Глава третья. НОВГОРОД

Глава третья.

НОВГОРОД

На рис. — украшение скандинавского типа, найденное на Городище, близ Новгорода. IX–X вв. 

Смерть Ольги освободила Святослава от последних обязательств перед киевлянами. Теперь он мог возвращаться на Дунай, куда спешно влекли его дела. Но прежде, чем покинуть Русь, Святославу предстояло обустроить ее, навести в ней порядок. Русь оставалась не просто окраиной вновь создаваемой им державы, но его главным оплотом, «тылом», откуда уводил он воинов для своей дружины и куда мог вернуться в случае неуспеха. От того, насколько надежен будет этот «тыл», зависели будущие успехи князя.

Святослав выбрал наиболее простой и естественный путь удержания Руси в повиновении. Он разделил Русскую землю между своими сыновьями. Каждый становился князем, полновластным в своем княжении, но каждый при этом оставался сыном, во всем послушным отцу.

На киевский престол был посажен старший, Ярополк. Мы не знаем, кто из отцовских воевод или «думцев» должен был править городом вместе с Ярополком (до времени следовало бы сказать: вместо Ярополка). В том, что такой человек имелся, сомнений не возникает — юный князь пока еще не был готов к самостоятельному правлению. Ближайшие воеводы (например, Свенельд) нужны были Святославу на Дунае. В Киеве, видимо, оставляли тех, кто поплоше. Позже рядом с Ярополком мы встретим воеводу Блуда; может быть, именно он был выбран княжичу «в место отца».

Второго сына, Олега, Святослав посадил «в Деревех» (то есть в Древлянской земле). Знаменитые «мести» княгини Ольги нанесли Древлянской земле жестокий и, казалось, непоправимый урон. Но, видимо, в силу обычая, она считалась второй по значению в Русском государстве.

Участь же третьего сына Святослава, Владимира, пока не была определена. И снова мы видим, как будто само Провидение вмешивается в его судьбу — все произошло помимо его воли и даже помимо воли Святослава. Во всяком случае, так рассказывает предание, сохраненное «Повестью временных лет»{40}. Согласно этому преданию, в то самое время, когда Святослав делил Русскую землю между Ярополком и Олегом, в Киев явились послы из Новгорода, видимо, наслышанные о пребывании Святослава на Руси. Пришли же они просить себе князя. «Аще не пойдете к нам, — говорили новгородцы, — то налезем князя собе» (то есть сами, на стороне, найдем для себя князя).

Смысл угрозы вполне ясен. Новгородцы нуждались в князе: его присутствие делало их полноправными в Русском государстве, ставило в равное положение с Киевом и Древлянской землей. В противном случае новгородцы угрожали разрывом с Киевом и выходом из состава Русского государства.

Святослав, однако, не воспринял их угрозу. «А бы пошел кто к вам?» — отвечал он насмешливым вопросом. «И отпреся (то есть отказались. — А. К.) Ярополк и Олег».

Некогда (вероятно, еще младенцем) Святослав сам сидел на княжении в Новгороде{41}. Он, конечно, помнил об этом эпизоде своей биографии, как помнил и о том, что Новгород был родиной его отца Игоря. Где-то на севере Руси родилась и мать князя Ольга. Однако теперь Новгород ничем не привлекал его. Устремленный на юг, к Дунаю и далее к Царыраду, Святослав сознательно отказывался от Северной Руси. Киев и Поднепровье оставались «тылом», окраиной; то, что лежало еще севернее, очевидно, выходило за пределы геополитических интересов князя. Ярополк и Олег, которым для видимости предложили новгородское княжение, не посмели перечить отцу. Да по малости лет они и не могли этого сделать.

Ответ Святослава означал неизбежный распад Руси в ее старых пределах. Но — по крайней мере, формально — распада не произошло. У Святослава был еще один сын — Владимир. Именно ему и предстояло стать главным действующим лицом в разворачивающихся событиях. В княжеские разделы сумел вмешаться его предприимчивый и энергичный родич — дядя по матери Добрыня. Судьба племянника, естественно, чрезвычайно беспокоила его — ведь от нее напрямую зависело его собственное возвышение или падение. И Добрыня каким-то образом смог переговорить с новгородцами. Его вмешательство оказалось решающим:

«Сказал Добрыня (новгородцам. — А. К.): “Просите Владимира себе”… И сказали новгородцы Святославу: “Дай нам Владимира”; тот же отвечал им: “Вот он вам”. И взяли новгородцы Владимира к себе. И пошел Владимир с Добрынею, дядей своим, к Новгороду…»

Этот эпизод стал переломным в биографии Владимира и во многом определил его последующую судьбу государственного деятеля. Именно в Новгороде Владимир становится правителем, не княжичем, но князем, и — как брат братьям — равным Ярополку и Олегу. (Принцип старшинства братьев относительно друг друга в то время, в отличие от последующего, не имел большого значения.) Владимир оказался даже в более выигрышном положении, нежели его братья. Киев и в меньшей степени Древлянская земля, а значит, Ярополк и отчасти Олег, в последующем будут ощущать на себе пристальное внимание Святослава; им (особенно Ярополку) придется жить в постоянном ожидании его возможного возвращения в родной город. Новгород же, к которому Святослав выказал столь явное равнодушие, стал действительно независимым и самостоятельным. Следовательно, действительную независимость от отца и братьев получал и Владимир.

