Его образование и ранние годы

Его образование и ранние годы

I

Бирс рассказывал мне (и часто повторял), что он родился на ферме в Западном резерве[19] в Огайо и оставался на ней до семнадцати лет. Когда фермерская жизнь ему надоела, он сбежал из дома в Чикаго и занимался внештатной работой для газет. Затем началась Гражданская война, и он записался в армию Союза. Он говорил, что происходил из старинной новоанглийской семьи, образованной и уважаемой. Его предки, которые были английского происхождения, 25 июня 1842 года переехали из Новой Англии в Огайо, в округ Мейгс.

Родители назвали его Амброз Гвиннет Бирс. Некоторое время после возвращения из Лондона он подписывался как А. Г. Бирс, а потом отбросил среднее имя. Он прекратил пользоваться им задолго до того, как Артур Макюэн в сатирической статье назвал его Всемогущий Бог Бирс[20]. Но потом много лет говорили, что Бирс изменил подпись на «Амброз Бирс» из-за того, что его раздражало бонмо Макюэна. Какой абсурд! Даже если бы Бирс задолго до того не отбросил свою раннюю подпись, он был бы только доволен таким прозвищем, и он действительно был им доволен.

Я ни разу не слышал, чтобы он упоминал девичью фамилию матери или имя отца. Но он говорил, что его отец был очень начитан и работал личным секретарём у Франклина Пирса[21], когда этот джентльмен был президентом. Полное имя его отца – Марк Аврелий Бирс, матери – Лора Шервуд Бирс. Они оба, несомненно, принадлежали к джентри.

25 декабря 1871 года Амброз женился на Мэри Дэй из Сан-Франциско, дочери горного инженера капитана Х. Х. Дэя, который пользовался большим уважением.

Новоанглийское происхождение было очевидным предметом гордости Бирса. Однажды в Библиотеке Конгресса он наткнулся на ведомость семьи Бирсов и обнаружил, что его предки были рабовладельцами. Он с ликованием написал мне об этом открытии, говоря, что сейчас может считаться представителем южной аристократии. Без сомнения, он действительно гордился своим происхождением от рабовладельцев.

Он говорил мне и больше, кажется, никому, что он как сын фермера выполнял на ферме всю чёрную работу и от восхода до заката пахал землю. Этой жизнью он едва ли гордился, но и не стыдился её. Он знал, что многие выдающиеся люди когда-то пахали землю и что фермерское занятие во всех цивилизациях считалось почётным. Но эта жизнь ему не нравилась. Он желал более насыщенной жизни, и так он объяснял своё бегство в Чикаго.

То, что Бирс рассказывал мне о своём детстве, было неправдой. Его отец был образованным человеком, семья Бирсов некогда была известна по всей Новой Англии, его предки с отцовской и материнской стороны были джентри. Да, он родился на ферме и пахал землю. Но…

Он вовсе не убегал с фермы в Чикаго, и многое из рассказанного им было чистым вымыслом. Вместе с родителями он переехал с фермы в Элкхарт в штате Индиана и жил здесь, пока не записался в полк индианских добровольцев.

Недавно, летом 1927 года я узнал правду о ранней жизни Бирса – с переезда в Огайо и до зачисления в федеральную армию. В июле 1927 года я получил письмо от капитана Орвилла Трайона Чемберлена, который живёт в Элкхарте, на Уэст-Франклин-стрит, 417. Он написал мне:

«Я слышал, вы пишете об Амброзе Бирсе. Я хорошо знал его молодым человеком до того, как он записался в 9-й индианский добровольческий полк. Тогда он работал на кирпичном заводе Стипла и в ресторане Фабера».

Капитан Чемберлен был на год старше Бирса. Они вместе жили в Элкхарте, оба записались в армию в Индиане, вместе служили и принимали участие в нескольких битвах Гражданской войны. В следующем письме, написанном 23 июля 1927 года, капитан Чемберлен дополнил то письмо, которое я процитировал:

«Отвечая на ваше письмо, хочу сказать, что мне кажется, хотя я не уверен, что Амброз Бирс приехал со своей семьёй в Элкхарт из Уорсо, штат Индиана, за год или два до Гражданской войны. Семья жила на Уэст-Франклин-стрит в доме, которым владел отец. Затем этим домом владел Элмер Фелт. Я знал Амброза только под именем Амброза. Амброз работал на разгрузке кирпичей на кирпичном заводе Джорджа Стипла в западной части Элкхарта, а потом в бакалее-ресторане-салуне, которой управлял А. Фабер. Там Амброз лично прислуживал мне за столом. Думаю, что его образование было очень ограниченным, и, в основном, это было самообразование».

