватив револьвер, приехал в Сан-Франциско и направился к дому своего обвинителя. Его остановил друг.

«Куда вы идёте?» – спросил он.

Предварив ответ длинным ругательством, Бирс сказал, что идёт убивать клеветника, и назвал его имя.

«Остановитесь! – сказал его друг. – Вы же не сможете убить калеку, прикованного к постели. Никто не сможет».

Тогда Бирс впервые узнал о физическом состоянии бедняги. Этот человек считался хорошим писателем. Бирс высмеивал его в памфлетах, чем и довёл до ожесточения. Бирс уехал домой.

Как только я дописал предыдущий абзац, я узнал, что сейчас в наборе несколько ссылок на это грязное обвинение. Ни одной из них не следует доверять. Приведу, для примера, выдержки из письма, собственноручно написанного Бирсом и опубликованного в «Письмах Амброза Бирса» под редакцией Берты Кларк Поуп[113]. Письмо было отправлено 13 июня 1903 года из Вашингтона и адресовано Джорджу Стерлингу.

«Нет, я не расквитался с <…> в «Обликах праха». Его оскорбление требует другого типа наказания, и пока я с ним не встречусь, он останется ненаказанным. Как-то я поехал в Сан-Франциско, чтобы наказать его (это было сгоряча), но <…> из «Уэйв» рассказал мне, что этот человек безнадёжно болен, что он страдает динамической атаксией[114]. Я всегда верил в это, пока не получил письма от вас и от Шеффа[115]. Это не так? Или было не так? Если это не так, то у него есть хорошая причина считать меня трусом, поскольку за такие оскорбления убивают. Но, конечно, нельзя убивать больных, не важно, за какое оскорбление. Я бы очень хотел знать, действительно ли <…> соврал мне. Он всегда строил из себя преданного друга».

Кажется, хорошо понятно, почему многие мужчины (и многие женщины) борются с этим гнуснейшим оружием, с этой низкой клеветой, которой не сможет противостоять ни один человек, поскольку никто не сможет доказать обратное. Многие великие люди сталкивались с таким обвинением… или, скорее, намёком. Такая клевета не часто попадает в печать даже в скрытом виде. Если же она опубликована, её, конечно, раскопают будущие исследователи Бирса. Поэтому я чувствую себя обязанным показать происхождение этого обвинения и выразить своё мнение об этой абсолютной фальшивке. Каждый человек, который знал Бирса, верит, что это всего лишь нелепая ложь.

Был некий враг – язвительный, низкий враг, – который использовал любой яд как оружие и пытался подвести какое-то основание для этой лжи. К сожалению, Бирс несколько раз упоминал об этом преступлении среди своих знакомых. Об этом преступлении мужчины редко говорят в своём кругу, а он говорил о нём с лёгкостью, превращая его в предмет шутки. Например, он часто рассказывал, как однажды вечером вся его обычная компания собралась в таверне «Майтр», и кто-то упомянул о неприличном преступлении и о знаменитом деле, которое тогда рассматривалось в суде. Это было не дело Уайльда, которого судили много лет спустя. (Почему вообще английское правосудие столь часто опускается до таких дел?)

«Я раньше не слышал о таком преступлении!» – совершенно искренне сказал Бирс.

Тогда Том Худ своим неподражаемым голосом протяжно произнёс:

«Этот джентльмен имеет в виду вот что: он раньше не слышал, что это преступление».

Эту «шутку» Бирс часто повторял.

Другой анекдот такой. Несколько лет назад один почтенный сенатор США (он всё ещё жив и приближается к столетнему рубежу) женился на женщине, которая была в два раза его младше. После церемонии молодожёны, как происходит в таких историях, удалились в брачные покои. Первый вопрос, который задала жена своему престарелому супругу, был такой:

«Сейчас, когда мы женились, милый, расскажи, почему Оскара Уайльда посадили в тюрьму? Я всегда хотела это знать».

