1982 «45»

1982

«45»

Но вернемся к музыке.

Итак, у нас на календаре начало 1982 года, Цою девятнадцать лет, от «Гарина и гиперболоидов» остались рожки да ножки (кого в данном раскладе считать рожками, а кого ножками – решайте сами). Но есть куча новых песен Цоя, и нет новых песен Рыбина.

Единственное, что изменилось, – группа придумала себе новое название: «Кино». А толку?

И тут, наконец, приходит черед вступить в дело главному Мастеру Бо, великому и ужасному БГ, который, конечно, никогда не был ужасен, но всегда велик.

Как я уже упоминал, версий знакомства БГ с творчеством Цоя и с самим Цоем существует несколько. Рассмотрим их.

Борис Гребенщиков (из интервью автору, 1991):

«…Познакомились мы, как известно, в электричке, когда ехали с какого-то моего концерта в Петергофе, где теперь находится Ленинградский университет. Судя по тому, что я ехал один, там был сольный концерт. И они подсели ко мне – Витька и Рыба, то есть Леша Рыбин. Кстати, и гитара оказалась, и Витька спел пару песен. А когда слышишь правильную и нужную песню, всегда есть такая дрожь первооткрывателя, который нашел драгоценный камень или там амфору бог знает какого века, вот у меня тогда было то же самое. Он спел две песни. Одна из них была никакой, но показывала, что человек знает, как обращаться с песней, а вторая была „Мои друзья идут по жизни маршем“. И она меня абсолютно сбила с нарезки. Это была уже песня, это было настоящее. Когда через молоденького парня, его голосом проступает столь грандиозная штука – это всегда чудо. Такое со мной случалось очень редко, и эти радостные моменты в жизни я помню и ценю.

Это и определяло наши отношения. Я любил его как носителя этого духа, который через него говорит, и просто как человека. И то, что говорило из него, мне было очень дорого, потому что это говорило и из меня тоже. То есть он сказал то, что, может быть, мне самому хотелось бы сказать, но у меня такого голоса нет, а ему он был дан, и голос без ограничений, голос настоящий. И этот голос говорил со мной всю Витькину человеческую жизнь. Совсем недавно – на прошлой неделе в Москве – переслушивая ночью с друзьями „Звезду по имени Солнце“, я просто был в неистовстве от того, насколько ясно дух говорит, что ему здесь тесно, что он не понимает, зачем он здесь, и хватит уже, уже все. Там каждое второе слово об этом.

Ну, а возвращаясь к началу, надо сказать, что я не помню, точно ли в электричке была первая встреча, поскольку была еще встреча на каком-то тропилловском личном юбилее, куда он позвал всех, кого знал, и был там и „Аквариум“, и кто-то еще, и „Автоматические удовлетворители“, у которых Витька в тот вечер играл на басу. Причем делал он это, выражая свою крайнюю нелюбовь к этой музыке. Он будто говорил: я, в общем-то, к ним не принадлежу, я тут абсолютно случайно. Наверно, ситуация была такая, что играть душа требует, но то ли не с кем, то ли что-то еще. В общем, насколько я помню, это был первый и последний раз, когда он играл с „АУ“.

А потом я попал на день рождения, по-моему, к Рыбе. Это было в знаменитых купчинских кварталах, столь любимых мною, столь советских и отчаянно бессмысленных. Там происходило обычное питье водки, но мне было любопытно, поскольку почти все присутствующие были юными панками, и мне было отчаянно интересно с ними пообщаться, попробовать себя. Они как достаточно молодые люди были молодыми людьми и панками попеременно – вот он молодой человек, а вот он вспоминает, что он панк, и ему надо быстро показать это. Но, честно говоря, я ждал больших эксцессов. В какой-то момент они набрали скорость и сказали, как они ненавидят Гребенщикова, „Аквариум“ и все остальное. Но двумя бутылками позже они признались мне прямо в обратном. И это было очень трогательно. Я их абсолютно понимаю – сам на их месте сделал бы, наверное, то же самое.

Но самым существенным на этом дне рождения было то, что, когда уже очень много было выпито, совсем глубокой ночью, Цой с Рыбой начали петь песни, которые я, памятуя нашу встречу в электричке, все время из них вытягивал. И они спели практически весь набор, который потом вошел в „45“, за исключением „Асфальта“ и чего-то еще, что было написано уже практически в студии. Впрочем, „Асфальт“ потом из альбома вылетел. Там была и „Восьмиклассница“, и оба „Бездельника“, и „Время есть, а денег нет“ – то есть весь классический набор.

Когда я слышу классическую песню, я ее узнаю. И когда люди, практически никому не известные, садятся и поют подряд набор классических песен – это вводит в полное остолбенение. Я оттуда уехал с мыслью о том, что нужно немедленно поднимать Тропилло и, пока вот это чудо функционирует, – его записывать. И нужно это делать прямо сейчас. С этого, собственно, все и началось.