Летом 969 года Владимир покинул Киев. Ему предстояло проплыть по знаменитому пути, шедшему «из Варяг в Греки». Этот путь подробно описывал киевский летописец: «…по Днепру, а в верховьях Днепра — волоком до Ловати, а по Ловати — в Ильмень, озеро великое, а из того озера вытекает река Волхов…» Согласно легенде, первым по Днепру до Ильменя проследовал святой апостол Андрей, направлявшийся столь кружным путем из Черного моря в Рим; впрочем, во времена Владимира этой легенды, кажется, никто не знал. Позднее, уже в историческую эпоху Руси, по тому же пути, только наоборот, из Новгорода в Киев, устремились варяжские военные отряды — сначала Аскольда и Дира, затем — Олега и Игоря. Но в первую очередь это был торговый путь. Обычно весной из Новгорода, Смоленска и других городов к Киеву направлялись ладьи-однодеревки. Сами лодки, а также те товары, которые везли на них, продавали в Киеве для последующей отправки в Византию. В летние месяцы путь был менее оживленным. Но и летом струги Владимира наверняка встречали лодки, спешившие им навстречу, или обгоняли те, которые двигались в одном с ними направлении.

Плыть приходилось против течения, с полной нагрузкой для гребцов. После города кривичей Смоленска, в верховьях Днепра, начиналась сложная система волоков, связывавшая между собой множество рек и речек — Двину, Тороггу, Желну и другие. Иные из волоков тянулись на десятки верст. Новгородцам путь был хорошо знаком. Знали они и людей, живших в городках и селениях, лежавших на пути. В свою очередь, и их уже ждали на погостах — пристанищах для торговых людей («гостей»); таких погостов немало встречалось, особенно в местах волоков. Весть о том, что Новгороду везут своего князя — хотя и отрока, но истинного сына самого Святослава, — конечно, обгоняла путников.

Люди древней Руси жили в согласии с природой. Поклонялись стихиям — небу, огню, воде; источникам, рекам и озерам. Вода давала многое человеку, а если вдуматься, то почти все — еду и питье, здоровье и силу; кроме того, реки служили дорогой, удобной летом и зимой, связывавшей человека с окольным миром. Вся жизнь древнерусского человека была сосредоточена у воды — на берегах озер и рек. Но воду не только любили. Ее и боялись — ибо река или озеро могли легко утянуть в свои глубины любого, дерзнувшего плыть по их поверхности. Как всякая не подвластная человеку сила, река требовала особых даров и подношений. Дарением жертвы путник обозначал свое единение с обитателями водной стихии, задабривал и благодарил их. В жертву приносили то, чем богат был путник, — чаще еду: хлеб, мясо животных или птиц, которых для этой цели нарочно брали с собой.

Все было внове Владимиру во время этого путешествия. В первый раз мог он по-настоящему почувствовать величие Руси, растворяющей в себе всякого путника. Сколько плыли — а вокруг тянулся нескончаемый лес, лишь кое-где расчищенный для пашни. И как ничтожны казались следы вмешательства человеческих рук по сравнению с безбрежием девственной природы. Это величие не подавляло человека того времени, как оно, наверное, подавляло бы нас, оторвавшихся от своих корней. Но оно заставляло помнить о том, что сам по себе человек мал, что мир вокруг него неизмеримо силен и страшен — даже если этот человек князь и повелевает другими людьми. Оно учило простой мудрости бытия: живи по законам и обычаям предков — тех, которые уже растворились в окружающем мире и прошли огненной дорогой к благодатным нескудным пажитям, ни в чем не отступайся от них — и тогда этот мир примет тебя, даст тебе силу и волю. Ведь ты — плоть от его плоти, малая частичка его, и в тебе — часть его силы и величия…

Где-то к концу лета достигли Ловати. Здесь начиналась Новгородская земля. Новгородцы в пояс поклонились мальчику, вышедшему на берег. Отныне и они, и самый берег этот принадлежали ему. В родных пределах и плыть стало гораздо легче: река сама несла челны туда, куда было нужно. Вскоре, прижимаясь к берегу, миновали великое озеро Ильмень и вошли в Волхов. У самых истоков могучей реки лежал Новгород, в котором Владимиру предстояло княжить[9].{42}

На другой стороне Волхова было расположено капище — языческое святилище. Пройдет несколько лет, и по приказу Владимира Добрыня поставит на этом месте деревянный идол Перуна, отчего местность получит название Перынь. Но святилище существовало и раньше, до Владимира. Князь-отрок не мог миновать его, не принеся заготовленную жертву, не приобщившись к древним священным покровителям и защитникам здешней земли.

А земля эта многим отличалась от Киевской. Жестче и холоднее был климат. Раньше начиналась осень, дольше длилась зима. Даже реки текли к северу, а не к югу.

По преданию, Новгородскую крепость построил Рюрик, первый новгородский князь, пришедший из-за моря. Сначала он обосновался в Ладоге, а затем спустился вниз «ко Илмерю» (Ильменю), «и срубил городок над Волховом, и прозвал его Новгород». Выбранное им место оказалось на редкость удачным. Здесь были легкие для пахоты земли (подобных им нет во всей обширной Новгородской волости), но главное, отсюда шли торговые пути на север, юг, запад и восток. Очень скоро торговля стала главным занятием новгородцев.

Дома здесь строили из бревен, как правило, высокими, с подклетью, подальше от холодной, сырой земли. Землянок, какие встречались в Киеве, не было вовсе. Из бревен клали и мостовые. Для киевлянина той поры Днепр казался могучей, почти непреодолимой преградой. Новгородцы же давно свыклись со своей своенравной рекой и без труда переправлялись в обе стороны. У берега теснилось множество челнов, а может быть, существовал и наплавной мост через Волхов.