Жених, конечно, как джентльмен соврал. Хотя его ответ был достаточно целомудренным для его возраста, его нельзя напечатать в этой книге. Бирс часто рассказывал эту историю. Несомненно, тема сексуальной развращённости забавляла его, как и все патологии. Но когда он упоминал это правонарушение вне суда, он открывался для нападок не слишком щепетильных врагов.

V

На самом деле, у Бирса были очень красивые отношения с женщинами, особенно с молодыми девушками, когда он не думал о сексе. Девичья невинность сильно привлекала его. Он говорил, что есть три чётко очерченных пола: мужчины, женщины и девушки. Одна девушка (ей было, может быть, шестнадцать-семнадцать лет) сильно интересовала его. Она с самого рождения была слепоглухонемой калекой. И всё же эта девушка, говорил Бирс, писала стихи, превосходившие Чаттертона[116], и прозу редкого обаяния и красоты. Я никогда не видел ни её поэзию, ни её прозу. Он нежно заботился о ней, как будто это была его дочь, и после её смерти закрыл ей глаза. Он поддерживал её при жизни и похоронил после смерти – вернее, по его настоянию её тело было кремировано. Она была для него посторонним человеком. Это была красивая, отцовская любовь.

VI

Бирс утверждал, и я думаю, он не врал, что он никогда не уводил чужую жену или чужую любовницу. Он думал, это всё равно, что украсть чужой кошелёк.

«А у меня нет таких сомнений, – сказала некий юноша, который считался гением, но был безнравственный, как кролик. – Мне кажется, что когда человек отказывается от жены или любовницы друга, которая сама предлагает ему себя, то он хочет переиосифить Иосифа[117]».

«Мой ответ, молодой человек, – сказал Бирс, – можно найти в этом вопросе: что для человека дороже – его жена (или любовница) или его бумажник?»

Бирс, кажется, соблюдал кодекс поведения в своих романах – кодекс всех опытных мужчин, которые считают себя людьми чести. Насколько я знаю, соблюдал. В этой связи он однажды рассказал анекдот о бывшем губернаторе Алабамы, позднее бригадном генерале (впрочем, я уверен, что у Бирса не было незаконных детей). Губернатор избирался на второй срок и выступал перед публикой. Один слушатель – верный последователь Иисуса в церкви и отец множества незаконных детей вне её – с великим возмущением перебил оратора.

«Губернатор, – спросил он, – что вы делаете со всеми своими ублюдками?»

«Даю им образование! – отозвался губернатор. – А что вы делаете со своими?»

Ответ помог губернатору выиграть предварительные выборы, поскольку он и штат поддерживали образование.

Если бы у Бирса был незаконный ребёнок, он относился бы к нему как к рождённому в браке, а к его матери – как будто она была его женой.

VII

Однажды я спросил:

«Майор, исходя из вашего опыта и ваших наблюдений, скажите: какая женщина более безнравственна, замужняя или незамужняя?»

«Нет разницы, – ответил он. – У них не больше различий, чем вы сможете найти, если поставите их рядом. Потенциально они все безнравственны. Но если вы спросите, какую легче соблазнить, то я скажу, что незамужнюю. Ею движет чрезмерное любопытство, а останавливает лишь страх перед последствиями. А у замужней женщины нет любопытства, и её материнский инстинкт сильнее сексуального. Замужняя женщина неохотно совершит поступок, из-за которого её ребёнок получит дурную репутацию. Но, в любом случае, всё, что вам надо сделать – это дать женщине полюбить вас, и она упадёт в ваши объятия».

Как-то один молодой осёл в моём присутствии спросил Бирса, объясняет ли он свой успех у дам своим «физическим обаянием».

«Нет», – искренне ответил Бирс. У него не было тщеславия, и он никогда не придавал значения своей внешности.

«Тогда чем вы объясняете вашу сильную привлекательность у другого пола?» – спросил длинноухий болван.

«Сэр, – отозвался Бирс, – своей славе, только и всего. Но, молодой сэр, заметьте, я ухожу с ринга, когда на него выходит Джим Джеффрис[118]. Для жещин слава вянет перед дурной славой. Любопытство женщины, её чувственность, нежность, её духовную сущность больше привлекает боксёр, а не писатель. Это верно даже в отношении поэтов. Слава что-то значит для женщины, – продолжил он задумчиво, – много значит. Но дурная слава значит намного больше. Это её жизнь, её любовь, её надежда на рай. Слава стоит на втором месте».