Выдержки из элкхартской «Дейли Трут», октябрь 1922 года (день месяца в моей вырезке пропущен):

«На прошлой неделе мы опубликовали заметку об Амброзе Бирсе – писателе, который когда-то жил здесь. У. Х. Андерсон[22] внёс в неё бесценное дополнение. В письме от 10 октября мистер Андерсон пишет:

"Меня заинтересовала ваша субботняя статья об Амброзе Бирсе. Меня много лет интересует его карьера из-за того, что он связан с нашим городом. Мне кажется, я владею сведениями, которые могут быть интересны и которые отсутствовали в вашей статье о нём и его семье.

Старинный особняк Бирсов находился на Франклин-стрит. Затем он принадлежал элкхартскому аптекарю Элмеру Фелту, который полностью переделал и модернизировал его. Кажется, это был дом под номером 522. Во всяком случае, это был первый дом к востоку от жилища Гарри Кеплера, которое было под номером 524. Мне часто приходилось бывать в этом доме много лет назад. Члены семьи тогда очень интересовались карьерой Амброза Бирса, которого здесь помнили лучше, чем сейчас. Казалось, они очень гордятся тем, что занимают дом, где он когда-то жил.

Двадцать или двадцать пять лет назад один из братьев Амброза Бирса работал носильщиком на железной дороге компании «Лейк Шор» и ездил в Толидо или Кливленд.

Его хорошо знала большая часть жителей. Он был мало похож на носильщиков, как их обычно представляют. Он был высокий, хорошо сложенный, всегда чисто выбритый, вне работы надевал модную одежду, у него были густые русые усы. Он носил лёгкую трость, с которой при прогулке очень изящно обращался. Это был красивый, величавый человек, очень спокойный. Очевидно, у него не было близких. Я никогда не слышал его имени, обычно о нём упоминали как о «брате Амброза Бирса». Ему было, наверное, 38-40 лет. Он производил впечатление хорошего джентльмена"».

Другими интересными сведениями об Амброзе Бирсе и его родителях я обязан мистеру Морису Фринку – редактору городских новостей в элкхартской «Дейли Трут». В статье, напечатанной в его газете 30 октября 1922 года, он писал:

«Много лет назад, до начала Гражданской войны Марк Аврелий Бирс и его жена переехали в Элкхарт из своего дома возле Янгстауна в Огайо. У них было двенадцать детей, двое сыновей умерли в младенчестве. Дожившие до зрелости сыновья и дочери носили единственные в своём роде имена: Абигейл, Адиссон, Аврелий, Амелия, Анн, Августус, Андрью, Алмеда, Альберт, Амброз.

Время, война и всё то, что случается с другими семьями, разбросали Бирсов. Марк Аврелий и его жена умерли здесь и были похоронены в Уорсо. Старшая дочь Абигейл умерла в Африке, «в чём-то вроде армии». Старожилы смутно помнят её. Другие тоже скончались, каждый в своё время… кроме одного.

Андрью Бирс, восьмидесяти пяти лет, до сих пор[23] вместе с женой сидит в крошечной гостиной домика, похожего на коробку, в Уорсо.

К Андрью Бирсу то и дело приходят друзья, а иногда незнакомцы. Они спрашивают о его брате – единственном из десятерых, который прославился. Самый младший сын, бывший элкхартец, Амброз написал несколько рассказов, ставших американской классикой. Но немногие жители Элкхарта знают, что один из лучших писателей нашей страны мальчиком играл на грязных улицах довоенной деревни.

«Не удивлюсь, если Амброз Бирс ещё жив, – сказал один из элкхартцев, который знал Бирса тогда, когда тот работал на кирпичном заводе. – Броз был весёлым парнем. Никто не знал, что он ещё отмочит. Он столько всего натворил, что я не сильно удивлюсь, если он скоро вернётся».