Андрей Тропилло (из интервью автору, 1991):

«…Боря, надо сказать, принимал участие в записи первого альбома „45“. По крайней мере, он включал магнитофон, когда я выходил, и поэтому одна из песен – „Восьмиклассница“ – оказалась записанной на девятой скорости. Потому что он включил случайно не ту скорость магнитофона. Я сделал баланс, а когда мы писали, то надо было включать, выключать. Боря любит – то они курят, то они пьют, то они разговаривают… Мне иногда это надоедало, и я выходил куда-нибудь. На этот случай надо было включить магнитофон. Поэтому некоторое количество материала оказалось записанным с браком и его нельзя сейчас выпускать на „Мелодии“.

Первый альбом назывался „45“ по длительности материала, который туда влез. Но на самом деле он длится сейчас сорок две минуты, там была еще одна песня, которая называлась, по-моему, „Я – асфальт“. Кстати говоря, у группы появился тогда какой-то начальник автодорожной службы, который сильно им помогал. Я не помню, кто он был, но он говорил, что это про него песня, поскольку ассоциировал себя с асфальтом. Потом песня вылетела, а игралась она три минуты, и соответственно альбом стал меньше. И „42“ надо бы ему называться, а называется он „45“. Альбом „45“ – это сольный альбом Цоя на самом деле. Там Рыбина почти нет, Витя делал все сам. Оформление ему делал Леша Вишня, это одна из его первых работ. Там был изображен Цой, который держит в руках слово „Кино“.

Боря принимал активное участие в записи. Он приходил вместе с Цоем и Рыбиным. Рыбин, кстати, в конце куда-то исчез. Запись делалась прямиком, вживую или с одним наложением на магнитофоне „Тембр“, переделанном мною, но узкими дорожками. Так что запись практически любительская, и это препятствует выходу этого альбома, а он ведь хороший. Там песни „Алюминиевые огурцы“, „Бездельник–1“ и „Бездельник-2“.

В то время, надо сказать, работать с Цоем было проще, потому что он еще не был достаточно сумасшедшим, что ли. Он был тогда мальчик, закончивший художественное ПТУ резчиком по дереву. Кстати говоря, у Майка Науменко до сих пор лежит совершенно замечательная пепельница, сделанная Цоем в виде стопы, каждый из пальцев которой представляет собой миниатюрный мужской член. Вдохновляющая работа».

Леша Рыбин изображает процесс более подробно.

Алексей Рыбин (из книги «Кино с самого начала»):

«Мы вошли в знаменитую, правда, в довольно узких кругах, студию, где родились все альбомы „Аквариума“, в студию таинственного и неуловимого Андрея Тропилло. Несколько комнаток, выделенных под студию звукозаписи охтинским пионерам и школьникам, были завалены разнокалиберной полуразобранной и полусобранной аппаратурой – здесь, видимо, шел постоянный процесс обновления, из трех старых пультов собирался один новый, из одного длинного шнура – три коротких, на стенах висели гроздья микрофонов разных марок. Проходя по комнате, мы натыкались то на одинокий барабан без пластика, то на гитару без грифа, ноги попадали в капканы из гитарных струн, петли которых валялись там и сям на полу. Сама камера звукозаписи была, правда, в идеальном порядке, но мы увидели ее чуть позже, а пока мы видели только хозяина этого местечка. Андрей Тропилло был одет в серые просторные брюки, висевшие мешком, войлочные домашние тапочки и какой-то серенький свитерок.

Прямо вслед за нами приехали Фан, Дюша и Сева. Все были в сборе, и можно было начинать.

–?Вы барабаны пишете? – спросил Тропилло.

–?Да вообще-то надо бы, – начал Витька.

–?А-а-а, у вас барабанщика нет, – понял звукорежиссер. – Хорошо. Драм-машину хотите?

–?Драм-машину?..

–?Витька, попробуй с машиной, – посоветовал Борис, – это будет интересно, ново и необычно. Новые романтики – новый звук.

–?Хорошо, давайте попробуем.

Тропилло быстренько вытащил откуда-то драм-машину, и ею немедленно занялся Фан – мы с Витькой даже не подходили к такому чуду.

–?Ну, проходите в камеру, – пригласил нас Тропилло.

Мы прошли в камеру звукозаписи – уютную, красивую, чистую и изолированную. Там был полный порядок – стояли уже два стула, две стойки с микрофонами для нас и наших акустических гитар, лежали шнуры для электрических гитар, стояли барабаны для отсутствующего барабанщика… Мы настроили инструменты – Витька двенадцатиструнку, я электрогитару, взятую напрокат у Бориса.

–?Сегодня будем писать болванки.

–?Чего? – не поняли мы звукорежиссера.

–?Болванки, – повторил Тропилло.

Он сидел в аппаратной, говорил нам в микрофон, что нужно делать, и мы видели его через небольшое застекленное окно. Рядом с Тропилло торчали головы Бориса, Дюши, Севы и Фана, который уже что-то выжимал из драм-машины – какое-то пшиканье, шлепанье и бряканье.

