Колла-Микьери

Колла-Микьери

Тур проснулся от крика петуха. Затем он услышал пение соловья, а потом кукушку.

Он высунулся из палатки и поглядел на траву в свежей росе и ярко-голубое небо. Несколько дней он работал вместе с мастерами и, непривычный к физической работе после этой проклятой весны, чувствовал боль в каждой клеточке тела.

Он оделся и сел под миндальным деревом, чтобы писать письмо о том, как здесь хорошо и какая приятная погода в июне. Скоро придет женщина из деревни и принесет свежий хлеб, молоко и только что снесенные яйца. Пока он завтракал, при хорошей погоде он мог увидеть на горизонте Корсику или, если бы он повернулся, наслаждаться видом могучих гор внутренней части страны.

Тур уже влюбился в Колла-Микьери, место, где время остановилось, но история все же оставила свой след. В XII веке жители побережья подвергались все более частым нападениям пиратов. Чтобы спастись, они искали убежища повыше. Оттуда они могли заблаговременно увидеть пиратские суда, когда мачты показывались над горизонтом, к тому же на вершине крутого холма было удобнее защищаться. Знающие люди говорили, что маленькая деревенская церковь появилась в XVI веке, а самые старые дома, стоявшие до сих пор, построены в XVII-m.

Жители деревни по-прежнему рассказывали, как французский генерал по имени Наполеон Бонапарт приезжал сюда верхом, по пути к долинам Северной Италии, где он собирался дать бой австрийской армии. Они предложили ему еду и кров на ночь, и, прежде чем отправиться дальше на следующее утро, он оставил им свое седло в знак благодарности.

Рассказывали, что деревню однажды посетил папа римский. Когда тот самый Наполеон в 1804 году сам возложил на свою голову императорскую корону, там присутствовал Пий VII. По пути из Рима в столицу Франции он проезжал Колла-Микьери, и, сидя на своих носилках, благословлял народ. Над дверью церкви в память о том событии вырезана надпись.

В общем, как генерал, так и папа путешествовали вдоль Виа Аурелиа, дороги, которую римляне начали строить еще в 250 году до н. э. Веками дорога, в римской манере связывающая деревню за деревней на холмах, была единственным транспортным путем для тех, кто хотел пересечь страну Наполеон испытывал значительные трудности с транспортировкой пушек и другого тяжелого снаряжения по этой пересеченной местности, и он позже приказал построить новую Виа Аурелия внизу, вдоль берега. Это привело к тому, что транспорт со временем стал обходить Колла-Микьери, и старую римскую дорогу забросили. Из места, где путешественники останавливались, чтобы получить пищу и отдохнуть, деревня со временем превратилась в уголок, куда путешественники больше не заезжали. Колла-Микьери выпала из времени, и именно эта безвременность и окружавшая ее тишина привлекали Тура. К этой тишине он так долго стремился, она была нужна ему после трудных времен болезни и борьбы. В палатке перед домом, в которой он жил, потому что дом еще не был готов, его не могли найти по телефону, и журналисты не знали, где он находится.

Во время этого первого пребывания на собственной земле, длившегося четыре недели, он старался ни о чем не думать. Он махал молотком и топором в доме и в саду или отправлялся вместе с мастерами покупать строительные материалы. Во время этих путешествий за покупками он выглядывал нечто большее, чем камни и цемент. Чтобы все было как можно более естественным, он искал старинные окна и дверные ручки, и если он видел старинные предметы, то тут же их покупал{422}. На складе в порту Генуи он нашел одну доску из африканского дерева. Доска была семь метров длиной, почти метр шириной и восемь с половиной сантиметров толщиной. Из огромной деревянной штуковины без единой царапины он хотел сделать кухонный стол, письменный стол и столик для кофе. Когда эту доску начали рубить, он очень жалел, что топор не годится. Нет, ему нужен настоящий топор из Мустада, писал он Ивонн, «потому что те, что можно купить здесь, никуда не годятся»{423}.