Этот же собеседник так рассказал о ранних годах Бирса:

«У парня было, как говорится, мало шансов. Он рано бросил школу и пошёл работать на кирпичный завод. Когда он «отучился» на заводе, он стал искать работу в центре города. В те дни Андрью Фабер на Мейн-стрит основал свою бакалею-ресторан-салун и взял Амброза разнорабочим. Когда парни собирались наверху и играли в карты, то именно Амброз Бирс приносил им пиво и сэндвичи.

Затем обстреляли форт Самтер[24], и Элкхарт загорелся патриотизмом. Молодые люди записывались в армию раньше, чем их призывали, и молодой Бирс был в числе самых первых. Он вступил в 9-й индианский пехотный полк.

Затем он удивил своих знакомых. Армия как будто проявила в молодом Амброзе те черты, которые не были видны в Элкхарте. Его образование было ограниченным, и он всегда казался странным и чудаковатым. Но скоро я узнал, что он служил офицером при штабе генерала Уильяма Гроуза в армии Камберленда[25]. Он всю войну служил инженером-топографом и получил много наград».

В другой статье, опубликованной в «Эдвин Валентайн Митчеллс Бук Ноутс» за август-сентябрь 1923 года, мистер Фринк пишет:

«Андрью со своей женой живёт в Уорсо, штат Индиана. Он мало что знает об Амброзе. Неприятная правда заключается в том, что братья Бирсы не были дружны. После войны Амброз мало общался с членами своей семьи. Один человек, который знал их, рассказал, что Амброз приезжал в Элкхарт через несколько лет после войны.

Один из братьев Амброза работал кондуктором. Рассказчик этой истории устроил так, чтобы Амброз оказался у железнодорожного переезда, мимо которого проедет поезд его брата. Когда поезд проходил мимо, то Амброз увидел, что его брат стоит в дверях багажного вагона с чернокожим. «Хм, он стал хорошим ниггером», – только и сказал Амброз Бирс, когда увидел брата, с которым не встречался несколько лет. Человек, который назвал своего брата хорошим ниггером, легко умеет ненавидеть и писать с ненавистью».

Мистер Фринк сообщил мне, что вскоре после интервью Андрью Бирс умер. Так умер последний из отпрысков Марка Аврелия Бирса.

Сейчас мне ясно, почему Бирс рассказывал неправду о своих ранних годах. Он стыдился того низкого положения, которое занимал в Элкхарте. Салун, где он работал, наверное, был лучше обычных баров той эпохи. Но он работал там лакеем – подтирал плевки и блевотину, вытирал тарелки грязным фартуком, смешивал и подавал напитки, прислуживал за столом как обычный официант, хотя бить его разгневанные посетители, наверное, не осмеливались. Несомненно, Бирс думал, что это не лучшее начало биографии для того, кто мечтал прославиться как образованный человек, джентльмен и литератор.

II

К тому времени, когда Бирс записался в армию Союза, он мало учился в школе. Но он много читал в великолепной отцовской библиотеке и позднее мог читать под началом своей первой любовницы – образованной пожилой дамы. Когда Бирс познакомился с ней, ей было за семьдесят, и о ней я расскажу в другой главе. Это была очень одарённая женщина.

За войну Бирс не приобрёл джентльменских манер. Годы, проведённые в Лондоне, тоже не сделали из него джентльмена. Из Англии в Америку он вернулся таким же хамом и грубияном. Это не удивительно. Его лондонские знакомые, несмотря на блеск, были, за некоторыми исключениями, грубыми, неуклюжими людьми. В общении друг с другом они применяли самые непристойные эпитеты. Это были надменные, безнравственные люди, погрязшие во множестве пороков. Они были нетерпимы, хотя исповедовали безграничную терпимость, злы и постоянно пьяны. Таковы были люди и нравы, с которыми Бирс столкнулся в Лондоне. Разумеется, присутствовало и остроумие. Человека без остроумия не терпели в этом избранном кругу – самом грубом обществе самых блестящих людей.

После возвращения в Америку он не часто встречал образованных мужчин и женщин, лишь иногда соприкасался с ними. За некоторыми исключениями, его знакомые были, мягко выражаясь, невысокого ума. Так было, пока он в пятьдесят лет не приехал в Вашингтон. Впервые он попытался стать джентльменом в Вашингтоне. Здесь он обнаружил, что сквернословие влияет на репутацию и что это плохой инструмент для журналиста. Поэтому Бирс, как я понимаю, перестал применять личные оскорбления, которыми много лет была полна «Болтовня». Бедняга! Он так измучился, когда пытался стать джентльменом в течение двадцати лет после поездки в столицу. Иногда после какой-нибудь возмутительной выходки он торжественно говорил мне: «Нил, ни один человек не может всегда оставаться джентльменом. Но плохо, если он прекращает попытки быть джентльменом».

