Пять лет, потерянных для биографов

Пять лет, потерянных для биографов

Пять лет жизни Жюля Верна после женитьбы – самые трудные для биографа.

Неверно было бы утверждать, что они бедны внешними происшествиями. Нет, событий здесь достаточно, может быть, даже больше, чем в предыдущий период, но они как-то отступают на второй план перед более крупными внутренними конфликтами, перед могучим поздним соревнованием этого своеобразного ума.

Как часто биограф, замечающий только мелочи, выискивающий только факты биографии человека и не видящий великого труда писателя, собравший, казалось бы, все крохи, оставшиеся от жизненного пира какого-нибудь знаменитого человека, останавливается в недоумении перед рождением шедевра, перед подвигом ума, похожим на ослепительную вспышку никем не ожидаемого взрыва! До этого где-то под землей тлел бикфордов шнур, таился взведенный на боевую готовность взрыватель, но кто теперь по их обугленным остаткам, разлетевшимся, как брызги, восстановит всю историю этого события?

Разве мало мальчиков, родившихся на острове Фейдо, бродило в детстве по Кэ де ля Фосс, мечтало о море и дальних странствованиях, а затем уезжало в Париж изучать юриспруденцию! Но Жюлем Верном, мечтателем и путешественником в неизвестное, стал только один.

Биография писателя, художника, музыканта, ученого состоит из его произведений, его трудов. Но в эти решающие пять лет Жюль Верн не написал почти ничего и, во всяком случае, ничего, стоящего внимания. Тем не менее уже в эту эпоху его биография формируется не мелочами его парижского уединения, но событиями всего мира, так как он из легкомысленного столичного бульвардье уже превращается в человека, видящего сразу весь мир, во всех его звеньях.

Перед нами портрет Жюля Верна в тридцать лет. Он бесспорно красив – той красотой XIX века, что неотделима от длинных сюртуков, цветных жилетов, клетчатых панталон и касторовых шляп. Светлая пышная борода скрывает подбородок, но линия носа и особенно лба очерчена резко и мужественно, руки его, наоборот, женственны: с длинными тонкими пальцами. Он сидит в свободной позе, легко подперев голову рукой, взор его устремлен вдаль. Но и поза эта принадлежит его веку: так снимался Виктор Гюго, таким остался в нашей памяти Миклухо-Маклай. Напрасно мы будем искать в этом портрете, как, впрочем, и в биографии Жюля Верна, то неповторимое, что сделало его бессмертным.

Новая жизнь, собственно говоря, была продолжением прежней, так как Жюль Верн, женившись, не переменил привычек и даже квартиры. Две комнаты на самом верхнем этаже дома № l8 по бульвару Бон Нувелль, которые вот уже шесть лет он занимал вместе с Иньяром, стали семейной квартирой супругов Верн. Иньяр был выселен, но переехал всего лишь на другой этаж. Вслед за устройством жилища был раз навсегда заведен порядок, который Жюль Верн соблюдал с педантичностью, вероятно, восхитившей бы его отца.

Молодой «финансист» вставал в пять часов утра – и зимой и летом, завтракал небольшим количеством фруктов и чашкой шоколада и садился за письменный стол. В эти утренние часы он был только писателем, автором ненаписанного «романа о науке», и никакая посторонняя мысль не смела отвлекать его от любимого труда.

Онорина появлялась около восьми часов. Жюль слышал, как она хлопотала в крохотной кухне, и, наконец, в девять часов, как результат ее трудов, в маленькой столовой – она же рабочий кабинет – появлялся завтрак. И Жюль Верн садился за стол с приятным ощущением четырех рабочих часов за спиной.

Завтрак и тщательный туалет занимали почти час. Это было время отдыха, час веселой болтовни, обсуждение событий дня, о которых сообщали газеты, и рабочих планов. За несколько минут до десяти молодой писатель, успевший превратиться в финансиста, брал шляпу, чтобы с последним ударом часов появиться на бирже.