Обновление. Тур и Ивонн начали серьезные восстановительные работы в Колла-Микьери. Новая каменная кладка на площади перед деревенской церковью

Время от времени он должен был по делам бывать в Алассио, который задыхался от транспорта, — его улочки строились с расчетом на лошадей и повозки. Он заметил, что в городе нет больших автомобилей, да и маленькие с трудом находили место для парковки. Наверное, мысль об оставленном на Майорстувейен, 8, бьюике заставила его подумать: «Другое дело, что нам совершенно точно придется купить себе маленькую итальянскую спортивную машинку с открытым верхом, только они здесь пригодны и уместны»{424}.

С тех пор как Тур в девятнадцать лет покинул родной город Ларвик, чтобы учиться в Университете Осло, он так часто менял места пребывания, что потерял свои корни. Только когда он «жил как человек природы на Фату-Хиве», он чувствовал себя в своей тарелке. Везде, куда бы он ни приезжал, он спустя некоторое время начинал скучать, в тропиках — по норвежским горам, в горах — по южноокеанскому изобилию и плодородию. Насчет Колла-Микьери он понял, что тут и останется. Природа не могла быть «более норвежской, здесь были кусты можжевельника, и ели, и такие же цветы, как и дома, здесь кукует кукушка, здесь дрозды и скворцы»{425}.

Но не только красота природы затронула его душу, люди имели такое же значение. «Они простые люди, здешние крестьяне, но сильные и умные, и они владеют сокровищем тысячелетней традиции строительства. Они избежали поисков пути назад, к природе, потому что никогда от нее не отдалялись»{426}.

«Потому что они никогда от нее не отдалялись». Люди в Колла-Микьери смогли то, что ему самому не удавалось, ни ему, ни обществу, продуктом которого он был. Но он, по крайней мере, однажды попробовал, когда уехал на Фату-Хиву, пытаясь вернуться к природе. Теперь Колла-Микьери давала ему новый шанс. Возделывая землю, он собирался обеспечивать себя пищей, которую они будут есть, и вино, которое он будет пить, хотел «помочь приручить природу, а не портить ее»{427}.

Однако его ждали и другие заботы, кроме крестьянского труда. В сентябре он полетел в Нью-Йорк на презентацию американского издания «Аку-аку». Успех книги о путешествии на «Кон-Тики» еще не забыли, интерес среди журналистов был велик, и Тур Хейердал давал интервью газетам, радио и телевидению. «Аку-аку» была выбрана книгой месяца и быстро вошла в список бестселлеров.

В Стокгольме Олле Нордемар из студии «Артфильм» сидел в монтажной. Десять лет назад он приложил руку к монтажу оскароносного фильма о «Кон-Тики», и вот теперь Тур доверил ему работу по редактированию фильма об острове Пасхи. Фотограф экспедиции Петтер Шервен привез километры пленки, которая не всегда отличалась хорошим техническим качеством, и работа была трудная и кропотливая. Верный своим привычкам, Тур следил за ходом работы, и визиты в шведскую столицу постепенно участились.

В Музее «Кон-Тики» его ждала еще одна работа, требующая времени. Несмотря на прохладное отношение коллег к научной ценности тысячи пещерных фигурок с острова Пасхи, Тур хотел поместить их в окончательный отчет экспедиции. Поэтому он взялся за систематизацию коллекции и описывал ее фигурку за фигуркой.

1958 год стал богатым на события, в хорошем и в плохом смысле. Серьезная болезнь и острые дебаты в норвежской прессе оставили болезненные следы. Покупкой Колла-Микьери он смог компенсировать значительную часть этой боли, но радость быть новоиспеченным владельцем виноградников и оливковых рощ омрачалась тем, что научная работа — настоящая отрада его души — не продвигалась. Как он торопился с окончанием «Американских индейцев в Тихом океане», так же ему пришлось спешить с подготовкой в печать монографии об острове Пасхи. Он надеялся, что первая часть труда будет готова в 1959 году, через три года после завершения экспедиции. Однако у археологов было много дел, когда они вернулись в свои университеты, и этой цели достичь не удалось. Кроме нападок Арне Мартина Клаузена и Хеннинга Сивертса на него, как обычно, в ожидании научного отчета напустились и другие противники. Но для Тура Хейердала дело было не только в признании теории миграции.