III

В начале литературной деятельности Бирс не знал никаких других языков, кроме родного. Однажды некий критик написал, что Бирс использовал расщеплённый инфинитив[26] и не умеет правильно писать по-английски. Бирс в ответ сказал, что было время, когда он не мог даже подписаться. Как месье Бокер[27], он был младшим ребёнком, не учился в школе и постепенно приобрёл свои знания – достижение, которое было не под силу его критику.

Несмотря на ограниченные знания языков и на недостаток образования в ранние годы, он даже тогда старался создать впечатление, что владеет многими языками, в том числе древнегреческим, латинским, французским и немецким, и что его знания очень обширны. В свои поздние годы, вплоть до последнего дня, он действительно был учёным, всесторонне образованным человеком с глубоким знанием древних и современных языков и, конечно, знатоком родного языка. Но он должен был признавать, что есть области, в которых он почти невежественен. Послушав его речи, глупый человек мог бы заключить, что его эрудиция безгранична. Но зачастую он опрометчиво недооценивал своих слушателей. Когда он понимал свою ошибку, он тихо уходил, едва скрывая смущение.

Например, однажды он остановился у столика в ресторане «Харви» в Вашингтоне, где я завтракал с известным астрономом. Когда я их познакомил, Бирс не понял, кто перед ним. Он держал в руках номер «Вашингтон Пост» со своей статьёй. Да, Бирс очень мало разбирался в астрономии, но он знал, что орбита Марса находится дальше от Солнца, чем орбита Земли. Чтобы высмеять людей, требовавших послать сигнал марсианам, он написал, что земные идиоты могут сколько угодно сигнализировать, но не привлекут внимания обитателей Марса. Даже если марсиане существуют, то они не могут видеть Землю из-за солнечного света. Если бы он написал, что внеземной сигнал не может проникнуть сквозь земную атмосферу, что из-за этой атмосферы марсиане даже в самый мощный телескоп не могут увидеть поверхность нашей планеты, он был бы прав. Не знаю, я не учёный. Мой друг-астроном указал на его ошибку, и Бирс понял, кто перед ним. Поэтому он поспешил уйти, не дослушав эту небольшую лекцию. В Вашингтоне было достаточно людей, которые кое-что знали о Солнечной системе.

Чаще всего Бирс попадал в неловкое положение, когда притворялся, что знает языки. В ранние годы, когда он постоянно посещал паб «Майтр» в Лондоне, он изображал учёного. Он обычно вставлял иностранные слова, показывая, что хорошо знает и латинский с древнегреческим, и романские языки. Вот один из связанных с этим эпизодов – один из тех, в которых, как признавался сам Бирс, он садился в лужу.

Однажды вечером литературная группа, в которую он входил, расположилась в старом пабе «Майтр», чтобы отпраздновать прибытие из Америки Марка Твена. Все участники, за исключением Бирса, за пару дней до банкета собрались, чтобы придумать развлечение для почётного гостя. Они решили, что соотечественник Твена должен будет показать своё знание языков – такова была идея этой отвратительной шутки. Притворство всегда изгонялось из этой группы. В условленный час, за сигарами и ликёром один из англичан, Том Худ[28] поднялся и произнёс пылкую речь об Амброзе Бирсе. Он расхвалил молодого американца за глубокие знания, редкую образованность, бесподобное воображение, невероятное остроумие, которые ставили его в один ряд с выдающимся гостем и ныне покойным Эдгаром Алланом По.

«Майор Бирс, – сказал он, – я взял на себя смелость принести экземпляр вашей последней книги. Прошу вас доставить нам удовольствие и прочитать замечательный рассказ…» Название рассказа Бирс мне не раскрыл.