Долгий день на бирже был полон отголосков событий, происходящих во всем мире. Не шум Парижа, а гул земного шара наполнял первое время сны Жюля Верна… или лишал его сна. В 1857 году во Франции и во всей Европе разразился экономический кризис, отразившийся на настроениях рабочих и ремесленников и совпавший с первыми успехами республиканской оппозиции. В том же году в Индии вспыхнуло восстание против английского владычества. На Дальнем Востоке началась опиумная война против Китая, которую Англия вела при поддержке Франции. Все эти события отражались на курсе ценных бумаг и оценивались в цифрах, как сила морских бурь определяется в баллах. Жюль Верн должен был следить за колебаниями ценных бумаг, всегда быть в курсе состояния любого иностранного казначейства, знать прибыли промышленности, железных дорог, торгового флота… Был ли Жюль Верн хорошим финансистом? Мы этого не знаем, но, во всяком случае, научиться на бирже он мог многому: он почти воочию видел бушующую жизнь не только Франции, но и всего мира.

Но и здесь, в суматохе и шуме биржи, существовал уголок, где можно было узнать последние литературные новости или просто перекинуться шуткой с приятелем. В краткие минуты отдыха несколько «эмигрантов из литературы и театра», как они себя называли, нашедших себе пристанище на бирже, собирались справа от колоннады. Часто сюда заглядывал Шарль Валлю, глава не слишком процветающего журнала «Семейный музей», где печатались первые рассказы Жюля Верна, и Филипп Жилль, секретарь Лирического театра. И, конечно, вождем этих сборищ был Жюль Верн.

Короткие вечера, которые Жюль всегда проводил дома, также были посвящены работе или чтению. Только воскресенья были неприкосновенными, и Жюль и Онорина проводили их в Зоологическом саду, в Аквариуме или, запасшись бутербродами и жареными каштанами, отправлялись на загородный пикник.

Новый 1858 год принес новые события: покушение Орсини на жизнь Наполеона III. Итальянский патриот, мстя за подавление революции в Италии, бросил бомбу под колеса кареты императора, когда тот подъезжал к театру. Наполеоновский министр внутренних дел генерал Эспинас в ответ на это разослал в каждый департамент «план»: сколько каждый префект должен арестовать человек по этому делу.

В том же году, в угоду крупным банкирам и промышленникам, а также в интересах военщины, жаждущей славы и доблести, император организовал жестокую экспедицию в Индо-Китай. Аннам и Кохинхина – две провинции страны, которую мы сейчас именуем Вьетнам, – были завоеваны без всякого внешнего повода и причины: просто по праву завоевания. И, наконец, в Китае продолжала свирепствовать «опиумная война».

Опиум, страшный яд, медленно убивающий человека, лишая его памяти, способностей и энергии, был запрещен в Китае. Однако англичане, разводившие опиумный мак в Индии, навязали Китаю войну, добиваясь разрешения торговли этим смертельным наркотиком. В самом конце к этой войне присоединился Наполеон, мечтавший о легкой экспедиции в «варварские страны». В 1858 году англо-французский корпус вступил в Кантон.

Битва в Индии не затихала, – наоборот, она принимала ожесточенный характер. «За каждую разрушенную христианскую церковь – сравнять с землей сто индусских храмов, – писал лондонский „Таймс“, – за каждого убитого европейца – предать мучительной казни тысячи повстанцев, не щадя стариков, женщин и детей…»

В апреле война вспыхнула в самой Европе: выдавая себя за друга угнетенных национальностей, Наполеон напал на Австрию с целью завладеть Италией.

Все лето биржу трясло, как в лихорадке, и Жюлю Верну пришлось даже на время изменить свой распорядок дня, так как он иногда целыми ночами просиживал в конторе Эггли. Наконец наступил кризис болезни Европы, завершившийся миром, заключенным в Виллафранке. Одиннадцатого июня Жюль Верн неожиданно увидел себя совершенно свободным, по крайней мере, на месяц: зеленые жалюзи в доме № 72 по Прованской улице были закрыты наглухо, и дверь заперта на замок – на бирже царил мертвый штиль.