На этот раз речь шла о подлинном признании его в качестве ученого. Его жажда признания не иссякала.

В конце года возникла одна проблема, далекая от науки. Еще до поездки на остров Пасхи он беспокоился о делах своего младшего сына Бамсе. Об этом он решил поговорить с Лив.

Дом в Колла-Микьери был готов к заселению в ноябре — достаточно времени, для того чтобы Тур, Ивонн и две дочери смогли украсить свой новый дом к Рождеству. Тур очень ждал этот праздник, потому что и Typ-младший, и Бамсе должны были приехать в гости.

У Тура в кои-то веки появилось время для долгих разговоров, и в рождественские праздники он узнал многое о своих мальчиках. Когда они после Нового года отправились домой в Норвегию, то оставили после себя «большую пустоту»{428}.

Typ-младший удивил отца тем, что хочет быть земледельцем и размышляет о том, чтобы получить сельскохозяйственное образование в Италии и обосноваться здесь. Менее удивительным было то, что Бамсе, после пребывания на африканской ферме у дяди Якоба, страстно желал того же. Он хотел вернуться в Кению, но сначала намеревался попробовать себя на заочных курсах по сельскому хозяйству, чтобы посмотреть, подойдет ли ему эта наука. Отец не особенно верил, что он с этим справится, учитывая, какие он имел до сих пор отвратительные результаты в учебе. Пытаясь призвать его к порядку, Тур отправил сына в пансион в Англию. Но отчеты оттуда показывали, что дела шли не особенно хорошо. Всему виной был не недостаток ума, но недостаток прилежания. Бамсе открыто признавал, что он не принимал учебу всерьез{429}.

Однако, несмотря на все это, Тур мог порадоваться значительным улучшениям в поведении Бамсе. Волосы были причесаны, одежда опрятная. Он больше не общался с сомнительными уличными компаниями, членом которых он одно время был в Осло. Он говорил по большей части открыто и разумно, и Тур уже не мог вспомнить, когда последний раз им было так хорошо вместе. «Но, — писал он Лив, — меня очень беспокоит одна вещь, и это отсутствие у него уважения к деньгам. У него есть все, чтобы стать настоящим плейбоем»{430}.

Он заметил это сам и получил донесения о том же из школы в Англии. «Я никогда не видел, чтобы молодые люди так сорили деньгами, как Бамсе, совсем не думая о том, с каким трудом они даются. Может, он не беспокоится, потому что мы богаты?»

Чтобы проиллюстрировать, что он имел в виду, он рассказал Лив одну историю, глубоко возмутившую его. Бамсе поехал в Колла-Микьери через Лондон. Туру требовалось немного наличных денег к Рождеству, и, чтобы избежать проблем, связанных с валютой и налогами, он попросил своего английского издателя передать Бамсе фунты в размере, эквивалентном 1200 норвежским кронам. Радостный и довольный, сын приехал в Колла-Микьери, но ни словом не обмолвился о деньгах. Когда Тур спросил о них, Бамсе удивленно ответил, что думал, будто они предназначались ему, и за те два дня, что он провел в Лондоне, он потратил их, живя в отеле «Амбассадор» и посылая подарки друзьям.

Тур принял объяснение, будто Бамсе думал, что деньги предназначались ему. Может быть, издатель был недостаточно ясен, когда говорил, что деньги предназначаются отцу. Но, в любом случае, как он смог спустить такую сумму и даже не сказать спасибо?

Да, он был избалован. Это касалось не только денег, но и авиабилетов в то время, когда лишь немногие могли себе позволить летать. Бамсе постоянно путешествовал — часто летал в Африку, Южную Европу, Америку, и Тур боялся, что Бамсе станет считать перелет вполне естественным делом.

Африка. Бамсе нравилось на африканской ферме дяди Якоба, и он скучал по Африке

Тур признавал свою вину. «Я действительно пробовал не баловать его». Но он возлагал часть ответственности и на Лив. «Он слишком легко может нами играть». Поэтому он настойчиво попросил ее сотрудничать с ним, чтобы направить мальчика в правильное русло{431}. «Мы должны вести себя так, чтобы он обрел уверенность в себе и собственных силах и не привыкал перекладывать все на плечи богатых родителей»{432}.