–?Бас пишем сегодня? – спросил Андрей у нас.

–?Бас-гитары нет, – печально ответил Витька.

–?Ладно, потом. Пишем акустику и вторую гитару. Рыба, играй подкладку, соло наложишь вместе с голосом. Поняли?

–?Поняли.

–?Ну, порепетируйте, отстроим заодно драм-машину.

Мы никак не предполагали, что с драм-машиной у нас будет столько возни. Тогда мы впервые столкнулись с этой штукой и никак не могли удержаться в нужном ритме – все время улетали вперед. Все дело было в том, что машину было очень плохо слышно и Витькина гитара забивала пшиканье этого аппарата, а когда возникала пауза, то выяснялось, что мы опять вылезли из ритма. Поскольку закоммутировать машину иначе было невозможно, то решение проблемы нашел Фан – он стал размашисто дирижировать нам из аппаратной, мы смотрели на него и кое-как записали несколько болванок, придерживаясь нужного ритма.

Время нашей записи уже перевалило за две недели, а до конца было еще довольно далеко. Витька наконец решил, какие песни точно должны войти в альбом, и насчитал четырнадцать штук, а записано было еще только семь или восемь. Мы писали по новому методу Тропилло – блоками по несколько песен, доводя работу над ними до полного завершения – с голосом, подпевками и всем остальным».

И так совпало, что именно в этот момент записи первого альбома и подготовки к первому появлению на публике в рок-клубе – концерту, от которого очень многое зависело, ибо публика в рок-клубе (это я уже говорю по личному опыту) была весьма придирчива и не стеснялась в выражениях, именно в этот момент, а точнее, 5 марта 1982 года, Цой знакомится с девушкой по имени Марианна.

Кстати, достаточно далекой и от рок-клуба, и от рок-музыки.

Марианна Цой (из повести “Точка отсчета”):

«…В тот день мне пришлось отправиться на вечеринку к друзьям, с которыми давно не виделась. Собственно, был день рождения. Ситуация была такая. У меня был один знакомый, с которым у нас совпадают дни рождения. Он в тот год очень активно себя повел и хотел справить день рождения совместно. Я же этого не хотела, поскольку уже была, можно сказать, солидной дамой, работала в цирке заведующей цехами постановочной части и мне светило место замзавпоста. И вообще мне уже было неинтересно. Я справила день рождения так, как считала нужным, дома, но он меня очень звал. Я ему сказала: „Саня, я, конечно, приду к тебе на день рождения, но только ты, пожалуйста, не афишируй, что оно еще и мое, потому что какого-то активного участия я принимать не хочу“.

Дойдя по бумажке с адресом до какой-то жуткой коммуналки в центре, я увидела там своих старых знакомых, которых давно не встречала, и мне сказали, что будут еще Рыба с Цоем. Рыба – это Леша Рыбин, которого, как и Витю, я тогда не знала. „Кто такие?“ – думаю. Но меня это тогда совершенно не взволновало.

Это было пятого марта… Цой вошел – подбородок вперед, уже тогда, и говорит: „Меня зовут Витя“. Потом, естественно, все напились, начался полный бардак, все сидели друг у друга на ушах, и тут мне что-то не понравилось. „У-у, какой щенок – Витя его зовут!..“ И я ему взяла и написала губной помадой чуть ли не на физиономии свой телефон. С этого и началось. Цой начал звонить мне домой, я тоже начала ему звонить…

Он очень болезненно относился в то время к тому, что младше меня и что я обладаю каким-то заработком – по тем временам оглушительным (я тогда получала 150 рублей в месяц), и что у меня есть какие-то монументальные костюмы, в которых хоть на прием иди. А он сам себе шил штаны. Очень ловко, кстати, это у него получалось. И все так текло, текло…

Очень большую роль в наших взаимоотношениях сыграл дом Майка, с которым я была давно знакома. Мы были бездомные. У Цоя в „Безъядерной зоне“ есть такая фраза: „Ребенок, воспитанный жизнью за шкафом“, это про нас с ним. Потому что нам абсолютно некуда было пойти. Моя мама, при ее обаянии и теперешней дружбе со всеми музыкантами, тогда никак не могла понять, что же все-таки происходит. Ей казалось, что вот-вот и я буду устроена в жизни по кайфу, а тут появилось это создание, которое к тому же ни гу-гу не говорит.

У Цоя тоже была проходная комната, родители, еще тетя какая-то… В общем, безумная ситуация. Так мы и болтались. В день проходили офигенное количество километров, потому что погодные условия не всегда позволяли сидеть на лавке, и маленькая, похожая на сосиску, комнатушка Майка и Натальи, где они до сих пор живут с сыном, была единственным местом, куда можно было прийти и расслабиться.