Отличались от киевлян и сами новгородцы. Их предки пришли на берега Ильмень-озера с запада, из Прибалтики — другим путем, нежели остальные славяне. С западнославянскими землями, Прибалтикой и Скандинавией Новгород был связан теснее, чем с Поднепровьем, даже во времена Владимира (а может быть, даже особенно во времена Владимира, когда Киев на время перестал исполнять по отношению к Новгороду административные функции).

В низовьях Волхова, у впадения его в великое озеро Нево (Ладожское), располагалась Ладога — северные ворота Восточной Европы. Этот город издавна облюбовали скандинавы и выходцы из других районов Балтии. До Ладоги по «Варяжскому» (Балтийскому) морю плыли на морских судах, а дальше приходилось пересаживаться на плоскодонные ладьи. Новгород был первым собственно русским городом на этом пути; от него уходил и разветвлялся дальше великий торговый путь в страны Востока, Киев и Византию.

В Новгороде очень рано возникли иноземные «дворы». На улицах куда чаще, чем в Киеве, звучала заморская речь. Нередкими были диковинные товары, которые в Киеве могли позволить себе лишь князь и его ближайшее окружение.

Здесь совсем не прижилось христианство, распространенное среди верхушки киевского общества. Поклонялись языческим богам и прежде всех — дружинному богу Перуну. Имелись, правда, и дворы христиан и даже какой-то храм, наверное, для приезжих из христианских стран. Но христиан не любили.

То, что их князь отрок, с самого начала должно было прийтись новгородцам по нраву. Владимиру предстояло расти на их глазах; со временем он мог стать истинным новгородцем, готовым постоять за свой город. Но ожиданиям не суждено было сбыться. Владимир, хотя и сжился с Новгородом, не забывал Киева и, конечно, мечтал о «золотом» княжеском престоле «матери городов русских».

Настоящим правителем города стал в эти годы Добрыня. Он вознесся стремительно, из дядьки-воспитателя нелюбимого всеми княжича сделавшись повелителем главного города русского Севера. Его слово оставалось решающим для Владимира. Новгородские бояре и думать не могли о соперничестве с Добрыней во влиянии на своего князя.

Новгород при Владимире жил своей жизнью. Вести из Руси доходили до него — но скупые и к тому же с опозданием. Совсем немногое — из вторых, а то и третьих уст — было известно в Новгороде о Святославе и о его великой войне на Балканах. А между тем ход этой войны должен был серьезно повлиять на судьбу города и его князя.

Той же осенью 969 года Святослав вернулся в Болгарию. Худые вести, которые он получил еще в Киеве, полностью подтвердились. Болгары восстали против завоевателей и, пользуясь отсутствием Святослава, выбили русов из нескольких крепостей[10]. Император Никифор заключил с болгарами военный союз, скрепить который должен был брак двух болгарских царевен с сыновьями покойного императора Романа — Василием и Константином (им было тогда соответственно тринадцать и десять лет). Осенью царевны вместе с болгарским посольством, умолявшим императора о помощи против русов, прибыли в Константинополь.

Святослав ответил болгарам немедленной и жестокой расправой. Восстание было расценено им как «измена» — ибо в глазах Святослава болгары стали его законными подданными и карать или миловать их он был волен по-своему. Святослав одолел болгар в битве. Согласно свидетельству византийского историка Льва Диакона, «объятых ужасом испуганных мисян (так Лев называет болгар. — А. К.) он умерщвлял с природной жестокостью: говорят, что, с бою взяв Филиппополь (современный Пловдив. — А. К.), он… посадил на кол двадцать тысяч оставшихся в городе жителей и тем самым смирил и обуздал всякое сопротивление и обеспечил покорность»{43}. Число жертв филиппопольской резни, может быть, преувеличено греческим хронистом, но самый факт не вызывает сомнений. Город надолго обезлюдел. И, видимо, не он один. «И поиде Святослав… воюя и грады разбивая, яже стоять и до днешняго дне пусты», — свидетельствует об этом периоде войны «Повесть временных лет».

Потопив в крови сопротивление болгар, Святослав был готов начинать войну с Византией. К этому времени он заключил союз с одной из печенежских «фем» и привлек печенегов в свое войско. Такой же союз, возможно, был заключен с венграми, давними врагами Империи. И те, и другие были прирожденными всадниками. Это делало их необыкновенно полезными Святославу, чья собственная дружина состояла в основном из пеших ратников. Насильно были привлечены в армию и покоренные болгары.

В свою очередь, готовился к войне и император Никифор. Он спешно снаряжал пешее войско, собирал и обучал конницу, в том числе и тяжелую, с ног до головы закованную в броню.

На поле брани Никифор чувствовал себя увереннее, нежели на троне. Он уже предчувствовал радость сражения, надеясь на победу ромеев, но… «Небольшой толчок может поколебать судьбу человека», которая «висит на тонкой нити и часто обращается в противоположность», — глубокомысленно заметил Лев Диакон, сообщая о гибели императора Никифора Фоки в ночь с 10 на 11 декабря 969 года. Его убили в собственной опочивальне, во время сна. Убийцы скрывались в самом дворце Никифора — на женской половине, в покоях императрицы Феофано. (Молва приписывала этой женщине смерть по крайней мере трех императоров, двое из которых были ее мужьями, а один — свекром.) На византийский престол взошел новый узурпатор — Иоанн, прозванный Цимисхием (это прозвище, означающее в переводе с армянского языка «туфелька», он получил за свой небольшой рост). Формально Иоанн, как и убитый им Никифор, считался соправителем малолетних Василия и Константина.

Несмотря на свой малый рост, Иоанн отличался необычайной физической силой и ловкостью. Он был отважен, решителен, жесток, вероломен и, как и его предшественник, обладал талантами военачальника. При этом он был более изощрен и хитроумен, нежели Никифор. Византийские хронисты отмечали присущие ему пороки — излишнюю тягу к вину во время пиров и жадность до телесных наслаждений (опять-таки в отличие от почти аскета Никифора).