Он говорил почти серьёзно.

Любовные делишки этого молодого человека, этого увальня, скорее, раздражали, чем забавляли Бирса. Бирс не любил увальней. Особенно не любил увальней из колледжа.

«Шумные, неуклюжие, незрелые, глупые, ленивые. Чёрт-те что!»

Однажды вечером, забыв об этой неприязни, я пригласил Бирса на самый шумный спектакль в Нью-Йорке. Кажется, он назывался «Колледж вдов». Бирс просидел всё представление, но, в основном, слушал музыку, поскольку я сказал ему, что ближе к концу студенты исполнят «Баркароллу» из «Сказок Гофмана»[119]. Он всегда наслаждался этой композицией Оффенбаха.

Я вряд ли смогу вспомнить, чтобы он думал о влюблённых пятнадцатилетних девушках. Возможно, он не связывал любовь с этим третьим полом.

VIII

Бирса обычно сильно интересовали и забавляли беспорядочные (хотя и частые) романы его молодых друзей. Кое-кто из них по секрету сообщал ему о своих приключениях и получал поддержку Бирса. Он давал возлюбленным, как мужчинам, так и женщинам, здравые советы, помогал в их делишках, защищал их и придумывал способы, как им спастись из запутанного положения.

«Но ваши супруги гораздо более очаровательны, чем те, кого вы так страстно преследуете, – говорил он. – Почему бы вам не закруглиться и не пойти домой к жёнам?»

Нередко эти романы были чреваты физической опасностью и для Бирса, и для участников. Это лишь добавляло пикантности. Один такой случай был особенно примечателен. Хотя основной участник (Джордж Стерлинг) сейчас мёртв, я упоминаю его имя, поскольку обычно его считают безнравственным, как Поль Верлен, а в Калифорнии называют таким же великим поэтом, как этот француз. Так вот, этот Дон Жуан без памяти влюбился в некую калифорнийскую девушку. Она обладала тем типом красоты, который можно найти в Боуэри[120]. Она была почти неграмотна, жевала жвачку, редко принимала ванну, одевалась как какой-то сценический персонаж и была груба, как официантка с Кони-Айленд. Когда я пришёл познакомиться с ней, она показалась мне похожей на тех девиц, что подают пиво и «резиновые сэндвичи» в кабачках на Кони. Но Джордж считал её воплощением всех девичьих прелестей… какое-то время.

Калифорнийский поэт легко завоевал девушку. Тем не менее, скоро начались сложности. Жена Стерлинга узнала о романе и пригрозила, что уйдёт от него. Более того, возлюбленный уже устал от своей подружки и искал, но не находил способ избавиться от неё. «Она сгорала от страсти», как говорил Джордж, и отказывалась оставлять его. Она заявила, что если от неё уйдёт, то она застрелит его, а потом убьёт себя. Нет сомнений, что она выполнила бы угрозу. Так думал Бирс. Так думал и Стерлинг, который каждый день писал письма майору и просил его совета. Бирс преложил скрыться, но сомневался, что это поможет.

Стерлинг сбежал из Калифорнии. Он сел на поезд и уехал на восток. Его леди села на следующий поезд и пустилась за ним в погоню. Скоро она оказалась в жилище Бирса. Бирс понимал, что она может к нему прибыть, и подготовился. Она сказала, что если он не предъявит её героя, она пошлёт пулю в его «башку», и он считал, что она бы так и поступила. Затем она пригрозила убить всех в Вашингтоне, Нью-Йорке и в других городах, где беглец мог укрыться от её правосудия. Бирс заверил её, что Джорджа нет в Вашингтоне. Со своим мрачным чувством юмора он «перевёл стрелки», сказав, что её возлюбленный уехал в Нью-Йорк, чтобы передать мне какую-то рукопись. На следующий день она появилась в моей квартире. Её глаза сверкали, её грудь тяжело поднималась. Она потребовала указать, где её добыча. Я сумел убедить её, что не видел беглеца больше года и ничего не знаю о его местонахождении. Она провела в Нью-Йорке несколько недель, обходя всех издателей, одного за другим, но, насколько я знаю, поиски оказался бесплодными. Ни я, ни Бирс так и не узнали, как Стерлинг вышел из этого положения.