От меня тогда вообще отскакивала всякая информация о питерских музыкальных кругах. Образование на эту тему включало майковскую „Сладкую N“, какой-то альбом „Аквариума“, не застрявший ни в голове, ни в сердце, и поход на концерт в тогда уже функционирующий рок-клуб. С концерта я сбежала после героического опуса „Россиян“ про хризантему и чертополох.

Через какое-то время, опять же где-то в гостях, у Вити в руках оказалась гитара. Помню, я испугалась – мне уже приходилось выслушивать сочинения моих разнообразных знакомых. Ничего, кроме тихого ужаса, я при этом не испытывала. Но Витю, после того как он спел своих „Бездельников“ и „Солнечные дни“, захотелось попросить спеть еще…

Чувство, которое я испытала, услышав его впервые, скорее можно назвать изумлением, а не восторгом. Потому что…

Потому что потому.

Короче говоря, не ожидала я от девятнадцатилетнего Цоя такой прыти!»

* * *

Наиболее интересные воспоминания о том, как записывался альбом „45“, принадлежат Леше Вишне, тогда совсем еще молодому человеку, только мечтавшему стать музыкантом. Впоследствии я постоянно видел его в рок-клубе, обвешанного шнурами и микрофонами, помогающего всем рок-клубовским группам. А в истории группы «Кино» он сыграл выдающуюся роль, о чем я еще расскажу.

Алексей Вишня (из воспоминаний о Цое):

«В тот день ко мне заехал звукооператор „Аквариума“, Слава Егоров, мы собирали временную студию для записи его песен и хотели сложить наше оборудование в один сетап и приступить к работе. Решив, что нам для этого необходимо, мы направились к Андрею Тропилло, в студию Дома юного техника, на соседнюю улицу. Пришли мы не очень вовремя: стены Дома юного техника наполнял странный гул: у-ууу-уу… аа-оаааа…ууууу-ууууу. В студии шла запись.

Зашли на цыпочках, за пультом Борис: его правая рука на мастер-фэйдере, а левая управляет ревербератором. „Тихо, смотрите“, – он показал нам весело прищуренными глазами на окно студии, откуда раздавался мужской голос со странно завышенной формантой: „я бездельник уууу – мама мама – я бездельник уууу-ууууу“. Теперь стало понятным происхождение звука, которым нас встретил третий этаж. Я потянул Славу за рукав: „Пойдем, не будем мешать“. Мы вышли в уборную, напротив студии, достали папироски: „Кто это, не знаешь? – спросил я Славу. „Не-а, эскимосы какие-то, впервые вижу. А на что пишут-то, я не понял“. – „На «Тембр» пишут, я видел, на девятнадцать. Боб на пульте“.

На запах пришел встревоженный Тропилло: „А-аа, курить пришли, вонючки, завязывайте курить, здесь директор ходит“. – „Хорошо, не будем, привет, Андрей“, – поздоровался Слава. „А кто это, Андрей Владимирович?“ – спросил я, смущенно притушив папироску. „Группа «Кино», – ответил Тропилло, – Борька их пишет, а я порядок у себя в кабинете навожу. Вот кстати вынесите вот эти коробки на помойку“. Андрей показал нам кучу мусора, наваленную в углу.

Из студии показался высокий худощавый человек с приветливой улыбкой, представился: „Рыба, очень приятно“. Цой выходить не торопился. На минутку выскочил Борис, приветствовал нас. Его лицо выражало восторг и озабоченность одновременно: „Идем, послушаем дубль, ломовая группа, «Кино» называется!“ Борис поставил „Бездельника“. Цой смущенно стоял поодаль. Послушав дубль, музыканты решили по-быстрому что-то переписать, и мы мешать им не стали – спешно попрощались со всеми сразу и понесли на помойку студийный мусор. В голове у меня беспрестанно крутилась новая песня на русском языке. Следующий день я как-то продержался, мучая родителей немедленно подобранным „Бездельником“.

В те годы Гребенщиков разработал для меня специальный курс уроков игры на гитаре: на каждом занятии он выдавал мне цифровки песен „Аквариума“, которые я должен был разучить к следующему разу – потом Борис слушал результат и писал новое задание. Я позвонил ему утром, выразил восхищение и интерес к новому коллективу. Затем положил трубку на комод и спел «Бездельника» по телефону.

„Очень похоже у тебя получается, – рассмеялся Борис, – приходи в студию в обед, позанимаемся“. Пришел, а там „Кино“ пишут новую песню. Новый хит! – обрадовался я.

Борис в аппаратной накладывал соло-гитару стоя, поставив ногу на стул. В студии все, во главе с Тропилло, столпились вокруг микрофона и пели хором: „Время есть, а денег нет и в гости некуда пойти…“. В перерыве между записями Гребенщиков уделял мне академическое время. Я очень дорожил таким общением, старался быстрее разучивать домашние задания и не пропускать сессий на студии с участием „Кино“. Альбом, рождавшийся у меня на глазах, восхищал. Ничего похожего в нашей стране не было.