Итак, Святославу противостоял новый противник — и, пожалуй, более опасный.

Среди множества унаследованных Цимисхием проблем русская была наиболее сложной и требовала немедленного решения. Пытаясь выиграть время и оттянуть войну, император вступил в переговоры со Святославом. Отправленное им посольство предложило «архонту русов» все золото, обещанное прежде Никифором, в обмен на немедленный уход из Болгарии и признание последней частью Византийской империи. Русы сделали свое дело — русы могли уйти. Это был шанс предотвратить войну — но шанс более чем призрачный, что хорошо понимали и Иоанн, и Святослав.

Святослав ответил решительным отказом. Он, напротив, настаивал на своих правах на Болгарию как на исконно славянскую землю. («Пусть ромеи тотчас покинут Европу, на которую они не имеют права, и убираются в Азию», — заявил он.) Угрозы Цимисхия начать полномасштабную войну и силой принудить русов убраться восвояси, как и следовало полагать, не испугали Святослава. В свою очередь, он пообещал вскоре «разбить свои шатры у ворот Византия». «Мы покажем ему на деле, что мы не какие-нибудь ремесленники, добывающие средства к жизни трудами рук своих (намек на состав византийского войска. — А. К.), а мужи крови, которые оружием побеждают врага. Зря он по неразумию своему принимает росов за изнеженных баб и тщится запугать нас подобными угрозами, как грудных младенцев, которых стращают всякими пугалами», — велел передать он императору. «Хочу на вы идти и взять город ваш» — вот смысл ответа Святослава грекам, каким запомнили его на Руси. «Город ваш» — это Константинополь, столица Византийской империи.

За словами последовали дела. Русские вторглись на территорию Византии.

В Константинополе началась паника. Но император Иоанн действовал решительно и смело. Из Малой Азии и других территорий Империи к границам Болгарии уже стягивались войска. Во главе их император поставил известных военачальников магистра Варду Склира (брата своей покойной жены) и патрикия Петра. В области, занятые Святославом, были направлены лазутчики из болгар; через них грекам становились известны планы русов, расположение их войск и т. п.

К зиме 969/970 года русские захватили значительную часть Фракии — европейской части Империи. Но в битве под Аркадиополем (современный Люлебургаз в Турции, примерно в 140 километрах к западу от Стамбула) натиск русов был остановлен. Главный удар Варды Склира пришелся по печенежским частям, попавшим в заготовленную им ловушку и почти полностью истребленным. После этого сошлись основные силы русов и ромеев. Долгое время исход битвы оставался неясным. Однако в конце концов русским пришлось отступить, потеряв множество воинов.

Видимо, после этого сражения в ходе войны установилось определенное равновесие. Русские утвердились в Восточной Болгарии. (К этому времени в их руках находились сыновья покойного царя Болгарии Петра, Борис и Роман.) Их отряды в течение всего 970 года периодически опустошали пограничную византийскую область Македонию. Но масштабного наступления против Византии Святослав уже не предпринимал. Вероятно, сложившееся положение его устраивало. В свою очередь, императору Иоанну приходилось мириться с господством русов в Болгарии — по крайней мере, временно. Другие события, происходившие одновременно в Малой Азии, приковали его внимание.

В 970 году из места своей ссылки в Амасии в Кесарию Каппадокийскую бежал племянник убитого императора Никифора Варда Фока. Собрав вокруг себя ополчение, способное противостоять правительственным войскам, он торжественно и при скоплении народа сбросил со своих ног черную обувь и надел красную — являвшуюся знаком императорского достоинства. Тут же его объявили новым императором ромеев. Известие о мятеже чрезвычайно взволновало Цимисхия. Немедленно из Фракии был вызван Варда Склир, которого Иоанн и назначил стратилатом (предводителем) похода против мятежников. Склиру удалось склонить на свою сторону часть военачальников, находившихся в подчинении у его тезки. Покинутый ими Фока не решился на сражение и предпочел укрыться в крепости с символичным названием крепость Тиранов. Однако осажденный стратилатом, он был вынужден сдаться. Император Иоанн повелел постричь Варду Фоку в монахи и выслал его вместе с женой и детьми на остров Хиос. Варде же Склиру было поручено набрать новых воинов и переправиться через Геллеспонт в Европу, где и готовиться к новой войне с русами. (Имена Варды Склира и Варды Фоки мы еще встретим рядом друг с другом на авансцене византийской истории; судьбы их пересекутся и с судьбой русского князя Владимира Святославича, о чем в свое время пойдет речь на страницах нашей книги.)

Военные действия между Русью и Империей возобновились весной 971 года. Причем случилось это неожиданно для Святослава и при неблагоприятных для него условиях. К этому времени распался союз Святослава с венграми и печенегами. Армия же Цимисхия, напротив, значительно усилилась. Византийские корабли заранее вошли в Истр (Дунай), чтобы воспрепятствовать возможному отступлению русов. Было припасено оружие, продовольствие и все прочее, необходимое для длительной войны. Сам император прибыл в Адрианополь (современный Эдирне), ставший главной базой греческих войск.