Детская мечта о путешествиях, казалось, уснувшая навсегда, последние годы почти не тревожила Жюля Верна, погруженного в тайны электричества, исследующего в воображении другие планеты солнечной системы, странствующего по всему миру, не выходя из своего кабинета. Но неожиданно судьба, так часто посылающая нам слишком запоздалое исполнение наших желаний, вновь разбудила в нем этот юношеский жар, тлеющий под остывшими углями.

Альфред Иньяр, агент пароходной компании в Сен-Назере, предложил своему брату Аристиду, а также Жюлю Верну, его неразлучному другу, бесплатное путешествие в Шотландию. Пароход компании должен был посетить Ливерпуль, Гебридские острова, надолго задержаться в Эдинбурге и на обратном пути взять груз в Лондоне. Плавание по трем морям и через три пролива, вокруг всего Великобританского острова! Пожалуй, это стоило путешествия в Мексику, полета на аэростате или экспедиции в Арктику, совершенных в воображении и ставших темами его первых рассказов.

– А Онорина? – спросил Иньяр.

– О, она поймет!..

Верная жена, заперев парижскую квартиру, отправилась в Амьен навестить своих дочерей, живших на попечении стариков де Виан, ее родителей, а друзья, словно летящие с попутным ветром, выехали на юг. Двадцать пятого июля Жюль Верн проездом побывал в Нанте. «Жюль был здесь, обезумевший от радости», – записала в дневнике его мать. И, – наконец-то! – он увидел открытое море, океан, и увидел не как мечту, встающую на горизонте, но с палубы настоящего корабля.

Бурное Бискайское море было по-летнему великолепным. Жюль больше половины времени проводил не на палубе, с пассажирами, а внизу, с командой. Он задавал офицерам и матросам один вопрос за другим. В какое время года бывают на Ла-Манше бури? Плавал ли кто-нибудь из экипажа в открытом океане? А в Арктике? Нападают ли киты на большие суда? Узнав, что одному седобородому матросу «посчастливилось» потерпеть кораблекрушение; Жюль весь день ходил за ним с карандашом и записной книжкой. Где это произошло? От какой причины погиб корабль? Каким образом людям удалось достигнуть земли? О чем думаешь, когда считаешь себя погибшим?

Шотландия, страна Оссиана и Вальтера Скотта… Казалось бы, Жюль Верн должен был чувствовать себя как поэт, попавший на родину своей мечты.

Однако Иньяр был очень удивлен, когда увидел, что его друг интересуется не средневековыми замками и старинными легендами, а угольными и железорудными копями Ланарка и ткацкими фабриками Глазго. На обратном пути они несколько дней пробыли в Лондоне. Записная книжка Жюля была переполнена заметками и очерками. Больше всего его поразили верфи Темзы и строящийся там корабль «Грейт Истерн» – величайшее судно мира. «Когда-нибудь я совершу путешествие на нем», – написал он жене.

Никогда еще Жюлю Верну не работалось так хорошо, как в ту осень. После небольшого перерыва он снова начал писать. Правда, это были безделушки, которым он сам не придавал большого значения. Шутя, он сам подчеркивал два пути, по которым одновременно шло его творчество. В своем «кабинете» он поставил секретер с двумя ящиками: один «для ученых трудов», другой – «для комедий». За зиму в одном ящике появилось две статьи: очерк о творчестве Эдгара По и заметки об аэростатах. В другой ящик Жюль Верн положил оперетту «Гостиница в Арденнах», написанную совместно с неизменным Иньяром, и фарс «Мсье Шимпанзе».

После пяти лет перерыва Жюль Верн снова возвращался к литературе – так, по крайней мере, думали его друзья, – и это было почти событием в том маленьком литературно-театральном мирке, центр которого составляли «одиннадцать холостяков». Исчезновение и неожиданное возвращение сделали Жюля Верна модным, превратили его едва ли не в литературного мэтра. Карвальо, директор Лирического театра, требовал новой оперетты Верна и Иньяра. «Буфф» и «Водевиль» засылали к колоннаде биржи своих представителей. И в 1860 году Жюль Верн должен был, кроме основных своих занятий – биржи, науки и литературы, – успевать еще на репетиции своих пьес, которые ставились почти одновременно: «Гостиница» в Лирическом театре и «Шимпанзе» в «Буффе», где оркестром дирижировал молодой и популярный музыкант Жак Оффенбах. Для старых друзей, веривших в Верна-драматурга, это лето было его торжеством.