В один из жарких субботних летних дней наметился концерт в ЛКИ, тогда все задолго собрались у общежития. Я фотографировал всех подряд на школьный фотоаппарат. В тот день я впервые увидел Свинью (Андрея Панова, ныне покойного). Они дурачились с Цоем, изображая схватку панк-роботов.

Витя был в белой рубашке с рюшечками – Марианна классно их тогда нарядила. Но концерта так и не произошло. Поставили аппарат, провели sound-check, и вдруг прекратилась подача электричества на сцену. Вышел какой-то дядя, сложил рупором ладони и всех попросил покинуть зал: мероприятия не будет. Пришлось спешно всем миром грузить аппарат в автобус. Мы с Виктором понесли гитарный комбик – так и познакомились поближе. Хотя, что там – мир вокруг Тропилло был очень узок: Цой уже знал, что я Вишня, а я уже пел его песни своим родителям.

Половина пленки оказалась засвеченной. Видимо, я где-то треснул пластмассовым корпусом фотоаппарата о какой-нибудь угол в автобусе, при погрузке. Однако несколько кадров, ближе к началу, чудом сохранились. Я отпечатал снимки и поспешил позвонить Виктору, чтобы передать их. Договорились о встрече вечером, на парке Победы, на скамеечке под домом со шпилем.

Уже собирался выходить, как меня остановил звонок Бориса: „Ты сегодня встречаешься со своими друзьями?“ Я оторопел: „С какими друзьями? А, да… вечером“. – „Чтобы мне поздно не звонить, передай, пожалуйста, Витьке, что завтра смена у Тропилло в час. Хорошо? Рыбу я предупредил“. Я летел на встречу с Цоем как на крыльях. Еще бы: „Я друг группы «Кино!»“, – вертелось в голове. Кому сказать…

Когда „45“ был полностью готов, я снял с оригинала пару копий, с них у меня переписал альбом весь двор. Захотелось обложку для пленки, подобную тем, какие Вилли Усов творил для „Аквариума“. Созвонились, решили посниматься.

За домом Рыбы на проспекте Космонавтов росла высокая трава выше человеческого роста. Несколько снимков мы сделали дома, затем отправились к этой траве. Марьяна тонким пером рисовала обратную сторону пленки – названия песен, выходные данные. Я сфотографировал обложку с руки, при солнечном свете. Сил терпеть время фотографического процесса мы в себе не нашли, решили вместе отправиться ко мне: родители на даче, квартира пустая. Проявили пленку, пожарили курицу. Потом всю ночь просидели под красным фонарем. Я печатал, ребята играли все песни, которые знали.

С восторгом вспоминаю ту ночь! Это было потрясающе; я долго не мог уснуть. Роман c Марьяшей был у Виктора в самом разгаре, и меня, девственника, безмерно смущали их ласки. Она вилась вокруг него, как кошка: царапалась и шипела. Запросто могла нанести поражение внезапным, колким словом. Я постелил им у мамы, Рыба уснул у меня, а я пошел спать в папину комнату. Утром Марьяна сделала мне комплимент, что у нас очень уютно. Они снимали квартиру на Московской, Марьяна ругалась, что им там очень фигово.

В тот день для меня началось новое время, великое время перемен, в которых мне посчастливилось принять самое активное участие…»

Вот так родился первый шедевр «Кино» – альбом «45», который сразу же пошел «в массы» и был принят любителями если не с восторгом, то с интересом.

Напомню, какие песни в него вошли:

?1. Время есть, а денег нет

?2. Просто хочешь ты знать

?3. Алюминиевые огурцы

?4. Солнечные дни

?5. Бездельник

?6. Бездельник-2

?7. Электричка

?8. Восьмиклассница

?9. Мои друзья

10. Ситар играл

11. Дерево

12. Когда-то ты был битником

13. На кухне

Цой был недоволен текстами этого альбома, но, несмотря на это, многие его строчки стали крылатыми фразами, применимыми к той или иной жизненной ситуации. Разве не оказывался каждый из нас в положении, когда есть время, но нет денег и некуда пойти?

Альбом «45» – это портрет молодого человека, подростка, как выяснилось – практически на все времена.

Мне лично нравятся почти все песни из этого альбома, прежде всего, свежим ощущением жизни и совершенно новой мелодичностью.

Стало ясно, что в отечественный рок пришел мелодист, который не только не уступает своим учителям, но и способен их превзойти. Так оно и вышло.

Особенно покоряют меня музыкально «Электричка», «Время есть…» – нет, бессмысленное занятие, сейчас перечислю все.

Скажу, что нравится меньше других. Пожалуй, последняя песня, которая, впрочем, как кода альбома стоит на нужном месте, и строчка «Мои друзья всегда идут по жизни маршем…». Вспоминая тогдашних друзей Цоя – Свина, Пиночета, Панкера – трудно представить их марширующими, как какие-нибудь штурмовики. Марширующие панки могут быть только актом клоунады.