Бирс говорил мне, что совсем забыл о том, что в рассказе полно иностранных слов. Там были разные слова – греческие, латинские, немецкие, французские. Их было много как нигде. Забыв об иностранных словах, Бирс почувствовал, что наступил самый важный миг в его жизни: он будет читать своё сочинение этому блестящему собранию. Он, как редкостный виртуоз, начал дольче, затем крещендо, затем фортиссимо[29]. Он был на высоте! Как вдруг… Он перевернул страницу, и на развороте показались слова на четырёх разных языках, сверкавшие, как глаза гремучей змеи. Он не только не мог произнести слова на этих языках, но и не знал их значений, поскольку тщательно выбрал их из словаря иноязычных слов и выражений. Не дойдя до первого дьявольского слова, он покрылся холодным потом, задрожал, как осиновый лист, и потерял сознание. Не то, чтобы он упал на пол, просто перестал различать окружающее. Его привели в чувство раскаты издевательского смеха, к которым присоединился и Марк Твен. Бирс ненавидел Клеменса всю оставшуюся жизнь.

Но этот случай не излечил Бирса от пристрастия к иностранным словам. Это неизлечимая болезнь, которой подвержены и те, кто знает один язык, и полиглоты.

IV

С юности до конца дней Бирс страдал от ложного чувства, что ему не хватает образованности. Я больше не встречал другого интеллектуала, который бы так огорчался в присутствии человека, имеющего формальное образование. Фрейд называл это «комплекс неполноценности». В другой главе («Солдат Бирс») я расскажу о его страхе перед человеком с формальным образованием, перед человеком с дипломом и перед любым человеком, который добился славы – за исключением тех, кто был намного младше его. Сознательно или бессознательно он боялся насмешек и держал оборону. Он понимал, что нормальный юноша хотя бы до некоторой степени благоговеет перед человеком преклонных лет. Поэтому, когда он общался с юношей, он чувствовал превосходство, обычное для тех, кто преодолел зенит жизни. В свои позднее годы он собрал вокруг себя кружок мужчин и женщин, которые были моложе его лет на тридцать и больше. Они знали его, они читали многое, что он написал, они были готовы приветствовать его как мастера, без вопросов соглашаться с его указаниями и всегда выражать уважение. Эти мужчины и женщины были блестящими молодыми людьми. К тому времени, как я пишу эти строки, все они добились признания в разных сферах жизни, в частности в литературе.

Несомненно, была и ещё одна причина, почему Бирс собрал свой кружок молодых писателей. Они могли прославить его работы и его величие, помочь ему занять место в мировой литературе. Его ровесники умрут, а эти молодые писатели, художники, скульпторы, драматурги, которых он обучал, будут живы и прославят его. Его враги умрут (а почти всего писатели, которые его знали, были его врагами), а его литературные труды будут оценены по заслугам и, более того, будут истолкованы теми, кто знал его лично.

V

Часто Бирса описывали как мрачного, разочарованного, хмурого, сердитого и даже как склонного жалеть себя. Люди, которые его так описывали, утверждали, что он не получил заслуженного признания. Какой-то острослов и любитель аллитераций дал ему прозвище «Горький Бирс»[30]. Он не был ни едким, ни мрачным, ни разочарованным, ни хмурым, ни сердитым, ни склонным жалеть себя. Он был художником и понимал, что его художественный дар велик. Он был достаточно умён и понимал, что его способности выше, чем у обычных людей. Он знал, что у него превосходный, хорошо организованный ум, что из всех великих людей этого мира у него больше всего заслуг. К тому же он верил, что придёт время, и коллеги его признают – может быть, через много лет после смерти, но это произойдёт. Разве для него имело значение, что литературные крестьяне курят фимиам в храме, допустим, Уильяма Дина Хоуэллса[31], названного современниками «старейшиной» американской литературы? Что литературные крестьяне восхваляют друг друга? Что эти крестьяне ищут лести у ещё более низких литературных рабов? Это не имело никакого значения. Он улыбался, когда проходил мимо этих скромных тружеников, которые осуждали его или пренебрегали им, которые сгибали спины под грузом банальностей, предназначенных для других рабов. Более того, он нередко поднимал свою палку, бил этих рабочих по голове, колотил по ляжкам и укоризненно хмурился, когда поражённые парни вопили от боли. Но если эти тёмные рабы хотя бы один миг думали, что их проклятия ранят Бирса, они ничего не знали об этом человеке. Если кто-то заявляет, что знал Бирса, но называет его разочарованным, можете быть уверены, что он не знал ни Бирса-человека, ни Бирса-писателя.