В апреле византийская армия прошла сквозь незащищенные ущелья, отделявшие Болгарию от Византии, и внезапно очутилась у Преславы, столицы Болгарского царства. То, что ущелья были оставлены Святославом без всякой охраны, стало, вероятно, его главной и решающей военной ошибкой в ходе всей войны с Византией. В течение двух дней, 12–13 апреля, Преслава была взята. По сообщениям византийских историков, лишь незначительная часть русов во главе со Сфенкелом, ближайшим сподвижником Святослава (может быть, Свенельдом?), сумела уйти к Доростолу, где находился сам князь. Бежал из города и Калокир, которого греки считали главным виновником своих бед. В руки византийцев попал юный болгарский царь Борис, находившийся в Преславе. Иоанн не стал наказывать его за сотрудничество с русами, но, объявив «законным владыкой булгар», воздал ему должные почести. Были отпущены на свободу и пленники-болгары, воевавшие на стороне Святослава.

Эти меры Иоанна, несомненно, способствовали переходу на его сторону населения Болгарии. Святослав же поступал как раз наоборот. Известие о падении Преславы привело его в крайнее раздражение. Обвинив в неудаче «изменников»-болгар, Святослав повелел собрать наиболее родовитых и влиятельных представителей болгарской знати (около трехсот человек) и обезглавить их всех. Многие болгары были брошены в темницы.

Отпраздновав 16 апреля в Преславе Пасху и переименовав город в честь победы в свое имя — Иоаннополь, император Иоанн двинулся на Доростол. Этот хорошо укрепленный город, который славяне называли Дристрой (ныне — Силистрия), служил главной военной базой Святослава на Балканах. По пути ряд болгарских городов (в том числе Плиска — первая столица Болгарии) перешли на сторону греков. В свою очередь и Святослав выступил навстречу врагу. 23 апреля невдалеке от Доростола войска сошлись; произошла кровопролитная битва. И русы, и греки выказали беспримерное мужество. К вечеру, однако, византийцы сумели оттеснить русов к городу. Решающую роль в победе византийцев сыграла конница, вовремя пущенная в дело Цимисхием. Русы, по обыкновению, сражались преимущественно в пешем строю; печенегов же и венгров среди них уже не было.

Начались тяжелые, изнурительные бои за город, продолжавшиеся около трех месяцев. Святослав не считал себя побежденным и отнюдь не бездействовал. Одно за другим у стен Дристры разворачивались кровопролитные сражения. Но каждый раз греки заставляли русских отступать. В этих сражениях погибли главные военачальники русов — Сфенкел (?) и Икмор (русским источникам их имена неизвестны). В свою очередь, во время одной из вылазок русам удалось убить родственника императора Цимисхия Иоанна Куркуаса, руководившего стенобитными орудиями. Из-за богатой одежды русы приняли его за самого императора. Кичась, они насадили отрезанную голову военачальника на копье и выставили ее над городскими стенами.

Византийские хронисты отмечают исключительное мужество и ярость воинов Святослава, не щадивших в бою ни своей, ни чужой жизни. Даже побежденные, они почти не сдавались в плен. «Когда нет уже надежды на спасение, они пронзают себе мечами внутренности и таким образом сами себя убивают, — рассказывал о русах Лев Диакон. — Они поступают так, основываясь на следующем убеждении: убитые в сражении неприятелем, считают они, становятся после смерти и отлучения души от тела рабами его в подземном мире. Страшась такого служения, гнушаясь служить своим убийцам, они сами причиняют себе смерть»{44}.

Последнее, решающее сражение произошло 21 июля{45}. Накануне ночью русы вышли на равнину перед городом и подобрали тела тех, кто погиб днем раньше (среди них было и тело Икмора). Русы положили мертвецов перед стенами, разложили костры и сожгли их, заколов предварительно множество пленных, мужчин и женщин. В числе принесенных в жертву были и грудные младенцы, задушенные русами, а также петухи, которых топили в водах Дуная.

Той же ночью Святослав собрал военный совет, который должен был решить, как поступить дальше. Одни из вождей предлагали дождаться глубокой ночи и, погрузившись на ладьи, тайком ускользнуть от врага. Другие, считая это слишком опасным, настаивали на немедленных переговорах с греками и заключении мира. Тогда Святослав обратился к своим соратникам. Он напомнил им о славе отцов — той, которая «шествовала вслед за войском росов» и «легко побеждала соседние народы и без кровопролития порабощала целые страны». Удивительно, но и враждебно настроенный к Святославу византийский историк Лев Диакон, и русский летописец схожими словами передают речь русского князя.

«И сказал Святослав: “Уже некуда деться нам. Волею или неволею — придется биться. Да не посрамим земли Русской, но ляжем костьми — ибо мертвые сраму не имут! Если же убежим — срам будет нам. Так не побежим же, но станем крепко. Я же перед вами пойду — если моя голова падет, то позаботьтесь о себе сами”». И отвечали воины Святославу: «Где ты главу свою — там и мы свои головы сложим!»{46}

Личное мужество Святослава не вызывает сомнений. В то же время ему чуждо было безрассудство. Свою жизнь он, безусловно, ценил. По словам византийского историка Иоанна Скилицы, император Иоанн предлагал русскому князю решить судьбу войны в личном поединке. Святослав не принял вызова и отвечал насмешливым отказом.

На заходе солнца русское войско выступило из города. Сражение началось небывалым натиском русов. В первых рядах бился князь Святослав. Византийские историки рассказывают о его единоборстве с богатырем Анемасом, сыном критского эмира. Тот прославился накануне убийством Икмора и теперь снова жаждал подвига. Анемас сумел выбить Святослава из седла, однако кольчуга и щит спасли князя. Анемас же, окруженный русскими, погиб.

Лишь внезапно разразившаяся буря остановила натиск русского воинства. И вновь конница византийцев решила исход битвы. Сам император повел ее в бой. Варде Склиру и стратопедарху Петру было поручено ударить с фланга по русскому войску и отрезать его от Доростола. Этот маневр также удался. Позже византийцы рассказывали, как некий всадник на белом коне спустился с неба и устремился на «варваров». Никто не видел его ни до, ни после битвы. Полагали, что это сам великомученик Феодор Стратилат помог ромеям одержать победу.