Может быть, это и имел в виду Цой, как и везде у него, в этом тексте присутствует ироничный подтекст.

Сопоставляя разные воспоминания, приходим к выводу, что появление на рок-клубовской сцене в марте 1982 года, уже после знакомства с Марьяной, предшествовало окончанию записи альбома, потому как Вишня вспоминает о жарких летних днях, когда альбом был закончен.

Следовательно, выходя на публику в экспериментальном составе с музыкантами «Аквариума», группа еще не имела в руках своего козыря – записанного и сведенного альбома, а значит, все новые песни публика должна была воспринимать с листа, с традиционным для рок-клуба ужасным звуком.

Алексей Рыбин (из книги «Кино с самого начала»):

«…И вдруг мы спохватились – меньше недели оставалось до нашего первого рок-клубовского концерта. Пора уже было что-то решать с составом, и главный вопрос вставал о барабанах – кто за ними будет сидеть? Фан сказал, что он может смело поиграть на бас-гитаре – он уже успел выучить все песни, пока мучился с драм-машиной в аппаратной Тропилло, а БГ предложил:

–?А почему бы вам не использовать драм-машину и на концерте? Это будет очень необычно и очень здорово.

–?А как это сделать? Ее же нужно на каждую вещь перестраивать, – засомневался Витька, но не отверг эту идею.

–?А мы запишем ее на магнитофон, – сказал я. – И будем работать под фонограмму.

На том и порешили. Можно смело сказать, что „Кино“ было первой группой в Ленинграде, использовавшей на сцене фонограмму с записью драм-машины, – шел 1982 год, и о таких технических новшествах никто еще даже не думал.

За день до концерта всех, кто должен был играть, собрали в рок-клубе для инструктажа. Инструктаж заключался в основном в перечислении страшных кар, которым мы можем подвергнуться, если вдруг захотим исполнить неожиданно какую-нибудь не залитованную или не заявленную песню. Выслушав все эти угрозы, под завязку мы получили приказ руководства – быть завтра в клубе никак не позже семи утра для того, чтобы куда-то поехать за аппаратурой, погрузить, привезти и разгрузить ее в клубе и помочь готовить зал к концерту всем, кому только потребуется какая-либо помощь – от сантехников до контролеров, проверяющих билеты.

Солнечным воскресным утром редкие прохожие, по какой-то нужде случившиеся в выходной день в такую рань на улице, могли наблюдать двух молодых людей, печально околачивающихся возле запертых дверей Дома народного творчества. Этими энтузиастами народного творчества были, разумеется, мы с Витькой – никого из присутствующих на вчерашнем инструктаже, включая и самих инструкторов, не было и в помине. Мы притащили с собой гитары, магнитофон для фонограммы и огромную сумку с нашими сценическими костюмами, стояли теперь со всем этим добром на пустынной улице Рубинштейна и „ждали свежих новостей“.

<…>Приехала Марьяша с коробочками грима, и мы поднялись на второй этаж в отведенную для нас гримерку, потом притащили туда все наше добро из Таниного кабинета и начали готовиться к выходу на сцену – до начала действа оставался один час.

Все праздно шатающиеся за кулисами юноши и девушки, музыканты, их поклонники и поклонницы сбежались к нашей гримерке и, заглядывая в дверь, подсматривали, как и во что мы наряжаемся для нашего первого шоу. Они с удивлением взирали на Цоя, на его кружева, кольца с поддельными бриллиантами, на вышитую псевдозолотом жилетку, на его аккуратный и изысканный грим, совершенно не похожий на грубо размалеванные рожи хард-рокеров и на Франкенштейна, в которого Марьяна превратила меня с помощью грима, лака для волос и объединенных гардеробов ТЮЗа и Госцирка.

Пришел Коля Михайлов и сказал, что через десять минут мы должны начинать. Все было готово и все были в сборе – Борис уже сидел в углу сцены с настроенным магнитофоном и заряженной фонограммой, Фан был готов к бою и стоял в левой кулисе с бас-гитарой, Дюша в плаще и широкополой шляпе шевелил пальцами, готовясь наброситься на рояль, и мы с Витькой, завершив последние приготовления, подошли к выходу на сцену. Но заметив, что занавес опущен, вышли и спрятались за колонками.

Поднялся занавес, и вышел на авансцену Коля Михайлов, исполняющий обязанности конферансье. „Молодая группа… первый раз у нас… будем снисходительны… «Кино»…“ – так он говорил с залом минуты три, потом повернулся и ушел в кулису. В ту же секунду из этой кулисы раздался жуткий, нечеловеческий, страшно громкий вопль: „А-а-а-а!!!“ Это была моя режиссерская находка. В зале засмеялись. Орал из кулисы Дюша – у него был очень сильный высокий голос и достаточно большие легкие, так что, продолжая страшно орать, он медленно вышел на всеобщее обозрение, прошел по авансцене к роялю и, еще стоя, крича и вращая глазами, ударил по клавишам. В этот момент Борис точно включил фонограмму, я, Витька и Фан появились на сцене из-за колонок и заиграли самую тяжелую и мощную вещь из тогдашнего репертуара:

Вечер наступает медленнее чем всегда

Утром ночь догорает как звезда

Я начинаю день и кончаю ночь

Двадцать четыре круга – прочь

Двадцать четыре круга – прочь

Я – асфальт!