Джордж Стерлинг[32] сочинил несколько стихотворений о Бирсе. В своём сонете он описал торжественное спокойствие, с которым Бирс стоит посреди своих очернителей:

Амброзу Бирсу

Я видел статую на базарной площади –

Награду за жизнь, полную благородного труда.

Сурово сиял мрамор, который должен преодолеть

Забвение, несмотря на осквернённое подножие.

Мимо него шагал угрюмый торгаш, оставляли следы

Собаки – временное мучение,

Которое скоро исцелят дожди.

Но вот солнечный свет падает на это спокойное лицо!

Что Титану до бессмысленных дел,

В грязи рождённых и быстро смешанных с грязью?

Ты, как мрамор, не обращал внимание

На чернь, на ненависть грубых душ.

Ты, орёл, что взирает на солнце

И может вытерпеть его свет, который и есть истина!

Единственное, от чего страдал Бирс – это комплекс неполноценности при общении с людьми своего возраста, получившими формальное образование, или с людьми, более признанными, даже если, по сути, это были умственные пигмеи. В присутствии человека с дипломом (но не в его отсутствии) Бирс страдал. Господи, если бы его враги знали о его слабости, его несчастной, неоправданной ничем слабости! Но они не знали.

Когда Бирс жаловался мне на отсутствие формального образования, я возражал, но это было для него слабым утешением. Абсурдность, нелепость этого положения изумляла меня. Этот могучий, великолепно подготовленный ум, не мог не знать истинной ценности диплома. Он знал, что немногие выпускники колледжей были образованными людьми. Он осознавал, что в его время это были просто два слова, которые он никогда не произносил: «Сезам, откройся!» Многим посредственностям эти слова открыли те двери, которые были навсегда закрыты для Бирса.

Разумеется, Бирс не чувствовал настоящую интеллектуальную неполноценность. Он знал о богатстве своего дарования – как врождённого, так и приобретённого. Упоминая здесь и далее его комплекс неполноценности, я не намекаю на то, что у него было ложное представление о равенстве, нет. Его не волновало, что он может столкнуться с пренебрежением. Выпускники колледжей в его время, конечно, относились пренебрежительно к тем, кто не учился в колледже. Выпускники колледжей тогда встречались не так часто, небольшая ценность диплома тогда была ещё не так известна. Повторю, Бирса не волновало, что он может попасть в положение, в котором он окажется неполноценным. Он не раз говорил мне, что признаёт выдающегося человека, если тот обладает знаниями (не важно, в какой области), превосходящими его собственные. Но выдающийся человек мог касаться чисто теоретических вопросов, которые Бирса совсем не интересовали. Он на собственном опыте убедился, что все встречавшиеся ему люди считали, что его знания и его эрудиция не выходят за пределы их знания и их эрудиции. Это всегда его злило. Он утверждал, что в результате он стал осторожнее и теперь избегает предположений, что незнакомец у его ворот[33] обладает самыми полными знаниями и мудростью. Нечего и говорить, что он не всегда проявлял такую осторожность.

VI

Наступило время, когда Бирс получил лучший и единственный вид образования – самообразование. Он просеял мысли множества людей разных народов и эпох. Он научился сравнивать мысли других. Он прочитал лучшее, что есть в литературе, частично в оригинале, но, в основном, в переводах. Он изучил латинский, французский, итальянский и, в меньшей степени, древнегреческий и немецкий. Он внимательно изучил историю и, отделяя зёрна от плевел, отбросил большинство письменных источников как ненадёжные. Он провёл глубокое сравнительное исследование религий, охватив все важные мифологические и богословские системы. Он стал также филологом и применил свои знания в истории слов в изучении религии. Ко времени его смерти было всего несколько более образованных человек. Всё же к концу жизни он иногда признавался, что есть предметы, о которых он знает очень мало – такие предметы, которые он не мог знать досконально. Как жаль, что он преуменьшал то уважение, которое заслужил благодаря своей образованности и непревзойдённой мощи интеллекта!

VII

Таким было образование Амброза Бирса, назначенного судьбой стать одним из величайших писателей всех времён, чьё воображение было безграничным, чьё дарование сейчас заслуженно стоит в ряду лучших в англоязычной литературе. Его образование было лучше, чем у Линкольна, оно было такое же, как у Шекспира, и, насколько мы можем судить, оно было не ниже, чем у Гомера. Если в жизни он важничал, красовался, иногда выдавал себя не за того, кем был на самом деле, кто из нас бросит в него камень?