Последняя попытка изменить течение войны не удалась. Русы отступили. Сам Святослав, израненный стрелами и потерявший много крови, едва не попал в плен.

Но и грекам победа досталась дорогой ценой. На рассвете следующего дня Святослав отправил послов к императору Иоанну с просьбой о мире. Император принял их весьма благосклонно. По рассказу летописи, Святослав рассуждал так: «Если не створим мира с царем, узнает царь, что мало нас — и, придя, обступят нас в граде. А Русская земля далека, а печенеги нам ратны, а кто нам поможет?» И люба была его речь дружине.

По заключенному перемирию, русы обязались уступить грекам Доростол, освободить пленных и покинуть Болгарию. В свою очередь, византийцы обещали пропустить своих недавних врагов на родину и не нападать на их корабли по дороге. (Русские очень опасались «греческого огня», истребившего в свое время корабли князя Игоря.) По просьбе Святослава византийцы обещали также добиться от печенегов гарантий неприкосновенности русской дружины при ее возвращении домой. Добыча, захваченная в Болгарии, судя по всему, оставалась у побежденных. Кроме того, греки должны были снабдить русов продовольствием и действительно выдали по 2 медимна хлеба (около 20 килограммов) на каждого воина.

Между двумя государствами был заключен мирный договор, текст которого сохранился в «Повести временных лет». В силу того, что этот договор почти на двадцать лет определил взаимоотношения Руси и Византии и впоследствии лег в основу византийской политики князя Владимира Святославича, приведем его текст целиком в переводе на современный русский язык:

«Список с договора, заключенного при Святославе, великом князе Русском, и при Свенельде. Писано при Феофиле синкеле, а к Ивану, нарицаемому Цимисхием, царю Греческому, в Дерестре, месяца июля, индикта 14-го, в лето 6479.

Я, Святослав, князь Русский, как клялся, так и утверждаю договором этим клятву свою: хочу иметь мир и совершенную любовь со всяким[11],{47} великим царем Греческим, с Василием, и Константином, и с боговдохновенными царями, и со всеми людьми вашими до конца века; и так же — те, кто есть подо мною, Русь, бояре и прочие. Никогда же не стану замышлять на страну вашу и воинов собирать и иного народа не приведу на страну вашу, ни на те, что есть под властью Греческой, — ни на Корсунскую волость и сколько есть городов их, ни на страну Болгарскую. А если иной кто помыслит на страну вашу, то и я буду противник ему и буду воевать с ним. Как клялся царям Греческим, и со мною бояре и Русь вся, так и сохраним нерушимым договор; если же не сохраним то, о чем сказано прежде, пусть я, и те, кто со мною, и те, кто подо мною, да будем прокляты от бога, в которого веруем, — в Перуна и в Волоса, скотьего бога, — и да будем исколоты, как золото, и своим оружием да иссечены будем. Будет же истинным то, что мы обещали ныне вам, и написали на хартии[12] этой, и своими печатями запечатали»{48}.

После заключения договора Святослав предложил Цимисхию встретиться лично. Встреча произошла на Дунае. Святослав приплыл в лодке. Греков поразило, что князь греб наравне с прочими гребцами. Выражение лица его было мрачным и свирепым. Видом своим князь почти не отличался от приближенных. Это резко контрастировало с пышностью одеяний императора Иоанна, ожидавшего князя на берегу. Недавние враги побеседовали между собою (содержание беседы осталось в тайне) и вскоре расстались. Во все время разговора Святослав оставался в лодке и не поднимался со скамьи.

Так завершилась самая крупная и самая кровопролитная из всех русско-византийских войн. Из почти шестидесяти тысяч человек, приведенных Святославом на Дунай, на Русь возвращалось лишь около двадцати двух тысяч. (Этим цифрам, которые сообщает Лев Диакон, можно доверять — число воинов лежало в основе расчетов количества продовольствия, выданного Святославу; возможно, русский князь несколько завысил, но никак не преуменьшил численность своего войска.)

Впрочем, для Святослава война еще не была окончена. «Пойду на Русь, приведу еще больше дружины», — так, согласно летописи, рассуждал он. Теперь Русь снова была нужна Святославу — как база для подготовки новой войны, нового похода на Царьград. Да иначе князь просто не мог вернуться домой, признать себя побежденным, отказаться от мысли о создании своей державы.

Но и византийцы, вероятно, не считали борьбу полностью завершенной. В их распоряжении оставалась еще одна возможность нанести удар Святославу — может быть, смертельный. По условиям договоренности между Русью и Византией, греки должны были отправить посольство к печенегам и, в частности, просить их о беспрепятственном пропуске русской дружины через свою землю. Такое посольство было отправлено. Во главе его встал епископ Евхаитский Феофил — вероятно, тот самый Феофил синкел, который оформлял русско-византийский договор. Печенеги согласились войти в число союзников Империи и дали обязательство не переправляться через Дунай и не нападать на Болгарию. Но вот по отношению к русам они заняли непримиримую позицию. Иоанн Скилица, от которого нам известно о результатах византийско-печенежских переговоров, полагал, что «пацинаки были раздражены тем, что Святослав заключил с ромеями договор»{49}. Но гораздо вероятнее, что Феофил и не настаивал на просьбе Святослава. Очень может быть, что он сам подсказал печенегам, как им следует поступить. Еще император Константин Багрянородный указывал: «…Когда росы с ладьями приходят к речным порогам», они «не могут миновать их иначе, чем вытащив свои ладьи из реки и переправив, неся на руках». И «нападают тогда на них пачинакиты и легко — не могут же росы двум трудам противостоять — побеждают и устраивают резню»{50}. Это была не просто любопытная информация писателя, но рекомендация, обращенная к правителям Византийской империи.