Хотя у него не было таких же претензий к Туру-младшему, отец думал и о нем. Старший сын учился в военной школе и собирался остаться там, когда он вернулся домой. Бамсе должен был пойти в армию. Как солдату, ему полагалось содержание в 4 кроны в день, и Тур убеждал Лив, как важно, чтобы он не получал больше, чем его сослуживцы. В противном случае «мы отнимем у них силу и способность, которые им потребуются в борьбе за продвижение в жизни»{433}.

Несмотря на свой неприятный опыт с армией, он не отрицал возможности, что жизнь в казарме может научить Бамсе уму-разуму, да, такие надежды возлагал он «ради такого случая» на армию{434}.

Такие же надежды питала и Лив, тоже волновавшаяся о Бамсе. Как и Тур, она видела, каким лентяем он может быть{435}. Но она не согласилась, что они избаловали его авиабилетами «в любой конец». Мальчик ведь хочет увидеть своих родителей, конечно же, ему хочется видеть их в Норвегии, но как ему это сделать, если они живут за границей? «У него вовсе нет такой же тяги к путешествиям и приключениям, как у тебя, Тура и меня», — писала она ему в ответ{436}.

Она просила Тура помнить о том, что «за всеми его эскападами, которые выводят нас из себя, кроется несчастный мальчик. Он ужасно недоволен жизнью и собой». Она утешала себя тем, что они с Пебблом приедут весной в Норвегию и на этот раз останутся там на целый год. Она надеялась, что Тур тоже сможет приехать на север, чтобы у них была возможность поговорить{437}.

Но, пока они не зашли так далеко, она хотела уладить одно недоразумение. «Ты всегда говоришь, будто мы богаты, — писала она Туру. — Правда заключается в том, что мы с Пебблом вовсе не богаты». Это она дала понять и Бамсе, чтобы он не думал, что «тут имеется бездонная бочка, из которой он может черпать». Она не отрицала, что однажды они с Пебблом будут богаты, когда Пеббл унаследует свою часть отцовского состояния. «Но в остальном отец Пеббла верен принципу не баловать своих детей, что, конечно же, послужило им всем на пользу»{438}.

22 января 1959 года, двенадцать дней спустя после отъезда Бамсе домой из Колла-Микьери, Тур открыл конверт из английской школы. Он сел, уставившись на письмо. Затем он вложил лист в пишущую машинку: «Дорогой Бамсе! Я был сегодня шокирован, когда получил результаты твоих экзаменов. Ты завалил по всем предметам!»

В остальной части письма отец решил без обиняков выяснить отношения. «Я помогал тебе то с одной школой, то с другой, а ты полагаешь, что все в жизни дается бесплатно. Ты был абсолютно равнодушен к своему собственному будущему, чему я нахожу только одно объяснение: ты считаешь, что все должны работать на тебя всю оставшуюся жизнь, так что тебе не о чем беспокоиться, в отличие от других, у кого нет богатых родителей. Но если ты считаешь так, то ты полностью ошибаешься. Я готов тебе помогать во всем, но я не хочу, чтобы ты рос плейбоем. Я полностью уважаю твой выбор — хочешь ты быть земледельцем, или фермером, да, или автослесарем, или кем угодно, но ты не должен больше рассчитывать, что я по-прежнему буду содержать тебя, пока ты сам не встанешь на ноги». Для Лив он смягчил выражения в отношении сына и писал почти примирительно: «Ты только так не расстраивайся из-за Бамсе, мальчик достаточно умен, чтобы исправиться, только мы потуже затянем удила…»

Лив тоже не обрадовали результаты экзаменов. Тем не менее она не видела причин, чтобы бросаться на Бамсе. «Должно быть, — считала она, — даже и в нашем атомном мире возможно жить счастливо без всех этих школ».

Но, если быть честной, она не верила, что Бамсе «испытывает особый оптимизм по поводу своих способностей». То, что ему в первую очередь нужно, — это «поддержка в том, чтобы он нашел что-то для себя подходящее»{439}.