Осенью, буквально в несколько дней, Жюль Верн вместе с Шарлем Валлю написал комедию «Одиннадцать дней осады». Это была последняя юношеская пьеса Жюля Верна, и поэтому можно подвести итоги и сказать откровенно: она была столь же бледной, лишенной характеров и исполненной общих мест, как и все его драматические произведения… и так же нравилась «одиннадцати холостякам», и так же к ней был равнодушен ее автор.

Он имел право быть равнодушным: именно к этому времени окончательно сформировались идея и план его «романа о науке». Пятилетний курс его последнего ученичества был завершен.

Он перечитывал Эдгара По, идеи которого так часто совпадали с его собственными, особенно его «Утку о баллоне», которая пятнадцать лет назад взволновала всю Европу, попавшую в плен к безукоризненному рассказчику и всерьез поверившую, что трансатлантический перелет на воздушном шаре действительно совершен. «Я не рассчитываю отчалить на моем баллоне в ближайшие месяцы, – писал Жюль Верн отцу в феврале l86l года. – Этот аэростат еще должен быть снабжен безупречными механизмами…»

Он был в расцвете сил, но не торопился выступать со своим первым настоящим романом. Мир вокруг него также был в расцвете, и казалось, что прогресс и дальше будет вести человечество к счастью и свободе (именно такова была фразеология XIX века, и тогда эти слова казались почти огненными). Италия была объединена и освобождена от иноземного ига, в России было отменено крепостное право, в Соединенных Штатах началась война за освобождение черных невольников. Во Франции Наполеон объявил о новой эре «либеральной империи». Чтобы ослабить нарастающее недовольство, он пошел на некоторые уступки либеральной оппозиции. Он заигрывал с рабочими, пропагандировал «союз» между рабочим классом и правительством, обещая изыскать средства для разрешения социальных вопросов, и даже послал делегацию французских рабочих на международную выставку в Лондоне. Все это наполняло сердца всех прекраснодушных либералов энтузиазмом. Ленуар сконструировал первый двигатель, действующий сжатым воздухом: появилась первая, практически применимая динамомашина «Альянс», что было преддверием грядущего века электричества, и, наконец, Фердинанд Лессепс приступил к сооружению Суэцкого канала – величайшего инженерного сооружения XIX века.

Премьера комедии «Одиннадцать дней осады» состоялась в театре «Водевиль» 1 июня l86l года. Тотчас же после нее Жюль Верн выехал в Прованс, где собралась вся большая семья Вернов, чтобы провести там лето, но его отдых был нарушен письмом Иньяра.

Новое предложение его старшего брата Альфреда было еще белее соблазнительным. Правда, на этот раз агент не мог устроить Аристида и его друга на пассажирское судно, но маленький угольщик, на котором была одна незанятая каюта, отправлялся в плавание на целых три месяца. Он должен был посетить множество мелких портов Норвегии, Швеции и Дании.

Скандинавские страны всегда привлекали Жюля Верна. Он любил читать о плаваниях норманнов, побывавших в Северной Америке за пять столетий до Колумба, интересовался географией севера, мечтал о плавании к Северному полюсу. И, несмотря на то, что Онорина ждала ребенка, он принял заманчивое предложение.

15 июня маленькое суденышко, казалось, до самых мачт нагруженное углем, отплыло из Сен-Назера. Как зачарованные, друзья любовались берегами Скандинавии, изрезанными глубокими фиордами, восхищались холодными островами, омываемыми печальным морем. Невольно в воображении вставала Исландия, остров огня и льда, родина первых открывателей Америки… Подножья гор, выбегающих к самому берегу, были подернуты мягкой дымкой зелени, потемнее там, где сосны и ели, и серовато-зеленой там, где березы. Дома каждой деревни были выкрашены в какую-нибудь одну краску: зеленую, розовую, желтую, яркокрасную. Крыши из березовой дранки, проложенной дерном, цвели, как крошечные луга… Это был Телемарк – захолустье Норвегии, но для Жюля Верна этот край был как бы всем миром, увиденным через «беконовский кристалл» – волшебное стекло средневековых алхимиков, – сквозь который можно видеть одновременно все края света. Здесь были горы и глетчеры, как в Швейцарии, грандиозные водопады, как в Америке; крестьяне были одеты в национальные костюмы былых веков, совсем как в Голландии… И, главное, как бы ни мелькали эти пестрые картины, всегда неизменным оставалось море, которое гудело, и ревело, и лизало борта корабля…