IX

Однажды вечером, когда мы с Бирсом были в Ричмонде, мы ужинали в «Джефферсоне». Одна очень красивая молодая женщина за соседним столиком начала строить глазки Бирсу. Её напор иссяк через несколько минут из-за того, что Бирс не отвечал на него. Дама отступила с поля боя. Когда мы с Бирсом проводили время за сигарами и ликёром, он сказал:

«Знаете, Нил, я склонен думать, что женщинам секс нужен больше, чем мужчинам. Когда-то я воображал, что женщины не придают большого значения сексу – во всяком случае, девушки. Когда я дожил до среднего возраста, я понял, что в сексе все равны. Женщины, даже девушки легко отзываются на похотливое желание мужчины. Мужчине не нужно прилагать стараний, чтобы разжечь в женщине желание – они оба хотят одного и того же. То, что мужчины обычно не знают этого до пятидесяти лет, спасает мир от всеобщей проституции. Если бы молодые мужчины знали то же, что знают старые, то не было бы никакого целомудрия.

Некоторые люди с возмущением говорят о молодом человеке, который бросает на девушку развратные взгляды. Если бы их не было, то не было бы и брака. Если же брак признан желательным, то развратные взгляды необходимы. Но разврат per se[121] недостоен».

Он закончил. Я робко попросил его продолжить тему женской отзывчивости.

«Ну, – сказал он, – вот вам в качестве примера анекдот.

Несколько месяцев назад ко мне зашёл наш юный друг Бланк. Я заметил, что он сильно расстроен, и шутливо осведомился, не умерла ли его собака. Он ответил:

«Нет. Но скоро я сам умру».

«Как это?» – спросил я.

Он рассказал, что отчаянно влюбился в одну девушку, которая родилась в Новой Англии и была воспитана в строгом религиозном духе. Она считала, что тот поступок, к которому он её склонял, – это смертный грех. Он неустанно преследовал её, упрашивал её, проливал слёзы и всячески выставлял себя на посмешище, но ничего не добился. Дама оставалась целомудренна, как Уна, холодна, как Диана, и бесстрастна, как Лаура[122].

«Всё безнадёжно, – сказал он. – Моя жена совершенно здорова, и точно переживёт меня».

«Неужели молодая дама полностью отвергает вашу пылкую привязанность?» – спросил я, намеренно используя высокопарные слова, которые соответствовали данному случаю.

«Отвергает! – горячо воскликнул он. – Отвергает! Отвергает!»

«Полностью?» – спросил я.

«Полностью! Нет никаких сомнений!»

«Значит, – сказал я, – идите и берите эту девушку. Вы увидите, что все её возражения мнимы».

И теперь во всём Вашингтоне вы не найдёте более счастливого человека. Суть этой истории такова: если женщина влюблена, то она не будет долго сопротивляться своему возлюбленному».

X

«Ночь дана нам для любви…» – запел я, когда мы с Бирсом одной прекрасной звёздной ночью гуляли по лесной дороге между Фортом Монро и Уильямсбургом.

«Не для меня, – перебил он. – Я, знаете ли, утренний любовник. Ночью я отдыхаю после трудного дня и просыпаюсь в пять утра. Несомненно, раннее утро – лучшее время для любви. Понаблюдайте в этот час за птицами, за коровами, за цветами, за всей природой. Только человек так испорчен, чтобы считать полночь волшебным временем».