Осенью Святослав отправился в обратный путь. Он двигался на ладьях вдоль берега моря и затем вверх по Днепру по направлению к днепровским порогам. Надеялся ли Святослав, что печенеги пропустят его? Возможно, византийцы давали ему какие-то гарантии на этот счет, сознательно вводя его в заблуждение. Или он по-прежнему рассчитывал на свою силу, а вернее — на свое громкое имя? А может быть, просто понимал, что иначе ему не довезти до Киева захваченную в войне добычу. Последнее наиболее вероятно. Не простая жадность двигала князем, но стремление войти в Киев победителем, а не побежденным.

Ближайший и наиболее опытный из воевод Святослава Свенельд советовал князю: «Обойди пороги на конях, ибо у порогов стоят печенеги». Но Святослав не послушал его. А Свенельд, конечно, был прав. Печенеги действительно ждали русских. По рассказу «Повести временных лет», о приближении русских печенегам сообщили «переяславцы» (надо понимать, болгары): «Вот идет к вам Святослав на Русь, забрав у греков много добычи и пленных без числа. А дружины у него мало».

В русско-византийском конфликте болгары были наиболее пострадавшей стороной. Но после победы Цимисхия над Святославом большая часть Болгарии (кроме Западной, не затронутой военными действиями) вошла в состав Империи. Царь Борис, с которым Иоанн столь учтиво обошелся в Преславе, позже был лишен всех царских регалий и низведен в сан магистра. Так что болгары, по-видимому, не имели возможности действовать самостоятельно. «Болгарских» посланцев, отправившихся к печенегам, логичнее всего отождествить именно с посольством Феофила Евхаитского.

Дойдя до острова Хортица, который греки называли «островом Святого Георгия», Святослав убедился в невозможности дальнейшего продвижения — у брода Крария, находившегося перед первым на его пути порогом, стояли печенеги. Надвигалась зима. Князь решил отступить и зазимовать в Белобережье, где имелось русское поселение. Возможно, он надеялся на помощь из Киева. Но если так, то его надеждам не суждено было сбыться. Киевляне не смогли (а может быть, не захотели?) прийти на выручку своему князю.

Хлеб, полученный от византийцев, вскоре был съеден.

Местное же население не имело запасов продовольствия, достаточных для того, чтобы прокормить остаток армии Святослава. Начался голод. «И платили за конскую голову по полугривне», — свидетельствует о голоде в Белобережье летописец. Это очень большие деньги. Но, очевидно, золота и серебра у воинов Святослава было еще достаточно.

Печенеги не уходили. В конце зимы — начале весны 972 года Святослав предпринял отчаянную попытку прорваться к Киеву. Однако кончилась она трагически. «И напал на него Куря, князь печенежский; и убили Святослава, и отрезали голову его, и сделали из черепа чашу, оковав череп, и после пили из него»{51}.

По сказанию поздних летописцев, на чаше была сделана надпись: «Чужих ища, своя погубих» (или: «Чужих желая, своя погуби»){52} — вполне в духе представлений самих киевлян о своем предприимчивом князе. «И есть чаша сия, и доныне хранима в казнах князей Печенежских; пьют же из нее князья со княгинею в чертоге, егда поимаются, говоря так: “Каков был сий человек, его же лоб (череп. — А. К.) есть, таков будет и родившийся от нас”. Также и прочих воинов его черепа исковали серебром и держали у себя, пиюще из них», — рассказывает другое предание{53}.

Так закончилась жизнь князя Святослава; так закончилась жизнь многих русских воинов, того «молодого поколения русов», которое князь увел на войну. Печальную весть принес воевода Свенельд, пришедший с «остаточными людьми» в Киев. Мы не знаем, каким образом удалось ему избежать гибели — вырвался ли он из печенежского окружения («збежа з бою», по выражению позднейшего летописца{54}), или двигался другим, сухопутным путем, еще раньше оставив князя.

По поверьям древних, даже останки великого воина, а тем более правителя, князя, таили в себе его сверхъестественное могущество, силу. И теперь, после смерти, сила и могущество Святослава должны были служить не Руси, а ее врагам печенегам.

В позднейшей так называемой Иоакимовской летописи приводятся некоторые дополнительные подробности о последнем периоде балканской войны. Святослав, согласно этому источнику, обвинил во всех своих неудачах христиан, входивших в состав его войска. Рассвирепев, он казнил среди других и своего брата князя Глеба (о существовании которого другие источники ничего не знают). По повелению Святослава в Киеве должны были разорить и сжечь христианские храмы; сам же князь по возвращении на Русь намеревался истребить всех христиан{55}. Однако это, по всей вероятности, не более чем домысел составителя летописи — позднейшего писателя или историка[13].

Смерть Святослава оборвала те незримые нити, которые все еще связывали воедино отдельные части Русского государства. Киев, Древлянская земля, Новгород теперь становились полностью самостоятельными друг от друга. Кровное родство правителей этих земель, конечно, сохранялось, но исчезла та сила, которая в равной степени подчиняла их и делала одинаково послушными отцу[14].{56} Раздел Руси летом 969 года оказался предсмертным завещанием Святослава своим детям. В нем ничего не говорилось ни ©.«старейшинстве» Ярополка, ни тем более о каких-либо его правах по отношению к своим братьям. Разумеется, обладание Киевом — отцовским и дедовским престолом — делало Ярополка наиболее могущественным и авторитетным из русских правителей. Но завещание отца четко определяло границы его «волости», власти — Киев и Киевская земля, не более того.