Но закончить это путешествие Жюлю Верну не удалось. В Копенгагене друзья расстались: Иньяр, работавший в это время над оперой «Гамлет», отправился осматривать Эльсинор, легендарный замок датских королей, а Жюль на пассажирском пакетботе возвратился во Францию.

3 августа l861 года у Онорины родился сын, получивший имя Мишель Жюль. Ему суждено было остаться единственным ребенком Жюля Верна.

Отец! Глава семьи! Неужели он не думал о своих новых обязанностях, о новой квартире, о дополнительном заработке? Нет, пристанище на бульваре Бон Нувелль, где он обитал больше десяти лет, вполне его устраивало. А деньги? Он не искал их, он даже отказывался от театральных заказов: ни одной новой пьесы не появлялось больше в ящике его стола, предназначенном для «безделок». Зато лист за листом ложились в другой ящик. Это был «роман о науке», созревавший так долго. Аэростат уже был оборудован совершенными механизмами и готовился к отлету.

Конечно, нет ничего удивительного в том, что именно в эту зиму в маленькой квартирке время от времени появлялись новые люди. Чаще всего они пролетали сквозь крохотную столовую, как метеоры, но иногда они оседали в ней более прочно, словно путешественники, осматривающие какой-либо пункт, отмеченный в путеводителе Кука тремя крестиками. Особенно запомнились Онорине двое. Альфред де Бреа, бретонец, земляк Жюля Верна, утопая в облаках дыма, любил пространно разглагольствовать об Индии, где он прожил несколько лет. Другой имел несколько имен и, казалось, несколько лиц. Когда он появлялся в доме на бульваре Бон Нувелль, то казалось, что в маленьких комнатках бушует ветер. Его жизнь была еще более необычайной, чем его неправдоподобные рассказы. О нем стоило написать книгу или сделать его героем романа. Его настоящим именем было Феликс Турнашон, но весь Париж знал его под именем Надара.

Его большая голова с целой копной рыжих волос напоминала львиную… или голову Александра Дюма. Широкое лицо со щетинистыми усами и пучками рыжих волос, с круглыми с фосфорическим блеском глазами довершало его сходство с хищником кошачьей породы – ягуаром или леопардом. Высокий, умный лоб весь был изборожден морщинами, что говорило о постоянной напряженной работе мысли. Бывший секретарь Лессепса, талантливый художник-карикатурист, прославленный фотограф, превративший новорожденную фотографию в подлинное искусство, он готов был бросить любое дело, чтобы очертя голову ринуться на поиски необычайного, фантазия у него работала беспрерывно, увлекая его в самые отчаянные предприятия. Он смотрел на все особенными глазами, видел все в особенном, фантастическом свете. Жажда деятельности была в нем неутомимой, так как он не мог, да и не хотел укладываться в рамки обыденной жизни.

В этот год Надар увлекался аэронавтикой, мечтал о воздушном шаре, состоящем из двух баллонов, помещенных один в другой, шаре-гиганте, объемом в двести тысяч кубических футов. В этот год Жюль Верн заканчивал свой роман, задуманный уже давно «роман о науке», героем которого был шар-гигант, состоящий из двух баллонов, находящихся один в другом, и с удивительным приспособлением, составляющим секрет автора… Знакомился ли Надар с рукописью Жюля Верна? Мы не знаем этого. Но бесспорно, что между кабинетиком писателя в доме на бульваре Бон Нувелль и квартирой авиатора на улице Дофина существовала тесная связь.

Бреа или Надар – кто, точно не установлено, об этом до сих пор спорят биографы, – познакомил Жюля Верна с Жюлем Этсель.