В подтверждение правдивости этого тезиса я рассказал ему о рукописи одного врача-гинеколога, которая пришла в «Нилс Мансли». Этот учёный муж разработал великолепное решение этой задачи. Вот что он писал:

«Очень серьёзный вопрос производства потомства не получает от потенциальных родителей того внимания, которого заслуживает. Человек возвращается домой в конце рабочего дня, уставший, и видит, что его добрая жена в таком же состоянии. Но перед тем, как лечь спать, они крайне пренебрежительно относятся к правам будущего поколения. Сонливость, усталость очень характерны для многих супругов. Вероятно, для них будет достаточно одного или двух часов предварительного сна. Поэтому я предлагаю простое решение вопроса – приобретение будильника. Он стоит не дороже восьмидесяти девяти центов и, таким образом, доступен для всех потенциальных родителей. Будильник устанавливается по договорённости супругов. Скажем, на двенадцать часов – то, что называется романтическим часом».

«Замечательное предложение, – с шутливой серьёзностью прокомментировал Бирс. – Надеюсь, вы примете эту рукопись и опубликуете её».

XI

Однажды Бирс встретил своего молодого знакомого. Тот был в приподнятом настроении и признался, что причина в том, что ему удалось добиться одной девушки-католички.

«Бедный мальчик! – воскликнул Бирс. – Бедняжка!»

«Почему?» – спросил юноша.

«Потому что об этом узнает ваша жена, – ответил майор. – Как-то я завёл роман с молодой католичкой. Её исповедник немного знал меня, и обычно, когда мы встречались на улице, он приветливо улыбался. Неожиданно его поведение изменилось. Он злобно смотрел на меня свирепыми глазами. Однажды вечером я спросил Мэгги, в чём дело. «Я была у него на исповеди, сэр», – сказала она. Эта блудница до смерти боялась, что о нашей связи станет известно, и всё же нашла лучший способ рассказать о ней всему городу. Я небрежно сказал: «Мэгги, я думаю, пусть о моей любви к тебе знают все». «Ах, вы разболтали, сэр! – с тревогой воскликнула она. – Как же вы могли?» Наконец я успокоил её. Конечно, я никому не рассказывал о девушке. Но она считала, что имеет полное право рассказывать своему духовнику о нашем романе, называя моё имя, а я не имею никакого права даже упоминать об этом. Вы скоро узнаете, что ваша любовь исповедалась своему духовнику, а он, несмотря на тайну исповеди, рассказал всем остальным. Это будет крах вашей семьи».

Мэгги была одной из нескольких любовниц Бирса. С ней, как и с другими женщинами низкого происхождения, у него были непостоянные отношения. Его постоянные любовницы были совсем другого типа. Обычно они были страшные, но высокого происхождения, образованные и с каким-то влиянием.

XII

 Как я уже говорил, я ничего не знаю о незаконных детях Бирса. Думаю, он тоже ничего не знал. Но его очень интересовали слухи о том, что известная калифорнийская актриса была его дочерью. Эта молодая дама прочитала, что Бирс в Нью-Йорке, где она получила ангажемент в новом спектакле. Узнав его адрес, она отправила ему ласковое приглашение на спектакль и просьбу после представления зайти к ней в гримёрную. Бирс живо отозвался, и, поскольку приглашение было на два лица, позвал меня с собой.

Мы отправились вдвоём. Перед этим мы обсудили возможность его отцовства, и он сказал, что она вполне может быть его дочерью. Он мог бы сказать увереннее после знакомства. Будь я проклят, но она была похожа на Бирса, как две капли воды. Она была похожа на него больше, чем он сам! Сходство действительно было поразительным, и майор волновался всё представление.

Когда мы пришли в гримёрную, где находилась ещё негритянка-компаньонка, актриса и Бирс бросились друг к другу. Я был испуган пылом их объятий. Последовавший разговор, в котором я не принимал участия, был так быстр, что я едва мог уследить за ним. Мы ушли чуть ли не на рассвете.

На следующий день я спросил:

«Майор, вчера вы встречались с вашей дочерью?»

Я знал, что он не сможет ответить утвердительно, но он мог намекнуть, если не сомневался в своём отцовстве. Вместо ответа он уклончиво заметил:

«Нил, я не хочу совершать ещё один опрометчивый поступок».