Тридцать положенных нам минут мы работали, как заведенные. Перерывы между барабанными партиями песен на фонограмме составляли в среднем семь-восемь секунд, а Борис не останавливал фонограмму, боясь выбить нас из колеи. И правильно делал – концерт прошел на одном дыхании. Зал, правда, по-моему, совершенно не понял сначала, что вообще происходит на сцене – настолько группа „Кино“ была не похожа на привычные ленинградские команды. Потом, где-то с середины нашего выступления, зал все-таки очнулся от столбняка и начал реагировать на наше безумство. Мы отчетливо слышали из темной глубины вопли нашего официального фана Владика Шебашова: „Рыба, давай!!! Цой, давай!!!“ и одобрительные хлопки примерно половины зала. Остальная половина крепко уважала традиционный рок и была более сдержанна в выражении восторга новой группе, но, как я понял, особенной неприязни мы у большинства слушателей не вызвали.

Фонограмма барабанов к заключительной песне „Когда-то ты был битником“ была записана с большим запасом – мы планировали устроить небольшой джем, что и проделали не без успеха. Борис оставил исправно работающий магнитофон, схватил припрятанный в укромном уголке барабан, с какими ходят по улицам духовые оркестры, и с этим огромным чудовищем на животе, полуголый, в шляпе и черных очках торжественно вышел на сцену, колотя по барабану изо всех сил, помогая драм-машине. С другой стороны сцены внезапным скоком выпрыгнул молодой и энергичный Майк с гитарой „Музима“ наперевес и принялся запиливать параллельно со мной лихое соло „а-ля Чак Берри“. И наконец, сшибая толпившихся за кулисами юношей и девушек, мощный, словно баллистическая ракета, вылетел в центр сцены наш старый приятель Монозуб (он же Панкер). В развевающейся огромной клетчатой рубахе, узеньких черных очочках на квадратном лице и с еще непривычным для тогдашней рок-сцены саксофоном в руках, он был просто страшен. К тому времени Панкер оставил свою мечту стать барабанщиком и поменял ударную установку на саксофон, решив попробовать овладеть теперь этим инструментом. К моменту своего сценического дебюта он еще не освоил сакс и извлечь из него какие-нибудь звуки был не в силах. Но оказавшись на сцене в разгар концерта, сзади – мы с Цоем, по левую руку – БГ и Фан, по правую – Майк и Дюша, он увидел, что все пути к отступлению отрезаны и так отчаянно дунул в блестящую трубку, что неожиданно для нас и самого себя саксофон заревел пронзительной чистой нотой ми. В зале от души веселились – такого энергичного задорного зрелища на рок-клубовской сцене еще не было. На подпольных сейшенах случалось и покруче, но в строгом официальном клубе – нет.

Мы закончили, поклонились и с достоинством пошли в свою гримерку, услышав, как Коля Михайлов, выйдя на сцену, чтобы представить следующую группу, растерянно сказал: „Группа «Кино» показала нам кино…“»

По воспоминаниям Марьяны, процитированным ранее, можно предположить, что она впервые услышала песни Цоя далеко не сразу после знакомства. Этак через месяц-другой, не раньше. Да еще в сольном исполнении.

Но ведь первый концерт состоялся почти сразу после их знакомства, и она пишет о своем впечатлении.

Марианна Цой (из повести «Точка отсчета»):

«Я не очень хорошо помню этот концерт. Меня удивило, что Витя совершенно не нервничал перед первым своим выходом на сцену. Только спустя некоторое время я поняла, что это не так. Просто волнение его было совершенно незаметно для посторонних.

Итак, Витя старался, Рыба очень старался, старались также помогавшие „киношникам“ Дюша, Фан и БГ. На последней песне выскочил даже Майк. Но, несмотря на все старания, ничего путного не получилось. Что было – то было! Однако неприятный осадок от первой неудачи испарился довольно быстро».

Значит, впервые оценила она песни Цоя потом, когда услышала их в сольном исполнении под гитару. Вот тогда Цой ее и поразил. А тот концерт она постаралась побыстрее забыть.

Все-таки как избирательна память! Несомненно, Витя нравился Марианне, значит, его песни тоже должны были быть прекрасны. Иначе не бывает. Но дошло это до нее не сразу, а только когда Цой спел их сам, без драм-машины и суетящихся вокруг партнеров.

Кроме всего прочего, мы должны помнить, что человеческая память не только избирательна, но и крайне дырява и ненадежна. Я обязан об этом предупредить, ибо расхождения в датировке одного и того же события в разных мемуарах достигают многих месяцев.