Вероятно, еще при жизни Святослава от Киева отпали те территории, в которые он не посадил на княжение своих сыновей. Относительно некоторых земель мы знаем это наверняка: летописи сохранили нам имена самостоятельных князей Полоцка и Турова; сообщается в них об отпадении от Киева вятичей и радимичей. К 972 году единое Киевское государство распалось — и не только фактически, но и формально.

Из всех древнерусских земель этого времени нас, конечно, более всего будет интересовать Новгород, а точнее, судьба княжившего в Новгороде Владимира Святославича. Однако с сожалением приходится констатировать, что новгородский период биографии Владимира, вплоть до его бегства из города около 977 года, совершенно не освещен в древнерусских источниках.

Правда, существует один иностранный источник, в котором о Владимире — новгородском князе — рассказывается, и весьма подробно. Этот источник — скандинавская сага об Олаве Трюгтвасоне, норвежском короле (с 995 по 999 или 1000 год), который детские годы провел в Новгороде (или Хольмгарде, как его называли скандинавы{57}), при дворе «конунга Вальдамара» (князя Владимира).

Скандинавские саги — источник своеобразный, трудный для исследования, особенно когда речь в них идет о событиях ранних и происходивших за пределами Скандинавии. В таких случаях не приходится рассчитывать на какие-либо точные соответствия между содержанием саги и реальными историческими фактами. Разновременные события, сохранившиеся в памяти сказителей, переплетались друг с другом, происходило смещение пространственных и временных ориентиров. Как и в других памятниках литературного творчества, в действие приходили законы жанра — схожие ситуации сходно решались, поэтому одни и те же сюжеты кочевали из саги в сагу. И все же сага об Олаве — источник уникальный и бесценный для древней Руси{58}.

Олав, сын норвежского конунга Трюггви, был еще младенцем, когда после смерти отца ему пришлось бежать из Норвегии. Он был отправлен на Русь («в Гарды»), где в городе Новгороде (Хольмгарде) жил его родственник, брат его матери Сигурд. В пути на корабль, на котором плыл Олав, напали пираты-эсты, разбойничавшие в восточной части Балтийского моря. Олав попал на остров Эйсюслу (Сааремаа), где был продан в рабство («и взяли за него отличного козла», — замечает сага). Спустя шесть лет Сигурд, бывший «в великой чести» у конунга Хольмгарда, отправился в землю эстов для сбора ежегодной дани для конунга. (Это, заметим, древнейшее свидетельство распространения власти новгородского князя на Прибалтику и, в частности, на Эстонию.) Сигурд случайно встретился со своим племянником и сумел узнать его и выкупить у прежнего владельца. Так Олав попал в Новгород. По закону, принятому тогда на Руси, в землях, подвластных князю, не позволялось жить сыновьям правителей из других земель без особого на то разрешения. Поэтому Олав воспитывался втайне в доме Сигурда. Позже, однако, его тайна открылась.

Различные варианты записи саги по-разному рассказывают об обстоятельствах, при которых это произошло. По одной из версий, жене конунга Вальдамара Аллогии, «мудрейшей из женщин», стало известно, что в Гардах ощущается присутствие духов-хранителей некоего славного юноши, и она решила выяснить, кто же это. Княгиня попросила супруга созвать «тинг», то есть собрание свободных людей из всех подвластных ему областей. (Явление, безусловно, характерное для скандинавского, а не русского общества.) Люди, пришедшие отовсюду, встали в круг; княгиня подходила к каждому и пристально вглядывалась в глаза. Наконец, на третий день, она дошла до Олава и сразу же распознала его. Олав открыл свое происхождение, и после этого конунг и княгиня взяли его в свой дом и стали воспитывать как собственного сына{59}.

Другая версия еще более романтична. Однажды, в двенадцатилетнем возрасте, Олав встретил на новгородском Торгу (скандинавские саги сохранили древнерусское название главной торговой площади Новгорода) человека, когда-то, еще у эстов, убившего его воспитателя Торольва. Убийца, некий Клеркон, был узнан по топору, принадлежавшему Торольву. Олав выхватил топор из рук Клеркона и зарубил эста. Но тем самым он нарушил закон, согласно которому жизнь любого человека, пока он пребывал в Новгороде, считалась неприкосновенной. «В Хольмгарде была такая высокая неприкосновенность мира, — рассказывал об этом знаменитый исландский поэт-скальд XIII века Снорри Стурлусон, — что, по закону, следовало убить всякого, кто убьет неосужденного человека». По совету Сигурда, Олав бежал к княгине и рассказал ей всю правду о себе. Та приняла мальчика под свое покровительство и повелела созвать своих воинов в полном боевом вооружении. Они должны были преградить дорогу людям, бросившимся преследовать Олава. «Княгиня владела половиной дружины и содержала ее на собственные средства, для чего собирала налоги и подати, как только требовалось. Было так и у конунга Вальдимара, что княгиня владела не меньшей дружиной, чем конунг, и они постоянно соперничали из-за родовитых людей», — разъясняет Снорри Стурлусон, раскрывая нам чрезвычайно любопытную особенность взаимоотношений внутри княжеской семьи (хотя и неизвестно, какого времени). Между конунгом и княгиней разгорелся спор из-за Олава. Люди требовали выдачи юного убийцы. Однако конунг, не желая еще большего кровопролития, пошел на уступку своей супруге и назначил выкуп за убийство Клеркона. Княгиня заплатила выкуп. «С тех пор был Олав у княгини, и она его очень любила»{60}.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.