За переезд в США Лив пришлось заплатить большую цену. Она очень скучала по сыновьям и «огорчалась, что они так редко видятся»{440}. Но теперь, когда ей удалось устроить так, что она и Пеббл будут жить в Норвегии целый год, она была «безумно рада», особенно потому, что наконец у нее будет время на мальчиков{441}. Она хотела попробовать уговорить Бамсе продолжать учебу либо в торговом, либо, даже лучше, в реальном училище{442}.

В немалой степени благодаря тому, что он хорошо говорил по-английски после пребывания в Африке и Англии, Бамсе получил в армии отличное место. Он избежал школы призывников, марш-бросков и чистки сапог. Не попал под командование задиристых сержантов. Его направили в штаб НАТО в Колсосе в районе Бэрум, где служба носила во многом гражданский характер. Это означало, что он мог жить «дома», у Лив и Пеббл, которые по приезде нашли себе в Осло квартиру. Это способствовало и тому, что Бамсе задумался об учебе, и он начал учиться торговому делу.

Братско-сестринская любовь. Typ-младший и Бамсе с нежностью отнеслись к появлению сестер. Здесь они играют с Аннетте

Лив удивлялась, насколько хорошо он писал по-норвежски, хотя много лет не ходил в Норвегии в школу. Бамсе никогда особенно не писал писем, но теперь он начал писать отцу в Италию. Он отдавал письма матери, которая опускала их в почтовый ящик. Но, когда Бамсе не получил ответа, Лив сама взялась за перо. После нескольких вступительных предложений о торговом курсе Бамсе и его успехах в норвежском языке, она перешла к делу: «А вообще он сейчас очень расстроен, потому что ты ему не пишешь. […] Он будет благодарен тебе сейчас лишь за несколько слов. Ты не понимаешь, как он привязан к тебе. Кроме того, ты не послал карманных денег, обещанных ему, если он будет писать, и которые ему нужны, потому что он тратит на трамвай почти сто крон в месяц. Я дала ему эти деньги на трамвай, но думаю, Бамсе не все равно, что они — от Пеббла»{443}.

Если 1958 год был своего рода annus horribilis[9] для Тура Хейердала, то 1959-й стал гораздо лучше. Все лето он убирал и поливал в Колла-Микьери. Он купил еще земли и начал работы по строительству стены из природного камня в километр длиной вокруг своей усадьбы. Для этой работы он нанял «одного старика» и трех его сыновей, которые работали «за гроши»{444}.

Аннетте, Мариан и Хелен Элизабет (или Беттина, как ее называли) катаются верхом на муле по кличке «Мора». Ивонн стоит рядом. На заднем плане рабочая башня Тура

В паре сотен метров от главного дома в Колла-Микьери стояла башня, которую раньше использовали для охоты. Тесная винтовая лестница вела наверх, и там Тур устроил себе кабинет. Его размеры составили три с половиной на три с половиной метра, там было два окна. Из одного он мог глядеть на Средиземное море, из другого — на главный дом и сад. На одной из стен он поместил школьную карту, показывающую весь Тихий океан. На противоположной — карты Европы, Северной Африки и Ближнего Востока.

Уже с первыми лучами солнца он сидел в своей башне. Когда становилось темно, он откладывал ручку. Он не любил работать при искусственном освещении, боясь навредить глазам.

Монография об экспедиции на остров Пасхи начинала принимать некую форму. Он сам написал основную главу и отвечал за остальное содержание вместе с еще одним редактором, Эдвином Н. Фердоном, одним из археологов, работавших с ним на острове Пасхи. В Стогкольме «Артфильм» завершал работу над фильмом, который получил название «Аку-аку»; премьера должна была состояться в Осло в начале 1960 года. Олле приехал в Колла-Микьери, и Тур отправился в Стокгольм для последней отладки.

Год благословил его и Ивонн дочерью номер три. Ее крестили в морской церкви в Генуе и дали имя Хелене Элизабет.

Но мир оказался недолговременным. Такое нередко случалось в жизни Тура Хейердала. В последний раз двое норвежских ученых выпустили по нему залп.

Теперь за кулисами стоял американский исследователь и ждал своей очереди.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.