Или, как пишет Наташа Науменко: «Прошло еще сколько-то лет…»

А сколько? И не лет, а месяцев, скорее всего…

Я, например, точно знаю, что летом 1982 года Марьяна с Витей и несколькими приятелями поехали в Крым, где уже находились Боб и Люда Гребенщиковы. А Вишня пишет, что они печатали обложки альбома «45».

Но лето большое. Будем считать, что они напечатали эти обложки, растиражировали бобины (это были бобины, даже не кассеты!), успешно их продали и поехали в Крым.

Марианна Цой (из повести «Точка отсчета»):

«В городе наступило „+25 – лето“. Началась летняя маета. Меня опять потянуло на вступительные экзамены в „Муху“, куда мне ни разу не удавалось сдать хотя бы стабильно. Я железно что-нибудь заваливала.

В то лето я уже сама не была уверена – стоит ли затевать это вновь? Но привычка оказалась сильнее, и я опять подала документы. Когда Витя об этом узнал, молчаливому его возмущению не было предела. По его мнению, было нужно, то есть просто необходимо, поехать к Черному морю и жить там в палатке. И потом, зачем поступать, если это вообще не нужно?

–?Ты что, хочешь стать художницей? – спросил он так, будто я добровольно собиралась вступать в коммунистическую партию.

Я, конечно, сказала, что не хочу, – и не стала. Более того, в „Мухе“ больше никогда не появлялась. Мне стало совершенно наплевать на дальнейшую маломальскую деятельность, и все принципы, которые казались правильными целых двадцать три года, улетучились как дым.

Я уже потихоньку стала помогать ему в работе и участвовать в его мытарствах. Стала что-то понимать во всей этой музыкальной кухне. Но всему этому еще только суждено было случиться, а пока мы быстренько наковыряли каких-то книжек, снесли их в „Букинист“ и купили билеты на поезд.

До отъезда оставалось недели две. Рыбе удалось к тому времени „нарыть“ в Москве какие-то квартирные концерты с помощью Сережи Рыженко, с которым они тогда очень дружили. О поездке мы узнали за два часа до отхода поезда. Мы заметались по квартире, собирая вещи, мой скотч-терьер Билл, обладавший сквернейшим характером, тоже ужасно занервничал и с перепугу, что его сейчас бросят навсегда, прокусил Вите руку. Пока ночью мы тряслись в жутком сидячем вагоне, рука посинела и надулась, как подушка. Несмотря на это, „квартирники“ были мужественно отыграны, и мы отправились в гости к Саше Липницкому. Кстати, на одном из этих концертов Витя впервые пересекся с Густавом, однако их дружба и совместная работа начались только года через два.

Мы бодро топали в сторону Садового кольца к незнакомому и загадочному хозяину дома, о котором в питерской тусовке уже ползали самые невероятные слухи.

Липницкий тогда еще не был музыкантом группы „Звуки Му“, а был этаким всеобщим меценатом, который принимал большими партиями нищих музыкантов из Питера и не только из Питера, всех кормил, поил, возил на роскошную родительскую дачу на Николиной Горе и вообще всячески ублажал. Кроме того, он был счастливым обладателем видеомагнитофона, который в те времена приравнивался к космическому кораблю.

Цой с Рыбой сыграли хозяину дома и его немногочисленным гостям, в числе которых был Артем Троицкий, коротенький концерт, а потом Липницкий засунул в магнитофон кассету с „Героями рок-н-ролла“. У него было несколько музыкальных видеокассет, и мы смотрели их без остановки. Заканчивали и начинали смотреть сначала. Этот марафон продолжался двое суток, пока нас не вернули к действительности явившиеся с юга Боб с женой Людмилой – черные как негры. И тут мы вспомнили о своих билетах и помчались в Питер, откуда через неделю с двумя нашими друзьями отбыли по горячим следам Гребенщикова в Малоречку – небольшой крымский поселок, где и прожили в палатке у самого моря целый месяц.

Сейчас я просто ничего не могу рассказать об этом путешествии, не нахожу слов, потому что по прошествии стольких лет выгорели в памяти яркие краски. Но музыку той поры я буду слышать всегда. „Музыку волн, музыку ветра…“

Я вижу, как волны смывают следы на песке

Я слышу, как ветер поет свою странную песню

Я слышу, как струны деревьев играют ее

Музыку волн, музыку ветра…»

Александр Липницкий (из интервью автору, 1991):

«Жаркие дни лета 1982 года. „Кино“ уже гремит – альбом „45“ успешно конкурирует в Москве с самим „Аквариумом“. 25 июля я устраиваю группе домашний концерт, пригласив московских художников и музыкантов. Хорошо накрытый стол стимулирует дуэт наших гитаристов, и песня „Лето“, на мой вкус, никогда не была так сильно спета, как в тот день».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.