ПРИВЕРЖЕНЕЦ ТРАДИЦИЙ

ПРИВЕРЖЕНЕЦ ТРАДИЦИЙ

К 1800 году деятельность Скотта по подготовке баллад к изданию была в самом разгаре. С помощью высокоученого Ричарда Хибера и замечательного филолога-самоучки Джона Лейдена он собирал, читал, взвешивал, вел переписку и непрерывно копил сведения, необходимые для составления исторических и справочных комментариев и отсылок, которым предстояло украсить собрание. Первые два тома увидели свет в начале 1802 года, а третий — год спустя. «Предисловие», написанное Скоттом, завершается таким знаменательным абзацем:

«В Примечаниях и сопроводительных Рассуждениях я ставил перед собой задачу собрать воедино, не прилагая, возможно, должных усилий к тому, чтобы привести их в систему, разнообразные наблюдения касательно распространенных суеверий и исторических преданий, каковые, если их ныне оставить несобранными, скоро будут непременно и окончательно «позабыты. Этими стараниями, пусть они и ничтожны, я могу как-то послужить истории моей родной страны, чьи своеобычные нравы и облик день ото дня сливаются с нравами и обликом ее сестры и союзницы (Англии. — Перев.) и в них растворяются. И сколь бы незначительным ни представлялось сие подношение манам некогда гордого независимого королевства, я возлагаю его на их алтарь со смешанным чувством, которое не берусь описать».

Это смешанное чувство можно понять. Скотт поддерживал Унию 1707 года и наверняка подписался бы под доводами в ее защиту, которые приводит Никол Джарви в «Роб Рое»: в числе прочих коммерческих выгод Уния открыла перед купцами из Глазго английские колониальные рынки. Скотт, однако, сожалел об утраченной шотландской независимости и с благоговением относился ко всем сохранившимся установлениям, говорящим о том, что утрачена она не до конца. В то же время он горячо поддерживал Генри Дандеса, который фактически правил Шотландией от имени заседавшего в Вестминстере правительства и которого нынешние шотландские националисты числят в квислингах*. 86 И тем не менее в письме к мисс Клифейн от 13 июля 1813 года он открытым текстом заявлял о «верности» изгнанным и к тому времени давно сошедшим с политической арены Стюартам, хотя при этом и объяснял, что доводы рассудка вступают у него в противоречие с голосом сердца: «Я рад, что не жил в 1745 году. Как адвокат я бы не мог защищать законность притязаний Карла на трон; как священник я бы не мог за него молиться; но как солдат я бы непременно и вопреки всем доводам здравого смысла пошел за ним хоть на виселицу». Скотт немало содействовал извлечению на свет долго пролежавших под спудом регалий Шотландской короны, этих бессильных свидетельств о днях независимого Шотландского королевства; в то же время его стараниями было организовано посещение Шотландии Георгом IV в 1822 году — посещение, которое он пышно обставил и в ходе которого умудрился представить короля из Ганноверской династии, обряженного в шотландскую юбочку, как законного монарха горных кланов.

В 1806 году, как писал Кокберн, «виги с удивлением обнаружили, что оказались у власти», и Скотт, по словам Локхарта, опасался, что «новые правители государства склонны упразднить многие полезные установления». В Шотландии многие установления давно уже требовали реформ, но Скотт со своим шотландским патриотизмом с подозрением относился к реформам. Локхарт оставил запись об одном многозначительном случае:

«Когда в Юридической коллегии обсуждались некоторые из этих предложений (о введении новшеств в шотландское судопроизводство. — Д. Д.), он произнес самую длинную речь из всех, с какими выступал перед этим собранием; и несколько лиц, коим довелось ее слышать, уверяли меня, что ее напор и явленное в ней ораторское искусство застали врасплох даже тех, кто лучше всех знал Скотта. Когда собрание разошлось, он отправился на Замковую улицу по виадуку в обществе мистера Джеффри и другого знакомого из сторонников реформы, которые весьма лестно отозвались о выказанных им ораторских дарованиях и хотели поговорить о предмете обсуждения в шутливых тонах. Но они не подозревали, сколь глубоко затронуты его чувства. Он воскликнул: «Нет, нет — тут не до смеха; малопомалу вы и в самых благих намерениях будете все подрывать и портить, пока не исчезнет то, что делает Шотландию Шотландией». Сказав так, он отвернулся, чтобы скрыть волнение — но мистер Джеффри успел заметить, как по его щекам устремились слезы, — и постоял, уткнувшись лбом в стойку виадука, покамест не пришел в себя».

Непрерывность — прямая линия, связующая прошлое и настоящее, ощущение общности с ушедшими поколениями — вот что было главенствующим в чувствах Скотта. Но он все же понимал, что во многом и важном перемены не только необходимы, а и в высшей степени желательны. Дарси Лэтимер из романа «Редгонтлет», который постоянно высказывает мысли Скотта, да и вообще списан с автора, объясняет сестре, что через десять с лишним лет после разгрома восстания 1745 года бессмысленно ожидать, будто арендаторы лэрда-якобита «надумают снова подставить шеи под ленное ярмо, которое решительно сломил Закон 1748 года, упразднивший вассальную зависимость и родовую юрисдикцию». Закон о родовой юрисдикции, к которому Скотт относился с одобрением, урезал фактически неограниченную власть лендлордов Горной Шотландии над теми, кто проживал на их землях, и уничтожил тот самый патернализм, по смягченной разновидности которого вздыхал Скотт, пытавшийся на практике осуществить ее в Абботсфорде. Что до «верности» Скотта дому Стюартов, то в «Редгонтлете» верность делу Стюартов показана как изжившая себя и неуместная в реальном мире второй половины XVIII века сентиментальщина; «Редгонтлет» делает великим романом отчасти и то, что в нем Скотт сумел осудить якобитство, не преуменьшив при этом героической притягательности последнего. После любезного приема, оказанного ему Георгом IV, Скотт на страницах «Дневника» (20 октября 1826 года) полностью расписывается в лояльности к королю, отвечающему требованиям современности:

«Он (Георг IV. — Д. Д.) во многих отношениях являет собою образец британского монарха: мало расположен к правительственным нововведениям, разве что меняет министров, искренне, я полагаю, стремится к благу подданных, милостив к горемыкам, а в речах и осанке — „краса-король“ 87. Уверен, подобная личность подходит нам много скорее, нежели человек, жаждущий вести за собой армии или же постоянно впутываться в la grande politique 88».

Поэтому вполне естественно, что, возводя поэтический памятник более древнему, бурному и жестокому образу жизни, чем тот, который воцарился в современной ему Шотландии, Скотт говорил о своем «смешанном чувстве».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.